Новороссийский романс

Неугомонный Пашка

Её предки по отцовской линии все были такие – смуглые, темноволосые, белозубые, с блестящими тёмно-карими глазами. Роста среднего, к полноте не склонные. Так что фамилия Смородины, доставшаяся потомкам этого рода в ходе исторического процесса, была им в самый раз. И ничего удивительного, что соседские мальчишки, а потом и парни, сначала в шутку, а потом с любовью и восхищением называли Нюсю Чёрной Смородиной. И та нисколько не обижалась. Что плохого в ароматной и полезной ягоде?

Как ни странно, но никакой примеси цыганской, еврейской, армянской или иной южной крови в их роду официально зарегистрировано не было. Да и в чертах лица ничего иноземного не наблюдалось. Носы не то чтобы курносые, но вполне обычные – и в глаза не бросаются, и особой аристократичностью не блещут. Носы как носы, вполне гармонично вписываются в крепкую округлость лица. Не слишком худощавого, но и совсем не пухлого. И тёмные глаза у Смородиных скорее круглые, чем миндалевидные. Этакие крупные бусины-ягоды. Если бы не чернявость эта, внешность вполне стандартная, среднерусская. Да и по происхождению соответствуют – из Воронежской губернии. Изначально крестьяне, разумеется. Но по семейным преданиям и чудом сохранившемуся маслом писаному семейному портрету, Нюсин прадед, дед отца её Павла, был из кантонистов и являлся унтер-офицером. Потому как на портрете том мужчина изображён в мундире – чёрном с красным. И две лычки на погонах.

А вот прабабушка, что на том же портрете сидит с младенцем на руках, совсем другая – не смородинской породы. Лицо овальное, волосы прямые и светло-русые, скромно убранные со лба в простую причёску. Черты тонкие, а цвет глаз не разобрать, так как взгляд опущен на ребёнка. Зато сам ребёнок, Нюсина бабушка, – типичная смородинка, круглолицая, темноглазая, темнобровая. Правда, ещё по-младенчески бело-розовая, а не смуглая. Портрет с годами потемнел и местами потрескался, но люди на нём остались молодыми, счастливыми и полными жизни.

Павел Смородин, перебравшись в Новороссийск и женившись, стал старшим мужчиной в семье. Был ещё Валериан, младший братишка, последыш. Появился он на свет, когда родителям Павла было уже за сорок. Поздние роды не пошли на пользу матери, да и отец не отличался крепким здоровьем. Малыш в пять лет остался сиротой, и старший брат, заручившись поддержкой супруги, взял младшего братца к себе. И получилось так, что Анна Павловна, старшая из его детей, всего-то на три года отстала по возрасту от своего дяди Вали.

Павел Смородин мечтал о революции. И хотя он был образцовым пролетарием того времени, мечтал он не с классовых марксистских позиций, а скорее с мещанских, обывательских. И даже жена его Матрёна, которая не могла похвастаться хорошим образованием и высокой политической грамотностью, легко ставила муженька на место.

– Вот видишь, Мотя, – с суровой и серьёзной миной кивал на окна ресторанов Павел, когда они изредка проходили по мощёным улицам Стандарта. – Сейчас буржуи в ресторанах пируют. А произойдёт революция, и мы там будем сидеть.

– Дурак ты, Пашка, – отвечала на это Матрёна. – А кто же работать будет?

И ставила таким логичным вопросом мужа в тупик. Самое правильное было бы заставить этих мироедов и кровососов, нажившихся на эксплуатации человека человеком, трудиться с утра до ночи на завоевавший свободу народ. Но много ли толку от банкира, купца или дворяночки? Ничего-то они не умеют – ни поезда водить, ни дома строить. А на заводе или в той же мастерской какой от них прок? Как ни крути, а без рабочего человека никак. Павел вздыхал и начинал обдумывать новые аргументы, которые можно было бы приводить в качестве убеждения таких неподатливых людей, как его Мотя. Жаль, что у него совсем не было времени на то, чтобы повышать свой политический уровень. Рабочий день железнодорожников, как и их братьев по классу, длился не менее 12 часов. Так рабочим крупных промышленных предприятий ещё везло, там хоть какой-то порядок и ограничения имелись.

А вот Моте её подруги, работающие на хозяев швейной мастерской и в господских домах горничными и кухарками, говорили, что и до четырнадцати, а то и шестнадцати часов в сутки приходится трудиться, так что остаётся время только поспать. Очень ей в жизни повезло, что муж попался образованный и с хорошей профессией.

Железнодорожный транспорт в бескрайней России стремительно развивался, и толковый грамотный машинист паровоза ценился высоко. А у Павла Смородина и старание было, и умелые руки. Да и стремление что-то новое постигать и внедрять. Мотя порой думала, что родись её Пашка в зажиточной и благородной семье, быть ему инженером, не меньше. Но и так родители постарались. Сами себе во всём отказывали, но отдали старшего сына в старейшее железнодорожное ремесленное училище – Александровское, что в городе Ельце.

Сама Мотя выросла в семье городского плотника. Работящего отца клиенты уважали, заработанные деньги он нёс в дом, а не пропивал, так что семья была, можно сказать, среднего достатка. Да вот беда – как ни стремились отец с матерью завести наследника, рождались у них только девочки. А у женского пола одна стезя – удачное замужество, так что о хорошем образовании ни ей, ни её трём сёстрам мечтать не приходилось. Читать и считать в церковно-приходской школе научились – да и ладно. Но Матрёна Медянникова, в замужестве Смородина, выросла сметливой, хозяйственной и практичной. Да ещё и хорошенькой – с точёной стройной фигурой и приятными чертами лица. Павел жену любил и во всём на неё полагался. И не обижал даже тогда, когда бойкая на язычок Мотя позволяла себе неуважительные высказывания по отношению к супругу. Знал, что жена несмотря ни на что его любит, уважает и ни на кого не променяет. И даже проявляет политическую сознательность. Она с пониманием отнеслась к тому, что её муж одним из первых принялся ходить на рабочие маёвки. Ведь не из баловства он стал заниматься таким опасным делом.

Нелегко приходилось трудящимся на заре двадцатого века. Но российский пролетарий уже не был политически пассивен и забит. Рабочий человек начинал понимать, что только солидарностью и мужеством можно добиться уступок со стороны хозяев. А у господ и их жандармов, как и у революционеров, пытающихся просветить и пробудить пролетариат, не было сомнений, что железнодорожники составляют весьма мощный революционный отряд. Они были грамотны, умелы, мобильны и открыты новым веяниям. Павел Смородин числил себя эсером, так как представители именно этой партии были наиболее решительными и не боялись заявлять о себе громкими терактами.

Рабочие, однако, и без бомб могли нанести чувствительный удар по своим угнетателям. В их арсенале были забастовки. И представители революционных партий учили пролетариат грамотно и эффективно использовать это оружие.

Кубанское областное жандармское управление в Черноморской губернии не дремало. Уже третьего октября 1903 года его начальнику было представлено дознание, подписанное подполковником Бураго. Называлось оно «О возникновении и работе социал-демократических организаций среди железнодорожных рабочих Новороссийска».

В нём помощник начальника подробно докладывал о привлечении к дознанию обвиняемых по 318-й статье Уложения о наказаниях. В качестве таковых выступали мастеровые – слесари, токари, кузнецы, столяры. Самые активные из них уже несколько месяцев томились под стражей (в порядке Положения о государственной охране), но часть привлечённых к дознанию людей находилась на свободе. По происхождению среди них были крестьяне из Курской, Воронежской, Киевской, Харьковской, Тамбовской, Кутаисской губерний, а также мещане Екатеринодара и Новороссийска. Национальный состав привлекаемых к дознанию был столь же пёстрым, как и у прочего населения города. Но объединяло их стойкое нежелание давать на допросах откровенные показания.

Подполковник Бураго с огорчением отмечал в своём дознании, что, несмотря на аресты забастовщиков и содержание в тюрьме вышеназванных лиц, преступная пропаганда в Новороссийске среди рабочих продолжалась и после окончания стачек. Она, в частности, выражалась в распространении печатных прокламаций «Донского комитета Российской социал-демократической Рабочей партии». В железнодорожных мастерских Новороссийска и в местах проживания железнодорожников было найдено 250 экземпляров прокламаций с заглавными словами «Кто придушил нас».

В письменном сообщении Бураго неоднократно упоминался и Павел Смородин, однако молодой железнодорожник не был взят под стражу, так как ни один из допрашиваемых не дал против него обличающих показаний. А ходить в майские дни в горы или в лес никому не запрещено. Попили, поели, поговорили и разошлись. А то, что красный флаг на дереве висел и политические речи произносились – так это кому-то привиделось и послышалось.

Примерно так и сам Павел отвечал жандармам, когда они приставали к нему с расспросами.

– Кто был с вами на маёвке в лесу? – интересовался следователь в участке.

– Да кто ж их упомнит? – с серьёзной миной отвечал Смородин. – Я ведь и того, что ели и пили, сейчас припомнить не могу.

– А что, так много пили? – презрительно кривил губы жандарм. И буравил строгими глазами честную физиономию машиниста. Уж на пропойцу аккуратно одетый и ладно скроенный парень никак не был похож.

– Да как же не выпить рабочему человеку? – горестно сокрушался Павел. – А тут лес, раздолье. Жена в ухо не зудит.

– Кто речи говорил под красным флагом? – следователь не собирался подыгрывать этим смутьянам.

– Под каким красным флагом? – очень натурально изумлялся Смородин.

– Который на дереве висел, – издевательским тоном пояснял дознаватель. – Тем самым деревом, под которым вы лично, Павел Смородин, стояли и оратора слушали. А потом песни революционные горланили.

– Песни пели, – соглашался Павел. И, понизив голос, сообщал: – Про ямщика пели и про кочегара тоже.

– А кто вам прокламации передал? – сменил тему следователь.

– Никто никаких бумаг мне не передавал, – круглые тёмные глаза машиниста выражали абсолютную честность. – А вот газеты я регулярно читаю. Неспокойно в стране, а полиция не туда смотрит.

– Так потому и неспокойно, – с укоряющим вздохом заключил полицейский, – что такие, как вы, не туда смотрят, не тех людей слушают и запрещённой деятельностью занимаются.

Мотя места себе не находила, когда Павла начали таскать в участок. Очень боялась она остаться без мужа с пятилетним племянником и двухлетней дочкой на руках. Но на этот раз Пашка легко отделался. Хотя полицейский и пригрозил, что не работать ему машинистом. Неблагонадёжен.

1905 год

«Не откажи в помощи Твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества, дай ему возможность самому вершить свою судьбу, сбрось с него невыносимый гнёт чиновников. Разрушь стену между Тобой и твоим народом, и пусть он правит страной вместе с Тобой».

(Из Петиции царю Николаю II, автор Г.А.Гапон)

«Храбрые генералы действовали «с успехом» против неприятеля, который шел с голыми руками, заранее поведав всем и каждому, куда и зачем он идет… Это было самое подлое, хладнокровное убийство беззащитных и мирных народных масс».

(В.И.Ленин "План петербургского сражения", 9-й том,

5-е издание ПСС, 1905 год)

Началось всё, как водится, в столице. Забастовал Путиловский завод. Но этому предшествовали такие значимые события декабря 1904 года, как сдача Порт-Артура и бакинская стачка рабочих.

Потеря героической русской крепости и последующая капитуляция России в русско-японской войне вызвали глубокое разочарование во всех слоях общества. В прессе, до того захлёбывавшейся в патриотическом угаре и распространявшей уничижительные карикатуры на врага, всё чаще стали цитировать генерала от инфантерии Дмитрия Драгомирова: «Японцы – макаки, да мы-то кое-каки».

А бакинские рабочие, воспользовавшись растерянностью власти и проявив массовую солидарность, добились от нефтепромышленников значительных уступок. Согласно коллективному договору был установлен 9-часовой рабочий день с 8-часовыми ночными сменами. В принятом договоре также предусматривалось увеличение зарплаты и ежемесячный четырёхдневный отпуск.

Но хозяева столичных предприятий не хотели договариваться со своими наёмными работниками. На Путиловском заводе в ходе стачки было уволено несколько рабочих, и это послужило толчком к обострению противостояния труда и капитала. Начались массовые забастовки на предприятиях.

К этому времени в Санкт-Петербурге набрала значительную силу легальная организация «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» под управлением священника Георгия Аполлоновича Гапона. Полиция ничуть не препятствовала деятельности этого российского аналога общегородского профсоюза, надеясь уменьшить влияние на рабочих со стороны революционных партий. Популярность Гапона и его организаторские способности были столь велики, что он без труда сумел призвать тысячи людей принять участие в мирной демонстрации. Ведь царь не знает о бедах народа, и нужно донести до самодержца петицию.

Народное шествие 9 января обернулось трагедией. Безоружных людей разгоняли казаки и расстреливали войска. Царь покинул столицу, не пожелав принять петицию граждан. Сотни раненых и не менее полутора сотен погибших – таков был печальный итог Кровавого воскресенья.

Гапон, шокированный произошедшим и едва избежавший смерти и ареста, обратился к народу с воззванием:

«Родные товарищи-рабочие! Итак, у нас больше нет царя! Неповинная кровь легла между ним и народом. Да здравствует же начало народной борьбы за свободу!…»

Так началась Первая Русская революция, которая затронула и портовый Новороссийск, центр Черноморской губернии. Промышленный город, важный транспортный узел страны, где железная дорога выходила прямиком на морские причалы, не мог остаться в стороне от поднимавшейся волны народного возмущения. И если в предшествующие годы рабочие пробирались на маёвки в горы тайными тропами, то теперь было решено отметить 1 мая демонстрацией в центре города. Памятуя о печальном опыте Кровавого воскресенья, руководители мероприятия посчитали нужным вооружить рабочих. Оружие брали под расписку не только у сочувствующих горожан, но и у жителей пригородов.

Основными организаторами протестных демонстраций выступали социал-демократы и эсеры. Агитаторы не забыли напомнить рабочим, что майский праздник солидарности зародился в Чикаго, где американские трудящиеся потребовали сократить свой рабочий день до 8 часов.

– А у нас-то рабочий день 18 часов, – делился с Павлом Смородиным пожилой работник, когда они ожидали начала шествия на Старом базаре. – Наши ребята с лимонадных заводов отправили полицмейстеру прошение о сокращении рабочего дня. А ответа как не было, так и нет. Зато мясникам пошли навстречу.

– Неужто дали 8-часовой? – недоверчиво поинтересовался Павел.

– Да какое там, – махнул рукой лимонадчик. – Просто утвердили более щадящий график на праздники. Но надо всем дружно выходить, пусть чувствуют, что мы сила. Тогда и подвижки в законах будут.

– Непременно будут, – соглашался Павел. – После января страна уже не та, вера в доброго царя пошатнулась.

– А как же без царя? – озабоченно поинтересовался всё тот же лимонадчик. – Это ведь как говорят про глупых и непутёвых – без царя в голове. Нет порядка – и ума нет.

– А кто же гарантирует, что царь умный? – возразил Павел. – Разве стал бы умный человек свой народ истреблять?

– Так не царь же давал приказы, – поспешил ответить рабочий. – Нашлись ироды – генералы да губернаторы. Царя и в столице-то, говорят, не было.

– А зачем же нужен царь, если он ничего не может поделать и всегда не при чём? – довольно сердито отреагировал Смородин. – Пусть уходит с поста подобру-поздорову, а власть передаёт народу.

– Нельзя так, – убеждённо заявил лимонадчик. – Ведь царь – помазанник божий. Зачем же Господа гневить?

Основными силами, вышедшими на демонстрацию, были работники порта и цементных заводов. Городские власти, со своей стороны, тоже провели совещание накануне Первого мая. Зная, что рабочие вооружены, осторожный и.о. губернатора Березников утвердил решение не ввязываться в конфликты и не поддаваться на провокации демонстрантов. И первыми силу не применять. Однако на всякий случай в город была вызвана рота казаков.

В 11 утра, проигнорировав попытки полиции удержать митингующих на Старой Базарной площади, демонстранты двинулись по главной улице Серебряковской. Казаки, увидев вооружённых людей с революционными плакатами, почли за лучшее свернуть в прилегающий переулок. У встречающихся на пути правительственных учреждений демонстранты устраивали митинги. А когда организованная толпа подошла к стенам городской тюрьмы, полиции пришлось выпустить на волю томившегося там социал-демократа. С ведома перепуганного Березникова, разумеется.

Первомайский успех вдохновил участников демонстрации, и они решили не останавливаться. Демонстрация продолжилась и второго мая. И хотя жандармский ротмистр Мальдонато уговаривал рабочих прекратить противоправные действия, всё было тщетно. На этот раз люди прошли мимо вокзала в сторону городской набережной. Вначале полиция насчитала четыреста человек, но по пути к демонстрантам присоединились тысячи людей.

3 мая городская власть решила перехватить инициативу и организовала собственное шествие в поддержку самодержавия. С духовым оркестром, молебном и казаками. В трёхтысячном шествии участвовали и рабочие. Те, кто решил проявить солидарность не с расстрелянными в Санкт-Петербурге братьями по классу, а с помещиками и буржуазией, защищавшими отживающий и препятствующий прогрессу царизм. Свободе и народному счастью они предпочитали стабильность, порядок и возможность получать крошки с барского стола. Павел Смородин, как и его друзья из железнодорожных мастерских, таких работников не одобрял.

«А ведь тот дядька с лимонадного завода небось и за царя-батюшку пошёл, – размышлял машинист. – И сколько ещё таких, которых ни пули, ни нагайки никак вразумить не могут? Не наш это царь, дворянский он да буржуйский».

Если в майские праздники основными застрельщиками протеста явились ведомые революционерами портовики и цементники, то июль призвал железнодорожников. По стране прокатились их стачки, и Владикавказская железная дорога, к которой относился и Новороссийск, не стала исключением. Нужно было парализовать движение поездов, чтобы вынудить хозяев принять требования рабочих. Среди этих требований были и экономические – тот самый вожделенный 8-часовой рабочий день, и политические – созыв Учредительного собрания. Последнее требование означало переход к реальной демократии и выборности органов власти.

Поначалу забастовка протекала мирно. Но 19 июля администрации дорог удалось отправить один из поездов в сопровождении военных. Павел Смородин, наряду с остальными принимавший участие в стачке, был оповещён об этом забежавшим к нему товарищем – слесарем Игнатом из мастерских. Оба молодых железнодорожника опрометью бросились к путям. Подбежавшая к калитке побледневшая Мотя встревоженно смотрела им вслед.

– Наши уже там, – задыхаясь от волнения и быстрого бега, сообщил Игнат. – Собираются на горке, чтобы не пропустить почтовый.

– А кто машинист? – поинтересовался Смородин.

– Чужой, – кратко ответил слесарь. – Наши бы никто не пошёл.

Небольшой взгорок, по которому шли рельсы, находился совсем недалеко от вокзала и использовался для быстрого формирования составов. Там уже находилось значительное количество людей. И Павел быстро определил, что здесь не только работники Владикавказской железной дороги. Поддержать забастовщиков пришли цементники и портовики.

– Занимай рельсы! – послышался призыв.

И рабочие дружно придвинулись к путям. Со стороны вокзала медленно двигался почтовый поезд.

– Не поедет он по людям! – крикнул кто-то из толпы. – Не возьмёт грех на душу.

Павел обратил внимание, что среди рабочих есть женщины и даже дети. Видно, не захотели отпускать отцов и мужей, предчувствуя опасность. Понадеялись, что их присутствие остановит расправу. Со стороны города расположилась казачья сотня под командованием жандармского ротмистра Мальдонато.

– А вот и Евграф Фёдорович с казачками пожаловал, – процедил сквозь зубы слесарь железнодорожных мастерских Зеленя.

Павел хорошо знал, что Зеленя, хотя и из рабочих, но самый настоящий революционер. Умел он убеждать товарищей и зажигать их на бескомпромиссную борьбу. Машинист почтового поезда, как и ожидалось, по людям ехать не стал, остановил паровоз у стрелки.

– Требую немедленно разойтись и не препятствовать продвижению поезда, – громко обратился к забастовщикам Мальдонато.

– Ага, ждите, не для того приходили, чтобы расходиться, – послышалось в толпе.

Выждав несколько минут, жандармский ротмистр дал приказ казакам разогнать народ. Сотня ринулась на горку с гиком намётом. То есть, поскакала галопом с устрашающими вскриками, оказывая не только физическое, но и психологическое давление на собравшихся. Те, кто сидел и лежал на путях, мгновенно вскочили, люди дружно хлынули врассыпную. Казалось бы, цель достигнута, и путь свободен. Но не тут-то было. Не успела казачья сотня спуститься с горки, как народ вновь потянулся к путям. На этот раз мужчины решили принять удар на себя, оставив женщин и детей в сторонке. Там уже слышались тихие причитания и испуганный плач.

– Неужто стрелять начнут? – встревоженно спросил Игнат Павла, не отрывая взгляда от казаков.

Кроме шашек, сейчас вложенных в ножны, у каждого из подручных Мальдонато имелось ружьё.

– Чую, будет у нас своё Кровавое воскресенье, – произнёс стоявший рядом крупный рабочий, похожий на портового грузчика. – Казакам кровь пролить что воды попить.

– Не решатся, – отозвался пожилой кузнец с Мефодиевки. – Народу-то, поди, тыщи две пришло.

– Не меньше тысячи, это точно, – воспрянув духом, подтвердил Игнат.

– Да только у них ружья и шашки, а мы с голыми руками, – огорчённо произнес Павел Смородин. – Оружие-то после демонстрации вернули владельцам, а зря. Очень бы оно сейчас нам пригодилось.

– Если не разойдётесь мирно, дам приказ стрелять, – в громком командном голосе ротмистра звучала неприкрытая угроза.

– Не посмеет, пугает понапрасну, – зашептались те, кто стоял на рельсах.

– Последнее предупреждение, – обратился к примолкшей толпе Мальдонато. – Больше повторять не буду. Если не разойдётесь, стреляем один раз в воздух, а потом по нарушителям, заблокировавшим железнодорожные пути. Вы препятствуете нормальной работе станции. И не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали. На поводу у вас идти никто не станет.

Впоследствии жандармский ротмистр Евграф Фёдорович Мальдонато утверждал, что его сотня подверглась обстрелу со стороны спрятавшихся в укрытии революционеров. Мол, именно эти скрытые провокаторы застрелили одного из казаков и вынудили сотню открыть ответный огонь.

Но Павел Смородин мог бы поклясться, что никаких одиночных револьверных выстрелов он и слыхом не слыхал. Зато вместе с остальными прекрасно расслышал дружный предупредительный залп из казачьих ружей. Народ на путях застыл, всё ещё не веря в предстоящее смертоубийство. Но ротмистр Мальдонато был полон решимости идти до конца. Да и казакам эта канитель уже изрядно надоела. Они прекрасно понимали, что уговорами бунтовщиков не взять, требуются жёсткие и крутые меры. Кое-кто из них предпочёл бы использовать для разгона хлёсткие, но не смертельные нагайки. Но людей на горке было слишком много.

И по команде Мальдонато казачья сотня произвела залп по собравшимся на рельсах рабочим. Павел с ужасом и всё ещё не веря своим глазам увидел, как вокруг с криками начали падать люди.

– Паша, в меня, кажется попали, – удивлённо произнёс побледневший Игнат, глядя на расплывающееся алое пятно на рукаве белой рубахи.

Кругом началась та отчаянная суматоха, которая случается при стрельбе по безоружным. Вошедшие в раж казаки начали разгонять народ, используя шашки как дубинки. Досталось и санитарам из железнодорожной больницы, которые, услышав выстрелы, самоотверженно бросились на помощь раненым.