ДОМ ЧУЖИХ ГОЛОСОВ
- -
- 100%
- +
Мария дёрнула ручку.
— Что вам надо?
На стене рядом проступили буквы. «ТЫ ЗНАЕШЬ».
— Нет, не знаю.
Буквы исчезли. Потом: «БУДЬ ХОРОШЕЙ». Злость пришла раньше ответа.
— Идите к чёрту.
Ручка стала ледяной. Из стены за спиной голос Лидии сказал: — Я просто переживаю.
С другого участка стены Анна: — Старших не перебивают.
Ещё один голос — её отца: — Маме сейчас тяжело, не добавляй.
Мария обернулась. Никого. Голоса продолжали звучать не хором, а почти бытово, будто люди находились в соседних комнатах.
— Ты же умная девочка.
— Не заставляй маму нервничать.
— После всего, что для тебя делают.
— Ну конечно, решай сама.
— Мне всё равно.
Последнее — её собственное. Мария ударила ладонью по двери.
— Я обещаю найти маму.
Ничего.
— Я обещаю вывести её отсюда.
Ничего. Слово на стене: «ЛУЧШЕ». Она поняла. И не хотела произносить.
— Я обещаю не спорить с мамой, пока не найду её.
Слова прозвучали слишком легко. Мария почти сразу пожалела, что выбрала именно их. Не спорить с матерью — что в этом вообще могло быть опасного на ближайшие полчаса? В обычной жизни она могла бы считать обещание мелочью. Но в Доме после него воздух стал плотнее, а внутри горла будто затянули невидимую ленту.
Она вспомнила, сколько семейных обещаний тоже начинались с «что тебе, трудно?». Позвони, когда доедешь. Не расстраивай бабушку. Потерпи сегодня. Согласись ради праздника. Каждое само по себе было крошечным и часто разумным. Проблема появлялась там, где мелочи переставали иметь срок окончания и начинали называться характером.
Сколько маленьких «ничего страшного» нужно, чтобы однажды обнаружить: ими обставлена почти вся твоя жизнь?
Замок щёлкнул. В горле возникло странное ощущение, будто она проглотила слишком большой кусок хлеба. Мария открыла дверь. За ней был новый коридор.
— Мама?
Тишина. Она вошла. Через несколько метров увидела девочку. Лет восьми. Тонкую, светловолосую, в домашнем платье и носках, один из которых сполз до щиколотки. Девочка стояла возле стены и прислушивалась.
Девочка была совсем не похожа на призрачное видение. На правом колене — свежая корочка от ссадины, на локте — след зелёнки; светлые волосы вились мелкими мягкими прядями и были подрезаны неровно, будто кто-то дома время от времени сам укорачивал чёлку. Лицо — круглое, серьёзное, с россыпью едва заметных веснушек на переносице. Один носок действительно сполз до щиколотки, и девочка то и дело наступала на него пяткой, но не поправляла.
Мария сразу увидела в ней что-то материнское и не смогла понять что. Не глаза, не нос, не форму подбородка. Скорее способ стоять: чуть подавшись вперёд, будто вокруг постоянно происходило что-то, за что она могла оказаться ответственной.
— Привет, — сказала Мария.
Та вздрогнула.
— Ты кто?
Голос у Лиды был ниже, чем ожидала Мария, чуть хриплый, как у ребёнка после простуды. Девочка не отступила, только подтянула сползший носок пальцами другой ноги. Она смотрела прямо, серьёзно, без взрослой вежливости.
Мария вдруг подумала, что дети редко спрашивают «кто вы?» в философском смысле. Им достаточно имени, роли, объяснения, можно ли тебе доверять. В Доме этот простой вопрос почему-то звучал сложнее.
— Мария. А ты?
— Лида.
Мария замерла.
— Лида?
— Да.
— А мама где?
Девочка показала куда-то в глубину коридора.
Лида сказала, что её маме плохо. И сразу добавила главное: она сама её расстроила.
Чем — девочка ещё не знала.
Мария осторожно заметила: если даже неизвестно чем, возможно, она вообще ни при чём.
Лида посмотрела почти с жалостью. Для неё такая версия мира просто не существовала.
— Если мама плачет, надо исправить.
Фраза прозвучала как правило дорожного движения.
После воспоминания о собственной девятилетней тишине Мария снова спросила: что именно ребёнок собирается исправлять, если не знает причины?
— Надо понять.
Наверху раздался женский плач. Лида мгновенно сорвалась с места.
Мария поймала её за плечо, но девочка уже тянулась в сторону голоса.
— К маме!
Она даже не знала, что случилось. Именно поэтому, по её логике, надо было бежать быстрее.
— К маме!
— Ты даже не знаешь, что случилось.
— Тем более!
Девочка вырвалась. Мария хотела сказать «нет». Открыла рот. Слова не было. Она знала его смысл. Знала звук. Но произнести не могла.
— Стой!
Лида остановилась.
— Что?
Мария попробовала снова.
— Я… не…
Пустота. Обещание. Цена. Дом забрал слово. На стене появилась новая надпись:
«ЗА КАЖДОЕ УДОБНОЕ ОБЕЩАНИЕ ДОМ БЕРЁТ ГОЛОС».
По спине прошёл холодок.
— Что ещё он забрал?
Лида пожала плечами.
— По-разному.
Лида сказала это и повела Марию дальше. Они прошли мимо комнаты, откуда пахло свежим бельём, и другой, за которой кто-то тихо смеялся женским голосом. На стене висела семейная фотография без лиц: платья, костюмы, руки на плечах — а вместо черт только светлые пятна. Мария остановилась, но Лида потянула её за рукав.
— Не смотри долго.
— Почему?
— Начнёшь вспоминать, кого там не хватает.
Мария оглянулась уже на ходу. Фотография стала другой: теперь на краю будто стояла женщина в её пальто. Она ускорила шаг.
— У тебя?
Девочка помолчала.
— Пока ничего.
— Почему?
— Я умею правильно.
Мария хотела спросить, кто научил её этому, но впереди появилась Лидия. Взрослая. В больничной рубашке.
— Мама!
Мария бросилась. Коридор вытянулся. Не образно. Стены физически поехали назад, и расстояние между ними выросло вдвое.
— Стой!
Лидия обернулась. Мария увидела её лицо. Испуганное. И дверь возле неё закрылась. Мария побежала быстрее. Коридор снова удлинился.
— Что за…
Лида догнала.
— Не надо за ней бежать.
— Почему? Мария поймала девочку за рукав, но Лида уже смотрела не на неё — туда, где коридор продолжал удлиняться.
— Дом растёт.
— От чего?
— Когда спасаешь.
Мария остановилась. Коридор тоже.
— Что значит «когда спасаешь»?
Мария присела, чтобы оказаться с девочкой на одном уровне. Так было проще разговаривать с детьми друзей и почему-то сложнее сейчас: вблизи она заметила, что ресницы у Лиды слиплись от недавних слёз, хотя сама девочка не выглядела плакавшей. На шее под воротом платья шла тонкая красная полоска — след резинки или тесной завязки. Настоящее тело, настоящие мелкие неудобства. Дом не предлагал ей символы в красивой упаковке; он упрямо делал символы похожими на жизнь.
Девочка задумалась.
— Когда точно знаешь, что другому надо.
Сверху послышались шаги. На лестничной площадке появилась высокая тёмная фигура. Женщина. Или силуэт женщины. Лица не было видно. Она стояла неподвижно.
Смотрительница не двигалась, но Мария сразу почувствовала её присутствие кожей — так иногда чувствуют человека, который слишком долго смотрит со спины. У женщины были узкие плечи, длинные руки и платье без единой складки, словно ткань не подчинялась тяжести. Лицо нельзя было разглядеть не потому, что там была тень: наоборот, света хватало. Взгляд просто соскальзывал, не удерживая ни одной черты. Мария видела овал, линию подбородка, рот — и уже через секунду не могла вспомнить, какого они были цвета и формы.
Где-то за стеной трижды постучали. Не громко — костяшками по дереву. Смотрительница на долю секунды повернула голову туда, и Мария впервые увидела в её неподвижности не власть, а настороженность. Потом лицо снова стало неуловимым. Ни Лида, ни Дом этот звук не объяснили.
Это раздражало почти сильнее страха. Неопределённость всегда казалась Марии плохо заполненной формой, которую хочется вернуть исполнителю.
— Кто это? — спросила Мария.
Лида шёпотом ответила: — Смотрит.
— За чем?
— Чтобы мы делали правильно.
Фигура повернула голову. На стене рядом проступила фраза:
«ТЫ ПОЧТИ ДОГНАЛА ЕЁ».
Следом: «БУДЬ ХОРОШЕЙ». И ещё:
«ЗДЕСЬ ЭТО РАБОТАЕТ».
Горло снова сжалось. Она хотела сказать: *Я хочу маму найти.* Но слово «хочу» не вышло. Только воздух. Лида посмотрела сочувственно.
— Ещё одно.
— Что?
— Ты его отдала.
— Я ничего не отдавала.
— Обещала.
Мария закрыла глаза. Когда открыла, тёмной женщины на лестнице уже не было. Лида взяла её за руку.
— Пойдём.
— Куда?
— Если делать правильно, двери открываются.
Мария посмотрела на ряд дверей. В нормальной жизни правильность была удобным словом: правильный подрядчик соблюдает сроки, правильный документ подписан, правильный расчёт сходится. Здесь слово вдруг оказалось живым и липким. Оно цеплялось за «хорошая дочь», «не расстраивай», «сама догадайся», превращая поведение не в выбор, а в экзамен, критерии которого сообщали уже после ошибки.
Она подумала, что терпеть не может игры с неизвестными правилами. И тут же вспомнила, сколько лет играла в одну из них добровольно.
— А если неправильно?
Девочка посмотрела в конец коридора, где стены уже начинали медленно сближаться.
— Дом учит.
За спиной Марии что-то тихо щёлкнуло. Она обернулась: двери, через которую она вошла, больше не было.
ГЛАВА 5
ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ВСЁ ПОНИМАЛА
Дети раньше взрослых узнают правила дома. Просто им редко объясняют, что правила можно перепроверить.
Из записей Анны
Лида знала Дом так, как дети знают квартиры взрослых: не планом, а запретами. Эту дверь нельзя открывать, когда кто-то плачет. По той лестнице нельзя идти первой. Если на стене появляются три одинаковых зеркала, надо смотреть только в среднее. Если слышишь голос матери из комнаты без ручки — нельзя отвечать сразу.
Чем дальше они уходили от прихожей, тем меньше Дом походил на одно здание. Температура менялась от двери к двери: возле одной тянуло подвалом, возле другой — сухим жаром батарей; где-то за стеной шумел дождь, хотя ни одного окна рядом не было. Иногда под половицами проходил низкий звук, будто в глубине работали старые трубы. Мария всё чаще ловила себя на мысли, что Дом не ведёт их куда-то — он перебирает воспоминания, как человек перебирает ключи, выбирая нужный.
Она называла повороты не по комнатам, а по последствиям. «После этой двери мама обычно сердится». «Здесь лучше не говорить громко». «Там часы иногда идут назад». Мария сначала пыталась выстроить из её объяснений план, но быстро поняла: у ребёнка не было карты, только накопленная статистика опасности. Именно так дети и изучают взрослых — не через причины, а через признаки погоды: слишком ровный голос, слишком громко поставленная чашка, затянувшееся молчание в прихожей.
Лида шла босыми пятками почти бесшумно, время от времени подтягивая сползший носок. Её кудри электризовались и цеплялись за ворот платья. Марии неожиданно захотелось достать расчёску, поправить ей волосы, сделать хоть что-то обычное. Желание было настолько материнским и неуместным, что она спрятала руки в карманы.
— Почему?
— Потому что иногда это не мама.
— А кто?
— Не знаю.
— Очень полезная система.
— Мне помогает.
Мария посмотрела на девочку.
— Давно ты здесь?
Лида пожала плечами.
— А сколько тебе лет?
— Восемь.
— Всегда восемь?
Девочка нахмурилась.
— Странный вопрос.
Они вошли в комнату, которая оказалась кухней из другого времени: клеёнка в мелких цветах, эмалированный чайник, радиоприёмник на подоконнике, сахарница с отколотым краем. За столом сидела молодая Анна. Мария узнала её не сразу. Лет тридцать пять. Красивое резкое лицо, тёмные волосы собраны на затылке, глаза красные от слёз. Рядом стояла маленькая Лида. Не та, что держала Марию за руку. Ещё одна. Образ. Сцена. Анна говорила: — Ничего, всё нормально.
Мария узнала некоторые вещи раньше людей. Сахарницу с отколотым голубым лепестком она помнила у Анны уже старой; эмалированный чайник потом стоял на даче, хотя давно не грел воду; на стене висели те самые часы с кукушкой — только дерево было светлее, а клюв птицы ещё не облупился. Время вокруг предметов складывалось странно: они существовали дольше людей, переходили из кухни в кухню, из рук в руки и иногда становились единственными свидетелями того, что семья предпочитала не помнить.
Молодая Анна была красивой той резкой красотой, которая почти не нуждалась в молодости. Прямой нос, густые тёмные брови, длинные пальцы. В её лице Мария вдруг увидела своё собственное выражение, когда та злилась и пыталась этого не показывать.
Но плакала. Маленькая Лида молча начала убирать со стола.
— Не надо, — сказала Анна.
Девочка продолжила.
— Лида, иди играй.
— Я помогу.
— Мне не надо помогать.
— Я быстро.
Анна закрыла лицо руками. Девочка стала двигаться ещё тише. Мария смотрела.
Маленькая Лида взяла тарелку двумя руками, чтобы она не звякнула о другую. Потом вытерла стол там, где он уже был чистым. Все её движения были слишком осторожными для восьмилетнего ребёнка — не потому, что кто-то научил хорошо убираться, а потому, что она пыталась уменьшить собственное присутствие.
Мария заметила знакомое сжатие в груди. Она видела этот навык у взрослых женщин на совещаниях, у подруг, у себя: быть полезной настолько аккуратно, чтобы никто не заметил, сколько усилий стоит не мешать. Здесь навык впервые выглядел тем, чем был в начале, — способом ребёнка пережить чужое плохое настроение.
— Что случилось?
Лида рядом ответила: — Папа злой.
— Он что-то сделал?
— Не знаю.
— А мама?
— Ей плохо.
— И ты решила, что надо стать удобнее.
— Я решила, что не надо мешать.
— Это одно и то же.
Лида нахмурилась.
— Нет.
Сцена изменилась. Анна лежит в спальне с мокрым полотенцем на лбу. Лида сидит на полу возле двери и не включает телевизор. Следующая. Анна раздражённо моет посуду. Лида сама собирает школьный портфель и прячет двойку глубже между тетрадями. Следующая. Гости. Анна смеётся. Кто-то хвалит Лиду: — Какая самостоятельная девочка. Всё понимает.
Анна улыбается: — Мне с ней повезло. Никогда никаких проблем.
Маленькая Лида светится. Под рёбрами болезненно стянулось.
— Тебе нравилось, когда так говорили?
Лида рядом кивнула.
— Очень.
Именно причина теперь требовала объяснения.
— Значит, мама не жалеет, что я есть.
Мария не сразу ответила. Восьмилетняя Лида произнесла эту фразу и машинально сцепила пальцы перед животом, сжав один большой палец другим до белизны. Никакой взрослый не мог бы вспомнить точную секунду, когда ребёнок впервые придумал такое правило. Возможно, её вообще не было. Тысяча маленьких эпизодов — усталая мать, похвала за самостоятельность, облегчённое «с тобой хоть проблем нет» — собирались в убеждение так же незаметно, как пыль на верхней полке: никто не кладёт её туда специально, но однажды проводишь пальцем и видишь слой.
Мария посмотрела на неё.
— Она тебе это говорила?
— Что? — не поняла Лида.
— Что жалеет.
— Нет.
— Тогда откуда?
Лида пожала плечами.
— Не знаю.
— Твоя мама могла любить тебя и всё равно пугать тебя своим состоянием, — сказала Мария.
Лида сразу напряглась.
— Мама хорошая.
Лида сказала это резко и сразу придвинулась к сцене, словно телом защищала молодую Анну от чужого обвинения. Мария узнала реакцию. Она сама десятки раз могла жаловаться на мать часами, но стоило кому-то чужому согласиться слишком охотно — и внутри мгновенно поднималось: ты не понимаешь, она вообще не такая.
— Я не сказала, что плохая.
— Она всё для меня делала.
— Верю.
Лида отвела взгляд.
— Она одна тянула.
— Возможно.
— Потому что можно любить человека и бояться его.
Лида замолчала. Стена комнаты дрогнула. Мария почувствовала.
— И можно быть благодарной и злиться.
Трещина пошла от потолка к полу.
— Нельзя, — сказала девочка.
— Почему?
— Неблагодарно.
— Вот.
Лида обиделась.
— Что «вот»?
Мария опустилась перед ней.
— Я злюсь на свою маму.
— Значит, не любишь.
— Люблю.
— Так не бывает.
— Бывает.
— Нет.
— Я сейчас очень хочу её найти, и я очень на неё злюсь.
Слово «хочу» снова не вышло. Мария замолчала, раздражённая собственной беспомощностью. Исправила: — Мне нужно её найти. И я злюсь.
Лида смотрела.
— За что?
— За то, что она иногда делает свою тревогу моей обязанностью. За то, что говорит «решай сама», а потом двадцать минут объясняет, почему надо решить правильно. За то, что я рядом с ней иногда перестаю понимать, чего…
Она снова упёрлась в потерянное слово.
— Чего ты хочешь, — подсказала Лида.
Мария кивнула.
— Я могу говорить.
Лида ждала, не отводя глаз.
— Вижу.
— «Не хочу» тоже.
— Скажи.
Девочка нахмурилась.
— Не хочу.
Стена треснула ещё сильнее. Дверь, которой раньше не было, открылась. Мария рассмеялась.
— Похоже, Дому не нравится.
— Ему нравится правда, — сказала Лида.
— Тогда почему он ворует голос?
— Не знаю.
Они вошли. За дверью оказался старый вокзал. Высокие окна. Жёлтые лампы. Запах угля, мокрой ткани и железа. Возле телефона стояла девушка лет семнадцати с чемоданом. Мария узнала Лидию сразу. Не потому, что была похожа лицом. По тому, как держала плечи. Рядом — худой тёмноволосый парень.
Вокзал возник не декорацией, а целым организмом. Под высоким потолком плыл пар, где-то звякала металлическая тележка, пахло мокрой шерстью, углём, кипятком и железом рельсов. Жёлтые лампы делали лица людей болезненно бледными. Громкоговоритель трещал так, что слова объявления теряли окончания. Мария почувствовала холод от каменного пола даже через подошвы.
Семнадцатилетняя Лидия стояла у телефона в коротком пальто с широким воротником. Светлые волосы были длиннее, чем Мария когда-либо видела на старых фотографиях, — собраны лентой на затылке, но несколько кудрявых прядей выбились у лица. У неё были тонкие запястья и слишком серьёзный взгляд человека, который давно привык выглядеть старше.
— Поезд через семь минут, — сказал он.
Лидия держала трубку.
— Я ещё раз позвоню.
— Ты уже звонила трижды.
— Она плакала.
На лице юной Лидии мелькнуло выражение, которое Мария знала у взрослой матери: уголки губ чуть опускались, подбородок становился твёрже, а глаза начинали смотреть не на собеседника, а как будто на задачу за его плечом. В пятьдесят семь это выглядело как решительность. В семнадцать — как ребёнок, слишком быстро надевающий чужую взрослость.
— Ты уезжаешь на три дня.
— Я знаю.
— Лида.
— Что?
— Если ты сейчас не сядешь, потом скажешь, что осталась из-за мамы.
Лидия резко повернулась.
— Не говори так.
— А как?
Она набрала номер. На другом конце кто-то ответил. Мария слышала только голос молодой Лидии: — Мам? Я ещё здесь… Нет… Нет, я не села… Конечно… Ты точно?.. Мам, ты плачешь?.. Я вернусь… Нет, сейчас… Я никуда не поеду.
Она положила трубку. Парень закрыл глаза.
— Всё?
— Всё.
Поезд объявили к отправлению. Он взял чемодан.
— Я отвезу тебя домой.
— Я сама.
— Лида.
— Я сказала сама.
Парень ушёл. Мария подошла ближе к табло, но название города и факультета расплывалось, сколько бы она ни всматривалась.
Мария спросила, хотела ли та девушка учиться там. Лида молчала. Сходство было слишком очевидным, хотя девочка упрямо напоминала: ей всего восемь.
Вокзал опустел. На платформе появилась Смотрительница — высокая, в чёрном платье, с лицом, которое невозможно было удержать в памяти.
Мария потребовала объяснить, зачем им показывают эту сцену.
Смотрительница ответила: она ничего не показывает. Это просто то, что осталось от выбора.
Потом повернулась к Лиде и сказала, что её мама ждёт там, где снова можно быть хорошей.
Мария шагнула между ними.
— Скажите прямо. Её мать умрёт, если она сейчас не пойдёт?
Смотрительница не ответила «да» или «нет». Будущее зависит от многих решений.
Вот в чём был её способ: не лгать, а поставить правду так, чтобы человек сам сделал нужный вывод.
Мария сказала Лиде, что никакой угрозы матери вслух не прозвучало. Девочка всё равно слышала только одно: маме плохо.
Мария позволила ей идти, но попросила сначала назвать собственное желание.
Слово опять не вышло у самой Марии.
Лида посмотрела на Смотрительницу.
— Не хочу.
Женщина стала неподвижной. Девочка испугалась — и всё-таки повторила.
— Не хочу.
Мария кивнула ей.
Смотрительница не спорила. Это было страшнее. Она посмотрела на Марию.
— Обещания стоят дорого.
— Вы забрали у меня слова.
— Я ничего не забирала.
Смотрительница ответила не сразу.
— Дом.
— Вы отдали.
— Потому что меня заставили.
— Вас попросили обещать.
Мария хотела возразить. Не смогла сразу. Смотрительница добавила: — Я не беру слова. Я взвешиваю обещания.
И исчезла. На стене вокзала появилась дверь. Над ней:
«КОМНАТА ХОРОШИХ ДОЧЕРЕЙ».
Мария посмотрела на Лиду.
— Ты точно не знаешь, кто ты?
Девочка пожала плечами.
— Машенька-синичка, пойдём.
Мария не двинулась. Так называла её только Лидия. Всегда. С детства. Никто больше.
— Откуда ты знаешь это имя?
Лида побледнела.
— Какое?
— «Синичка».
Девочка сделала шаг назад. И Мария вдруг поняла: восемь лет, возможно, были не возрастом Лиды. А местом, из которого она так и не вышла.
Где-то за стеной трижды постучали. Лида резко подняла голову — и на этот раз сделала вид, что ничего не услышала.
ГЛАВА 6
КОМНАТА ХОРОШИХ ДОЧЕРЕЙ
Хорошая дочь знает, чего от неё ждут. Взрослая — спрашивает, чего хочет сама.
Из «Книги дверей»
За дверью стоял длинный семейный стол. Не тот, который существовал когда-либо в реальности, а собранный из десятков столов одновременно: на одном конце лежала клеёнка из кухни Анны, в центре — белая скатерть из квартиры Лидии, дальше стояли свадебные бокалы, детские чашки, советские тарелки с золотой каймой, пластиковая миска, которую Мария помнила с дачи. За столом сидели женщины. Разного возраста. Некоторых Мария узнавала по фотографиям. Некоторых никогда не видела. Все разговаривали.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.