Фелисада

Когда дверь в очередной раз открылась и внутрь полетела пища, он не бросился к хлебу. Он шагнул к открытому проёму и уставился на конвоира – молодого парня в шинели.

– Женщина с грудным, – хрипло прокричал Степан, перекрывая грохот колёс проходящего мимо них поезда. – Молока нет. Ребёнок умирает. Дайте кипятку хоть.

Конвоир, тупо жующий папиросу, на мгновение встретился с ним взглядом. В его глазах не было ни злобы, ни жалости. Была только скука и лёгкое раздражение, словно его отвлекли от важного дела. Он что-то буркнул, плюнул и захлопнул дверь, не ответив.

Но вечером, когда раздавали баланду – жидкую, мутную похлёбку, – к их миске добавили черпак погуще, почти с крупой. Безмолвный, анонимный акт полу-милосердия, на которое система ещё была способна. Фелисада, дрожащими руками, стала поить этим тёплым отваром Колюню с ложечки. Он пил, давился, но пил. На время замолкал.

Это была их победа. Маленькая, ничтожная, купленная унижением. Победа, которая отодвигала смерть сына, но не отменяла её.

Эти несколько дней и ночей слились в одно бесконечное отчаяние… Он сидел в темноте, чувствуя, как Родовая книга на его груди превратилась в гнетущую гирю. Она не напоминала о доме. Она напоминала о могиле. О том, что он хоронил, и что хоронили теперь в нём самом. Мир за стенами вагона перестал для них существовать, растворившись в однообразном, неумолчном лязге железа, перемалывающем человеческие судьбы.

Глава 21

«Таёжная»

Поезд встал на станции «Таёжная» – перевалочном пункте для тех, кто шел по этапу. Их выгнали из вагонов так же внезапно, как и загнали. Грохот колёс смолк, дверь с лязгом отъехала, и в проём ударил слепящий, непривычный свет. Свежий, колкий воздух пахнул хвоей, сыростью и свободой, от которой перехватило дыхание.

– Выгружайся! Живо! – заорал конвоир, и люди, ослепшие, ошалевшие, поползли к выходу, спотыкаясь о собственные ноги и узлы.

Они оказались на огромной, засыпанной угольной пылью площадке. Вокруг – бесконечные железнодорожные пути, товарняки, и над всем этим – тяжёлое, низкое небо. А ещё, сквозь гул и лязг, чудился новый звук – ровный, мощный, неумолчный гул. Это была вода.

– Речка! – хрипло крикнул кто-то сзади.

– Вода! Господи, вода! – подхватили другие, и толпа, забыв про конвой, дрогнула и пошла к краю обрыва.

Степан, поддерживая Фелисаду, тоже подошёл. Он посмотрел вниз и резко выдохнул:

– Никак не спуститься… Обрыв.

Фелисада, прижимая к себе Колюню, тупо смотрела на тёмную, пенную ленту внизу.

– Хоть бы напиться… – прошептала она, и голос её был беззвучен от усталости. – Он… он пить хочет… горячий весь…

Внизу, глубоко-глубоко, меж глинистых, почти отвесных стен, мчался Чулым. Берега были такими высокими и обрывистыми, что казалось – до воды километр. Ни спуститься, ни зачерпнуть. Она была так близка и так недостижима, как само их прошлое.

– Назад! Строиться! – рявкнул конвоир, и эхо раскатилось по обрыву.

Их согнали в колонну и погнали прочь от станции, прочь от этой дразнящей воды, по грунтовой дороге, уходящей в бескрайнюю, молчаливую тайгу – на север.

Это был уже не обоз. Это был пеший этап. Измученные дорогой, обессиленные люди плелись по грязи, подгоняемые окриками. Шли молча. Только через несколько вёрст, когда станция скрылась за деревьями, Марфа, споткнувшись, тихо простонала:

– Тимоша… куда ж это… в погибель, что ли?

Тимофей, шедший впереди, замедлил шаг, почти не оборачиваясь. Он протянул назад руку – не для того, чтобы взять её за руку, а чтобы она могла опереться на его локоть, пока не нашла ногами твёрдую землю. Плечи его, и без того согбенные, вздрогнули, но он ничего не сказал. Что он мог сказать? Но этот жест, этот молчаливый, знакомый до боли жест поддержки, был ответом. Он был здесь. Они все ещё были вместе. И это «вместе» было теперь их единственной, страшной опорой.

К вечеру второго дня они дошли до места. Вокруг – ничего. Просто тайга, мошкара, сырая земля. Приказ: «Обживаться».

Мужчины, на последнем издыхании, стали сооружать шалаши из жердей и елового лапника. И тут к их убогому навесу подошла тихоярская соседка, Мария. Лицо её было землистым от усталости, грязи и бессонницы.

– Фелисада… – позвала она шёпотом. – Возьми… для дитя… Чтоб погреть малость… – И она поставила перед Фелисадой маленькую закопчённую железную буржуйку, которую как-то умудрилась довезти с собой.

Потрясённая до глубины души, Фелисада схватила ее руку и попыталась поцеловать:

– Спаси… – начала она и запнулась, не в силах вымолвить «спасибо». Она лишь кивнула, прижимая к груди Колюню и глядя во все глаза на этот кусок железа, ставший теперь её единственной надеждой.

– Да, что ты, милая… Не надо этого… Живи… – отняла свою руку Мария и отошла, растворяясь в серых сумерках.

Печурку поставили в шалаше. Когда в ней затрещали первые щепки, Фелисада прижала к теплу сына. Он был тих и недвижен.

– Стёпа… – позвала она, и в голосе её зазвенела новая, леденящая нота. – Стёпа, глянь… он не дышит, что ли?.. А, Стёп? Не дышит??? – и её голос сорвался на высокий, животный визг.

Степан, сдиравший кору с жердины, резко обернулся. Он присел рядом, замер, прислушиваясь. Потом осторожно, одним шершавым пальцем, коснулся щеки сына.

– Дышит… – выдохнул он. – Спит.

Он сказал это твёрдо, с той самой мужицкой уверенностью, которая не терпит возражений. Но сам не отходил, сидел рядом, глядя, как слабый румянец от огня играет на восковом личике младенца. Жар от печурки был ничтожен против сырого холода, поднимавшегося от земли, но это было единственное тепло в мире.

Но каждый день становилось холоднее. Молока у неё почти не было. Колюнька слабел день ото дня… Он уже не плакал. Только изредка стонал. А вокруг, в других шалашах, начали раздаваться такие же стоны – но уже не детские, а взрослые, предсмертные. Тайга принимала их в свои суровые объятия. И первыми она забирала самых маленьких и самых старых.

Глава 22

Узел…

Тепло от жестяной печурки было обманчивым. Оно жгло ладони, но не могло одолеть вековой таежный сырой холод. Колюня уже не плакал. Лишь на вдохе издавал тонкий, свистящий звук – будто через тростниковую дудочку дул кто-то очень слабый.

Фелисада не отрывала взгляда от его лица. Синева под глазками стала густой, как чернила. Она смочила ему губы мокрой тряпицей, и он сделал слабое сосательное движение – рефлекс, отголосок жизни.

Степан сидел у низкого входа, поджав колени, спиной к ним. Не шевелился. Только холщовая рубаха на его лопатках вздрагивала порой, будто от внутренней дрожи.

– Степан, – позвала Фелисада. Шёпот прозвучал громко в теснине шалаша.

Он не оборачивался. Лишь откинул голову назад, касаясь затылком скользких жердей. Лицо, освещённое снизу отсветом огня, было неподвижным и тёмным.

Взгляд её упал на тонкую полоску ткани, опоясывавшую тельце сына поверх одеяльца. Её дареный им на Купалу пояс. Домотканый, из крашеной льняной нити, с потускневшим от времени и дорожной грязи красным узором. Его выткала и вышила для Степана мать, его же завязала обережным узлом. Пальцы нащупали узел – тугой, завязанный намертво любящей рукой. Она провела подушечкой большого пальца по вышитому зубчатому листу – знаку травы-оберега. Ткань была истёртой, мягкой, живой. Она расправила её, легонько потянула, проверяя. Последняя проверка. Последний жест.

Степан, увидев это движение её руки, резко вдохнул, будто хотел что-то крикнуть, но лишь с силой сжал кулаки, упираясь ими в колени.

– Ванюшка, подь сюда. Сядь со мной. Рядом будь…– позвала Фелисада, не отрывая взгляда от пояса.

Мальчишка, съёжившийся у противоположной стенки, где потолок шалаша почти касался земли, поднял голову. Он пополз к ней, не вставая, по-собачьи, по мокрому хвойному настилу. Уселся рядом, прижавшись плечом к её плечу.

– Дышит? – шёпотом спросил он.

Фелисада кивнула. Потом замерла. Свист в груди у Колюни стал реже. Промежутки между вдохами растягивались, наполнялись густой, тяжкой паузой. Она прижала его к себе, туда, где когда-то было молоко и где теперь была пустота, выжженная страхом.

Он вдохнул ещё раз. Глубоко, с хриплым усилием. И не выдохнул.

Тишина нахлынула разом, как волна. Она заглушила шелест тайги, копошение в соседнем шалаше. Ванька всхлипнул, судорожно, и закусил свою ладонь. Степан медленно, как под гнетом, повернулся на коленях. Его большая, тёмная от работы рука протянулась, накрыла лоб сына. Подержала так. Потом осторожно провела пальцами от виска к подбородку, закрывая веки. Глазки закрылись, будто он крепко уснул.

– Всё, – сказал Степан. Слово упало в тишину, как камень в воду, без всплеска.

Фелисада не закричала. Она начала качать сына из стороны в сторону, как качала его все это время с его рождения – в люльке, на руках, в тряской телеге. Механически, монотонно. Тело помнило движение. А внутри что-то оборвалось и улетело сквозь дырявую крышу в чёрное небо. Осталась только лёгкая, холодная скорлупа.

Марфа, сидевшая в самом дальнем углу, тихо плача перекрестилась. Осенила сноху, внука, сына, мужа и свекровь. Шёпот её был похож на шелест сухих листьев: – Прими, Господи, душу новопреставленного младенца Николая… в селениях праведных…

Тимофей сидел, сгорбившись. Он уставился в частую стенку из елового лапника перед собой. Только левый глаз, тот, что был ближе к огню, зажмурился чуть сильнее, и морщины вокруг него сбежались в тугой, болезненный узел. – Надо… устраивать, – проговорил он хрипло, и слова, не найдя выхода, замерли в воздухе.

Степан кивнул, уткнувшись подбородком в грудь. Чтобы выйти, он опустился на четвереньки и, пятясь, выполз в сырую ночь. Вернулся так же – вполз, волоча за собой большой лист белой, чистой бересты. Они с Фелисадой, не сговариваясь, завернули Колюню, не снимая с него домотканого пояса. Она поправила складки бересты, потом сняла с головы свой синий платок, уже не помнящий цвета, и укрыла свёрток. – Чтобы не холодно было, – сказала она ровным, пустым голосом.

Они вышли все, кроме слепой Матрены. Степан взял свёрток на руки. Он был страшно лёгким. Ванька брёл следом.

Рыть в корневистой земле было немыслимо. Степан выбрал место у подножия старой, корявой сосны. Он опустился на колени, начал разгребать руками прошлогоднюю хвою, мох, шишки. Тимофей, тяжело опустившись рядом, присоединился. Молча, без слов, отец и сын копали яму ладонями – неглубокую, но достаточную.

Фелисада вдруг опустилась рядом и быстро-быстро начала засыпать его хвоей. Горсть за горстью. Потом мхом. Чтобы помягче было… Ванька, не глядя, тоже набрал в пригоршни рыжей хвои и подбросил, затем опустили сверток. Она снова укрыла дитя мягким, пушистым мхом, лишь потом присыпали все землей. Фелисада придавила крохотную могилку большим плоским камнем.

Степан встал. Посмотрел на маленькую, жалкую горку под сосной. Потом резко развернулся и с коротким, сдавленным стоном, вырвавшимся помимо воли, всадил топор в ствол. Топор вошёл глубоко и замер.

Выждал пару дыханий, упёрся ногой в ствол, с силой дёрнул – железо с хрустом вышло из раны. Взвалил топор на плечо, повернулся и пошёл за отцом, уже скрывшимся в серой предрассветной мгле. Они пошли назад.

Фелисада шла последней. Она оглянулась. В глазах, сухих и горящих, как после долгого смотрения на солнце, не было слёз. Была только страшная, ледяная ясность. Она посмотрела на камень, на рану в дереве, на чёрную чащу.

И впервые подумала о том, как сберечь тех, кто остался.

Чтобы не пришлось хоронить больше никого. Чтобы в этой проклятой тайге не остался от их рода один пепел. Чтобы не стать той последней, кому будет некому даже могилу руками копать.

А где-то на самом дне памяти, в забытом чулане детства, шевельнулось что-то знакомое. Не слова – тень от слов. Горьковатый запах полыни. Привкус сосновой смолы на языке. И смутный силуэт бабки Александры, склонившейся над глиняным горшком, из которого пахло не едой, а чем-то острым, лесным, спасительным.

А сейчас нужно было просто дойти до шалаша, заткнуть собой дырявую стену, прилечь и не думать. Чтобы не сойти с ума от этой новой, всепоглощающей пустоты, которая образовалась у неё внутри, на месте, где ещё утром билось, свистело и цеплялось за жизнь маленькое сердце.

ГЛАВА 23

Землянка

Их заставили строить землянки. Приказ прозвучал на рассвете, коротко и ясно:

– На дорогу сегодня не идете. Шалаши – до первой пурги. Так что сегодня ройте себе норы. Одна землянка на семью. И чтобы успели до завтрева.