- -
- 100%
- +
Добравшись до столь загадочного провинциального городка, я стал лучше понимать Козлова.
Этот городишко, как засохшая болячка на теле страны. Пыльный, провинциальный ад, где каждый день похож на предыдущий, и это, блять, убивает. Улицы узкие, как петля висельника, дома - облезлые халупы, помнящие только нищету и безнадёгу.
На главной площади, где гордо возвышалась обветшалая ратуша, время словно замедляло свой бег. Здесь, под сенью вековых лип, собирались немногочисленные жители, чтобы обсудить последние новости или просто насладиться тишиной и свежим воздухом.
Река, лениво извиваясь, огибала городок, словно оберегая его от суеты внешнего мира. На её берегах, под сенью раскидистых ив, находили приют рыбаки и мечтатели, стремящиеся укрыться от мирской суеты. Жизнь коротка, а здесь кажется вечностью.
Идеальней места для того, чтобы спрятать кого-то и не найти. Осталось дело за малым — отыскать этого Сомова.
Но для начала надо найти хоть какое-то подобие гостиницы, хоть я и сомневаюсь, что такие здесь существуют. Покружив немного по городку, понял, что как и везде всё движение только в центре, поэтому отправился обратно к ратуше.
Там немного пообщавшись с местными, узнал адрес, где могут приютить. Что-то типа столичных хостелов, только провинциальный вариант. Там за небольшое вознаграждение мне удалось найти скромную, но одиночную комнату. Хотя по местным меркам это можно считать люксом. И всё же есть один плюс — меня никто не сможет побеспокоить. А это сейчас самое важное.
Этот номер, как и сам город, казался выцветшим, словно старая фотография, забытая в пыльном альбоме. Скромная обитель дышала тихой безысходностью. Обои в мелкий цветочек, когда-то, возможно, и радовавшие глаз, теперь тускло поблёкли.
Кровать была застелена простым полотняным покрывалом. Скрипит, как старый пропойца, но спать можно. Забивал и в худших местах.
Подойдя к единственному в этой комнате небольшому окну, за которым виднелась всё таже серость и уныние, задёрнул пыльные шторы. В комнате воцарился приятный глазу полумрак, который лучше способствовал, чтобы поскорей заснуть.
Проснулся лишь на следующее утро. Тело тянуло и ныло. Между висками застучал чугунный молот. Я встал, костяшками пальцев прошёлся по лицу – щетина хрустела. Пора было открывать этот ящик Пандоры, чтобы узнать тайны прошлого. И начать надо с поисков Сомова, но сначала неплохо было чем-то перекусить.
Дойдя до места, что местные именуют ресепшен, которое по факту оказалось лишь небольшой стойкой, за которой стояла девчонка с пустыми глазами и листала ленту в социальных сетях.
- Где тут перекусить можно? Сносно, чтоб не отравиться.
Девчонка, не отрываясь от своего гаджета, мотнула головой в сторону двери.
- На углу «У Анжелы». Пирожки славные.
Я упёрся руками в стойку, чувствуя, как дерево трещит под тяжестью моего тела.
- А насчёт одного гражданина не подскажешь? Сомов фамилия. Знакома?
Она замерла на секунду, оторвавшись от смартфона, глаза полезли на лоб от искреннего, чёрт побери, непонимания.
- Сомов? Не-а. Я тут всю жизнь, о таких не слыхала.
Врущая мразь. Или нет? В глазах пусто, как в бачке унитаза. Ладно, начнём с пирожков.
«У Анжелы» оказалась дырой, где за стойкой стояла та самая Анжела, по ширине почти равная своей же печи. Пирожок был вполне съедобен. Запил его горьким кофе, глядя в запотевшее окно на унылую улицу. Сомов, где ты, сука, прячешься?
Следующая точка – банк. Небольшое, серое здание с решётками, пахло старыми деньгами и формализмом. Меня встретил худощавый клерк в очках, с лицом, выражавшим хроническое несварение.
- Чем могу помочь? – голос у него был плоским, как доска.
- Мне нужна информация по счёту. Сомов Михаил.
Клерк даже не моргнул.
- Это конфиденциальная информация. Мы не можем её разглашать. Правила есть правила. Без официального запроса...
Во мне что-то медленно закипало. Ну что ж. Я отошёл, достал телефон. Набрал единственный номер, который может мне помочь сейчас. Коротко объяснил ситуацию и повесил трубку. Вернулся к стойке, прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Молчал. Прошло минуты три. Внутри всё было чёрным от ярости.
Вдруг у клерка зазвонил телефон. Он снял трубку, побледнел, как мел, и начал бормотать.
- Да, конечно, простите, всё будет сделано. Сейчас всё подготовим.
Когда он положил трубку, его руки дрожали.
Вот так-то лучше, мразь. Через несколько минут он вернулся с распечаткой.
- Счёт был открыт более двадцати лет назад. На него регулярно поступали переводы. Последний – три года назад. Но... никто никогда за этими деньгами не приходил.
Я смотрел на цифры, ничего не понимая.
Из дальнего угла подошла женщина в возрасте.
- Молодой человек, – тихо сказала она, – я всё слышала. Этот счёт... его даже открывали по звонку. Сверху.
Я уставился на неё. По звонку?
- И кому он на самом деле принадлежит...это одному Богу известно. Вам тут не помогут. Ищите старожил. Если кто и знает тайны этого города, то только они.
Что ж мои поиски усложнялись с каждой секундой. Старики. Найти их оказалось несложно. Они коротали дни на скамейках у облезлого военного мемориала. Я подошёл, без церемоний.
- Фамилия Сомов вам о чём-то говорит?
Они переглянулись. И снова – та же пустота, то же искреннее непонимание.
- Не, сынок, не слыхали о таких.
- Нет у нас Сомовых.
Но один... один был не такой. Сидел чуть в стороне, лицо было изрезано жизнью, как ножом. Он не смотрел на меня, он курил самокрутку, и его глаза были прищурены, но я чувствовал – он слушает каждый мой звук. И когда я ловил его взгляд, он тут же отводил его в сторону. Подозрительный тип. Знает что-то.
Чёрт. Остался один вариант – архив. Местная ратуша, помпезное, облупленное здание. Я практически влетел внутрь.
- Мне в архив. Срочно.
Дежурный, толстый мужчина в мятой рубашке, лениво посмотрел на меня.
- Архив? Сегодня выходной. Завтра с десяти.
Выходной. Выходной, блять, день в архиве. У меня в груди что-то взорвалось. Я развернулся и вышел на улицу, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. Я стоял, сжимая кулаки, глядя на серое небо Зареченска. Ярость была такой густой, что я почти физически чувствовал её вкус – железный и горький. А потом... потом ко мне стала подбираться абсурдность всей этой ситуации. Уголки моих губ сами собой поползли вверх. Я хрипло, беззвучно рассмеялся. Ухмыльнулся этой долбанной клоунаде.
Я достал сигарету, прикурил. Дым ворвался в лёгкие, успокаивая тремор в руках.
И в этот момент он подошёл. Бесшумно, как кот. Тот самый подозрительный дед с мемориала. Он остановился в паре шагов, его глаза, холодные и знающие, впились в меня.
- Искать – не значит найти, парень, – его голос был низким и скрипучим, как несмазанная дверь. – То, что ты ищешь, здесь не найдёшь.
Глава 26
Я смотрел на него сквозь сизый сигаретный дым, пытаясь разгадать в уме его загадку. Но ничего путного в голову не лезло. Дедок же не проронил больше ни слова, лишь молча наблюдал за моей реакцией. Некая молчаливая дуэль. Но мне нужны ответы. И лучше я поддамся в этом «сражении», чем проиграю в схватке с Козловым.
- Дед, я не понимаю, - не сдержался я, чувствуя, как по щекам горит досада. - Что именно означают твои слова? Я проехал тысячи километров, чтобы найти хоть какие-то зацепки. Что значит здесь не найду?
Старик лишь продолжал безотрывно, пристально смотреть на меня, словно изучая. Глаза, мутные от времени, на секунду поймали мой взгляд.
- Словами не выложишь, парень, - тихо и хрипло произнёс он. - То, что в памяти осело, оно… без слов. Пойдём.
Это было вовсе не приглашение, а скорее приговор. «Деваться некуда, надеюсь, что оно того стоит», — мелькнуло у меня в голове, когда я, вздохнув, отправился вслед за его согбенной, но ещё крепкой фигурой. Он пошёл прямо по площади к месту, что вело к узкой улочке. Шёл он молча, и только его палка отбивала неспешный, уходящий в землю стук. Я плёлся сзади, разглядывая его выцветшую ветровку, и думал: насколько же он странный. Видно же, что он что-то знает, но прямо не говорит. Почему? Но при этом позвал с собой. Зачем? Вопросов было больше, чем ответов.
По узкой улочке мы вышли к окраине города. На самом выезде, из которого, стояло несколько покосившихся старых домов. К одному из них и направлялся дед.
- Зачем мы сюда пришли? - поинтересовался я, заходя в дом следом за стариком.
- Ты же хотел знать правду. Или передумал. - ответил он, указывая на старенькое кресло, видимо, приглашая присесть.
- Семья Сомовых, - начал он без предисловий, - точно была. Давно, правда, очень. Старики их, Иван да Марфа, крепкие были, работящие. Но время не щадит. Умерли они, один за другим, с разницей в полгода. А молодёжь… Здесь ей делать нечего, поэтому и укатила в город, как только руки из гроба отпустили. Года не прошло, как они здесь жили. Мелькнули и нету. Поэтому и не помнит их никто.
В его голосе не было ни жалости, ни сожаления. Констатация факта. Я почувствовал, как надежда, за которую я цеплялся, начала таять, как последний снег.
- А спустя пару-тройку лет, приезжал здесь один. Чисто одетый, глаза быстрые, беспокойные. Спрашивал, расспрашивал. По домам ходил. Но что ему могли сказать? Что умерли да разъехались. Он и уехал с пустыми руками. Безуспешно.
Я достал свой смартфон, отыскал в галерее фотографию Козлова. Вероятность того, что это мог быть он, конечно же, ничтожная, но за спрос, как говорится денег не берут. Попробовать узнать всё же стоило.
- Вот, смотри. Это он?
Дед взял смартфон грубыми, узловатыми пальцами, поднёс ближе к глазам. Смотрел долго, будто не на изображение, а сквозь него.
- Похож, - наконец выдохнул он. - Черты… да, похож. Но годы, парень, годы. Они человека точат, как вода камень. Не уверен.
Я уже готов был снова погрузиться в пучину разочарования, как он добавил.
- Только он не парня искал, а девушку.
Это было как удар током.
- Девушку? - голос мой сорвался. - О какой девушке речь?
Старик, наконец, оторвал взгляд от гаджета и посмотрел на меня. В его взгляде появилась какая-то сложная смесь — отстраненность и вдруг проступившая сквозь неё живая ниточка памяти.
- Она самая обычная была. Ничем не приметная. Тихая. Как звали её не помню. Потому что в ту пору у меня… тёмная полоса была. Сын мой.... - он резко замолчал, и лишь через пару минут продолжил. - Соседи глаза отводили, сплетничали. А она… она не отвернулась. Не лезла с расспросами, не учила жить. Просто не считала меня прокажённым.
Я слушал затаив дыхание. Внутри всё перевернулось. Она простая девушка. А этот ищет её. Зачем?
- И что же? Она уехала?
- Уехала. После того как старики Сомовы умерли. Перед отъездом ко мне пришла. Дала мне фотокарточку и попросила… — он запнулся, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. - Попросила сделать вид, будто я её не знаю. Никогда не видел. Если кто спросит. Особенно… особенно человек с фотографии.
- Фото…Оно у тебя осталось? - слова вылетали пулемётной очередью.
- Осталось, конечно. Погоди, отдам. Не моё уже. - он подошёл к шкафу и стал копошиться среди полок.
- Дед…а почему ты мне помогаешь? Всё это рассказываешь? Раньше молчал бы, наверное.
Он не остановил свои поиски ни на секунду.
- Это ещё не помощь, парень. А вот… помирать уже не страшно. Своё отжил. Всё, что боялся потерять, уже истлело в земле. Тайны тянут ко дну живого. А мёртвого — нет.
Его слова, леденящие и мудрые, повисли в воздухе. Я смотрел на его спину, на седую голову, и чувствовал не страх, а острое, щемящее уважение. Этот старик был целой вселенной боли, тишины и какой-то странной, непонятной мне верности. Он не помогал мне. Он исполнял долг. Перед той девушкой. Перед своей совестью. Перед самим временем.
Старик долго копался в глубине, среди каких-то тряпиц, бумаг, потускневших металлических вещиц. Наконец, его рука замерла. Он вытащил небольшой, пожелтевший конверт без надписей.
- Вот, - просто сказал он, протягивая его мне. - Бери.
Руки у меня слегка дрожали, когда я принимал конверт. Он был лёгким, почти невесомым, но в моей ладони он весил тонну. Вся эта поездка, все вопросы, вся эта запутанная история семьи упиралась сейчас в этот кусочек бумаги.
Я медленно, боясь порвать, вытащил из конверта фотографию. Она была старой, уголок надломлен. Я поднес ее к слабому свету, падавшему из окна.
И мир перевернулся.
Все звуки — тиканье часов, дыхание деда, шорох улицы за окном — исчезли. Осталась только оглушительная тишина, в которой гудела кровь в висках. Я смотрел на фото и не верил своим глазам.
На снимке, сделанном очень давно, была запечатлена молодая женщина, которую со спины обнимал молодой мужчина, действительно похожий на Козлова. У неё были скромно уложенные светлые волосы, простое платье в мелкий цветочек. Она улыбалась, но в глазах, даже на этом старом снимке, читалась какая-то глубокая, недетская печаль. И эти глаза… этот разрез… эта лёгкая, едва уловимая асимметрия улыбки…
Я стоял, не в силах вымолвить ни слова, сжимая в пальцах хрупкую бумагу, которая только что взорвала всю мою реальность. Старик смотрел на меня из темноты комнаты, и в его взгляде не было удивления. Было лишь понимание и та самая старая, непрожитая грусть. И это был не конец поисков, а начало самой страшной и важной дороги в моей жизни.
Глава 27
Ключи холодные как лёд, жгут ладонь сквозь тонкую ткань перчаток. Я сжимаю их в кулаке, будто это не ключи от квартиры, а последний обломок тонущего корабля. Сумка с канцелярией и папками нестерпимо тяжела, ремень врезается в плечо, но эта боль — почти благодать. Она отвлекает от главного — от вихря в голове, где крутятся все заказы, дедлайны, конспекты лекций, которые слышала краем уха, но запоминающиеся практически машинально, и вездесущий, липкий, холодный страх.
«Три рисунка карандашом к пятнице, курсовой проект — к воскресенью, а этот чёртов чертёж… Почему я вообще взяла столько? Потому что за всё нужно платить. Потому что эта квартира, ключ от которой я держу в руке — не моя. И как долго я смогу в ней оставаться, не известно. Потому что я здесь одна».
Мысли, как стая испуганных воробьёв, мечутся, натыкаясь на стены воспоминаний. Самое прочное, самое болезненное — недельной давности. Не картина, а отрывистый кадр, выжженный на сетчатке: собственная рука, хватающая сумку, собственная спина, поворачивающаяся к нему, и грохот двери. Глухой, окончательный. Помню, как Тимур сообщил о том, что ему надо уехать, и как предложил поехать с ним. Но так и не поняла, что это было. Издёвка? Или он действительно хотел, чтобы я отправилась с ним? Но мысли переполняли меня... и я просто ушла. На эмоциях, на гордыне, на усталости от этих полутонов, недоговорок. Вернулась из училища только вечером — тишина в квартире была уже иной, густой, как кисель. Тимура уже не было, он уехал. Осталась только пустота.
За собственными воспоминаниями не заметила, как оказалась уже почти у дома. Тёплые окна подъезда маячат впереди, островки спасения в холодных сумерках. Но ноги становятся ватными. Вот это самое чувство. Оно приходит каждый раз, как только стемнеет. Ощущение пристального, недоброго внимания, идущего из-за спины, из тёмного проёма между гаражами, из-за занавешенных окон соседнего дома. Паранойя, конечно. Логика шепчет: усталость и стресс. Но инстинкт, древний и слепой, кричит что есть мочи. Волосы на затылке встают дыбом, а спина холодеет.
«Не оглядывайся. Не оглядывайся. Это просто ветка. Тень. Воображение. Но что если… нет, беги!»
Шаги ускоряются сами по себе. Ритм сердца колотится в висках, заглушая шум машин. Сумка дико болтается, бьёт по ногам. Ключи звенят в судорожно сжатом кулаке. Десять шагов до подъезда. Пять. Два. Рывок. Плечом бьёт в тяжёлую дверь, влетаю уже в почти родной, пахнущий плиткой и тоской подъезд. Лифт? Нет. Лифт — это капкан, стальная коробка, где можно застрять, где тебя настигнут. Лестница. Бег по ступеням, захлёбывающийся, с одышкой. Каждый пролёт — победа. Каждый поворот — риск, что из-за угла… Не думать. Просто бежать.
И как финиш пути - квартира. Дрожащие руки никак не могут попасть ключом в скважину. Наконец, щелчок, похожий на выстрел. Врываюсь внутрь, с силой захлопывая дверь спиной, щёлкаю замком, цепной задвижкой, верхним ригелем. Мир сжимается до размеров прихожей. Темно. Тишина. Только моё собственное прерывистое, свистящее дыхание и бешеная дробь сердца где-то в горле.
«Я дома. Я в безопасности. Никто не вошёл. Никто».
Прислоняюсь лбом к холодной двери, пытаясь унять дрожь в теле. Постепенно дыхание выравнивается. Тело ноет от усталости и перенесённого страха. Надо включить свет, разуться, наконец, сбросить эту проклятую сумку. Оборачиваюсь, и в этот момент…
Шорох. Чёткий, недвусмысленный. Не из-за двери, а изнутри квартиры. Из самой её глубины... из спальни.
Кровь стынет в жилах. Весь мир замирает. И это уже не паранойя. Это здесь. В его… в этой квартире.
Паника, белая и беззвучная, накрывает с головой. Бежать? Назад на лестницу? Но там… Кричать? Кто услышит за этими толстыми стенами? Мысли несутся со скоростью света, но тело уже действует на каком-то животном, подпольном инстинкте. Не бежать. Не кричать. Красться.
На мгновение замираю, сбрасывая ботинки, чтобы не скрипели, и делаю шаг в сторону комнаты. Пол холодный под носками. Каждый шаг — пытка. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на всю квартиру.
Дверь в спальню приоткрыта. Щель, полная чёрной темноты. Оттуда снова доносится шум. Не шорох, а скорее… мягкий стук. Как будто что-то ставят на полку.
Замираю в двух шагах от двери. Всё моё существо вопит, чтобы я развернулась и мчалась прочь. Но что-то другое, слабое и удивлённое, шепчет: этот звук… он знакомый. Он… бытовой.
Собрав всю волю в кулак, я резко, как ныряльщик, вхожу в комнату и замираю на пороге.
У окна, спиной ко мне, стоит человек. Высокий, в знакомом тёмном свитере.
Мир переворачивается. Секунда непонимания, полного отрыва от реальности. А потом он оборачивается. И это — Тимур. Не сон, не галлюцинация от страха, а он. Его лицо, чуть усталое, его глаза, широко раскрытые от неожиданности.
Время останавливается. А потом лопается, как мыльный пузырь.
Всё — и страх погони, и неделя ледяного одиночества, и тоска, и эти дурацкие карандаши, и ночи в мёртвой тишине — всё это смывает одна мощная, неконтролируемая волна. Я больше не иду, а в буквальном смысле бросаюсь к нему, будто меня сносит с места ураганным ветром. Несколько стремительных шагов — и уже вцепилась в него, руки обвивают его шею с силой отчаяния, лицо зарывается в ткань свитера, пахнущего холодом улицы и… домом. Тем самым настоящим.
Он вздрагивает от неожиданности, но через долю секунды его руки — большие, тёплые, твёрдые — смыкаются у меня за спиной. Он подхватывает меня, буквально сгрёб в охапку, как что-то бесценное и почти утерянное. Мои ноги отрываются от пола, и это чувство невесомости, полной безопасности, окончательно добивает. Всё напряжение, вся броня из страха и гордости трескается и осыпается, как гнилая скорлупа.
Он держит, крепко, молча, просто давая отдышаться, давая понять, что не упаду. Потом его голос, тихий, глухой, звучит прямо у самого уха, и от этой вибрации бегут по всей спине мурашки.
- Я тоже рад тебя видеть.
Но ответить попросту не могу. В горле застрял ком, размером с яблоко. Всё, на что меня хватает это простой кивок, а уткнувшись лицом ему в грудь, почувствовала, как по щекам покатились слёзы. Не истеричные, а тихие, облегчённые.
Глава 28
Мир сузился до точек соприкосновения. До тепла его рук, крепко державших меня на весу, до стука его сердца под моей щекой, ровного и гулкого. Весь этот кошмарный день — шелест кустов, леденящее чувство незримого взгляда в спину — всё это отступило, расплылось, словно чёрные чернила в горячей воде.
Я перестала плакать, и слёзы высохли. Но внутри всё ещё выло, колотилось, требовало подтверждения: ты в безопасности, ты не одна. И Тимур давал это подтверждение без слов. Просто держа, позволяя моему дыханию синхронизироваться с его.
Он не торопился опускать меня. И я… я цеплялась за него, как утопающий за спасительный плот. Мне было стыдно за эту слабость, за эту детскую потребность быть на руках, но стыд тонул в мощной волне облегчения. Его ладони медленно скользили по моим бокам, когда он, наконец, поставил меня на пол, но не отпустил окончательно. Пальцы задержались на талии, на предплечьях. Взгляд, тёмный и пристальный, выискивал в моих глазах остатки паники.
Мы стояли, словно в коконе, сотканном из тишины и этого странного, хрупкого спокойствия после бури. Я подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцем по резкой линии скулы. Он наклонился, прижался губами к моей ладони. Ничего не нужно было говорить.
И тогда зазвонил телефон. Резкий, визгливый, назойливый звук разорвал кокон в клочья. Я вздрогнула так, будто меня ударили током. Тимур недовольно хмыкнул, но ослабил хватку.
- Кому бы это? - пробормотала я, нехотя отрываясь от него и шагая к сумочке, валявшейся на полу у входа.
Сердце, только что успокоившееся, снова заколотилось с глупой, иррациональной тревогой. На экране высветилось имя: «Ева». Я выдохнула, но облегчение было смешано с лёгким раздражением. Просто подруга. Хотя… почему «просто»? Ева звонила не просто так.
- Алло? - голос мой прозвучал сипло, не своим.
- Алина! Слава богу. Ты уже дома? - в трубке звучало откровенное беспокойство.
- Да, дома. Всё в порядке. Не успела набрать... - стала оправдываться я.
- С тобой всё хорошо?
Я закрыла глаза. Она чувствовала. Чувствовала мой страх даже на расстоянии. Это было одновременно трогательно и удушающе.
- Всё в порядке, Ев. Честно. Спасибо, что позвонила.
Когда я обернулась, Тимур смотрел на меня. Не просто смотрел — изучал. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим. В нём читалось не просто любопытство, а… недоумение? Лёгкая тень недоверия?
- Ева? - спросил он ровным голосом. - Проверить, что ты дома? И это… обычная практика? - уточнил он. - Звонки с проверками?
- Нет, не обычная, но последнее время… Тимур, я не знаю, как это объяснить. Мне страшно. Ощущение, будто за мной наблюдают. Даже сейчас, когда ты здесь, мне кажется, что за окном… - я махнула рукой, снова чувствуя себя идиоткой. - Звучит как клиника, да?
Он не ответил. Просто стоял и смотрел. Его лицо было каменной маской. Ни тени сочувствия, ни удивления. И затем, спустя вечность, уголок его рта дрогнул. Не в улыбке, это была ухмылка. Он покачал головой и проговорил, больше себе, чем мне.
- Видимо, Сивый переборщил.
- Что? - выдавила я. - Что ты сказал? Кто переборщил?
- Сивый. Мой… друг, - Я попросил его… присмотреть за тобой. Пока меня не было.
- Присмотреть? Ты имеешь в виду… следить за мной?
- Не «следить», обеспечить безопасность. Я уезжал, ты была одна. Я не мог… мне нужно было быть спокойным. Алина, он профессионал. Его никто не должен был заметить. Он просто…
- Просто довёл меня до того, что я прыгаю от своей тени! До того, что мне звонят друзья с проверками, жива ли я! Ты понимаешь? Я думала, что схожу с ума! Я чувствовала себя параноиком.
Тимур молчал, принимая удар. Просто ждал, когда ураган выдохнется. И в этой его тишине, в этой стоической готовности принять мой гнев, вдруг мелькнуло что-то иное. Не оправдание, а… объяснение. Страх за меня. Глупый, гипертрофированный, мужской, но — страх.
Сказать сейчас всё, что думаю — значит разрушить что-то, что только что, пять минут назад, было таким цельным и прочным.
- Как… - мне нужно было сменить тему. И причём немедленно. - Как ты съездил в Зареченск?
Тимур изменился в лице. Это было жуткое преображение. Все его черты, только что такие живые, словно окаменели. Цвет крови ушёл из кожи, оставив матовую, почти серую бледность. Глаза, смотревшие куда-то мимо меня, вглубь памяти или кошмара, стали стеклянными и бездонными.
- Знаешь что, - быстро заговорила я, поднимая руки в жесте примирения и отступления. - Не хочешь рассказывать — не надо. Я не настаиваю.
Я уже двинулась на кухню, к банальным, бытовым действиям, которые могли бы вернуть нас в нормальность, когда его голос остановил меня.
- Нет. Я… найду.
Он медленно подошёл к своему рюкзаку, стоявшему у дивана. Движения были механическими, лишёнными привычной ему плавной силы. Он достал не конверт, не папку, а одну-единственную, потрёпанную по краям, фотографию. Держал его за угол, словно боялся испачкать.
- Всё, что нашел.
Он протянул фотографию мне. Я, затаив дыхание, взяла её. Бумага была шершавой, выцветшей. Старая, советская ещё, фотография.