Жатва богов

ГЛАВА 1: «ПЕПЕЛ НА СНЕГУ»

Снег падал уже восьмой час подряд.

Он не был ни сказочным, ни праздничным. Просто тихое, упрямое крошево белого, сыпавшееся из неба цвета старого цинка. Хлопья прилипали к каменным стенам ущелья, к плохо подогнанным брёвнам, к капюшонам и волосам, к суровым лицам людей, которые не смотрели вверх. Смотреть было некогда.

Ущелье «Феникс» просыпалось не по тревоге — по привычке.

У Источника пар стоял лёгкой, живой дымкой. Вода дышала в такт невидимому сердцу под землёй: вдох — едва заметное усиление молочно-голубого свечения, выдох — слабый, ровный гул, от которого вибрировала тонкая наледь на камнях. Иней облизал всё вокруг — корни, выступы, даже грубо сколоченные перила у тропы. Но вода не замерзала. Она не умела.

Вдоль стен ущелья выросли дома. Никаких башен и стен из легенд — корявые коробки из камня, глины и того, что удалось выдрать у тайги: кривые жерди, перекошенные рамы, двери, которые заело уже в первый же месяц. Зато в этих дверях, по вечерам, зажигался свет. Тёплый, жёлтый. Живой.

Сейчас свет не горел. Сейчас работали.

Кто-то, ругаясь сквозь зубы, расчищал тропу к частоколу — тяжёлый скребок шёл по насту с хрустом, который буквально ощущался зубами. Кто-то тащил на плечах вязанку хвороста, тонкие ветки стегали по спине, оставляя мокрые полосы. У самой скалы двое спорили из‑за прогнувшегося навеса над кладовой: один держал подпорку, другой пытался попасть гвоздём в промёрзшее дерево, и молоток отзывался глухим, обиженным звоном. Над всем этим — ровный, ослабший гул Источника, как дыхание больного, который всё равно держится.

У стены одного из новых жилых блоков стояла Елена.

Снег застревал в её чёрных, перепачканных краской волосах, таял и оставлял серые потёки на висках. Она поднималась на самодельные деревянные ступени, ступала на край ведра с песком, тянулась вверх, к шероховатому камню, где уже проступали грубые, уверенные линии: плечо, посох, профиль с резким, упрямым подбородком.

Максим, глядящий вниз с высоты стены. Максим у входа в ущелье, как каменный страж старых легенд, только живой — почти.

Елена молча вела кистью по камню. Краска в жестянке выглядела обычной — густая, тёмная, пахнущая растворителем. Но стоило ей провести линию — и в глубине мазка вспыхивал мягкий, почти незаметный свет. Не для чужих. Для своих. Для тех, кто по вечерам, возвращаясь с дозора, поднимет голову и увидит знакомый силуэт там, где раньше была просто серая стена.

У подножия стены суетился Семён.

Он уже вытянулся, перестал торчать из одежды, как палка из мешка, но всё равно выглядел подростком, потерянным в слишком большом мире. На руках — свежие мозоли от камней и вёдер, на щеке — тонкий белёсый шрам, оставшийся от той чёрной язвы, которую они выжигали в Источнике. В глазах — всё та же нелепая, честная преданность.

— Ещё один, — выдохнул он, поднимая к фреске очередной камень для основания. Пар вырвался облачком и тут же смешался с паром от воды.

— Чуть левее, — пробормотала Елена, не отрываясь. — Он должен стоять прямо. Даже тут.

Семён послушно пододвинул камень. Под его ладонями он стал теплее — совсем чуть‑чуть, ровно настолько, чтобы влажный песок схватился быстрее. Света после этого обязательно сделает вид, что ругает его за «самодеятельность», а потом подбросит лишний кусок хлеба.

Снег ложился на их плечи, на кисть Елены, на распухшие от холода пальцы Семёна. Они не обращали внимания. Кто‑то за их спиной громко чихнул, кто‑то рассмеялся в ответ. Ущелье жило.

Не героика. Не марш. Упрямая, будничная работа людей, которые устали умирать и наконец‑то начали обустраиваться.

В лазарете пахло холодным железом, кровью, сушёными травами и чем‑то ещё — тем тяжёлым, сладковатым запахом, который остаётся после того, как из человека вытянули слишком много боли и не всё смогли закрыть обратно.

Лев сидел на койке, сжимая руками край одеяла так, словно это был край пропасти.

Пол под ним чуть покачнулся — на самом деле просто накатила слабость, но мозг уловил движение. Он вдохнул. Раз. Два. Перевёл взгляд на деревянную трость, стоящую, прислонившись к стене. Дурацкая штука, гладкая от чужих рук, тёплая от его. Символ. Пытка.

«Два месяца, — сухо констатировал внутренний голос. — Два месяца, а ты всё ещё калека.»

Ещё вчера он бы мысленно отшатнулся от этого слова. Сегодня — нет. Хоть как‑то честно.

Он раньше не считал шаги. Шёл, когда нужно. Бежал, когда приказ. Падал — когда уже некому было прикрывать. Сейчас каждый шаг был отдельной задачей, маленькой войной. Из койки до двери — три победы и один позор, если кто‑то увидит, как он хватаясь за стены, матерится сквозь зубы.

Он видел, как она смотрит.

Не говорил никто, но он видел. В глазах Юлии — не отвращение, не раздражение. Хуже. Жалость. То самое мягкое, тёплое выражение, которое заставляло его хотелось выть. Её пальцы на его плече, осторожные, словно он стеклянный. Её «ты и так полезен», произнесённое тоном, которым раньше она говорила с Шпулей, когда та лениво перепрыгивала через диван.

«Нужна мне твоя жалость, — зло подумал он. — Мне нужны ноги. Руки. Возможность снова встать перед тобой как мужчина, а не лежать, как экспонат в твоём музее.»

Он спросил у Вити, что тот видит в его ауре. Тот отвёл глаза. Значит, там не сталь. Там дырки.

«Они все делают дело, — продолжал мозг, пока тело сидело, неподвижное. — Витя с мигренями, но сидит у своих сканеров. Света ковыряется в грязи, но вытащит из неё еду. Артём ночами слушает лес, вместо того чтобы спать. Даже мелкий Семён уже умеет греть воду, не взрывая всё к чертям. А ты? Ты учишься снова ходить в сортир.»

Он выдохнул. Медленно. Кожа на ладонях впилась в края одеяла.

— Хватит, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Он перехватил трость. Осторожно поставил ноги на холодный пол. Колено отозвалось тупой, знакомой болью. Голова закружилась. Он поднялся.

Мир качнулся сильнее. Лев поймал стену плечом, судорожно втянул воздух.

«Ты уже делал вещи и похуже, — напомнил он себе. — Выволакивал людей из подвала, который горел. Лез под пули. Терпел Алефа под боком. Неужели трость тебя убьёт?»

Он оттолкнулся от стены. Сделал шаг. Второй. Нога подогнулась, но удержалась. Трость скрипнула по камню. Плечи налились свинцом.

Он стоял. Дышал, как после беговой. Пот на лбу, холодная полоска по позвоночнику.

«Времени мало, — стучало в висках. — Ивейн молчит слишком долго. Это не затишье. Это засада. Если ты не научишься бегать до того, как начнётся — будешь просто ещё одним телом, которое придётся тянуть ей.»

Он не мог это позволить. Ни себе, ни ей.

Лев сделал ещё один шаг.

Командный пункт больше походил на склад, в который кто‑то по ошибке занёс мозги космического корабля.

От старых титановых консолей шёл тонкий, нервный гул. В углу, на ящике из‑под патронов, стояла накрытая тряпкой коробка, из которой иногда вырывался ленивый голубоватый сполох — кусок артефакта, который так до конца и не разобрали. Проводов было слишком много. Света обещала, что когда‑нибудь наведёт тут порядок и обзовёт всё это «интерьером». Пока это был хаос.

Витя сидел под этим хаосом, как под водопадом.

Глаза — красные, с ниточками лопнувших сосудов. Кожа — серовато‑желтоватая, как у человека, который слишком давно не видел солнца и слишком часто — пси‑вспышки. Он потер виски, и под пальцами словно шевельнулось что‑то чужое: остатки чьих‑то чужих аур, чьи‑то страхи, чьи‑то смерти.

— Что по фону? — спросили за спиной.

Голос Юлии уже давно стал для него таким же частью этого помещения, как гул аппаратов. Он всё равно каждый раз дёргался — привычка, выработанная в бункере, когда любой голос мог оказаться последним.

Он обернулся.

Она выглядела… нормально. Это было странно. Тот же тёмный свитер, тот же старый ремень на талии, рукава закатаны до локтей, чтобы не мешали. Волосы собраны в хвост, несколько прядей выбились и прилипли к щеке. Глаза — те самые, в которых отражался Источник. Усталость в них сидела глубоко, но руки не дрожали. Командир.

— Стабильно, — Витя щёлкнул по панели, выводя на экран бледную, почти ровную линию планетарного фона. — Ивейн молчит. Алефа не слышно. Тишина.

— Тишина перед бурей, — отозвалась она автоматически.

Он фыркнул.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда так, — Юлия подошла ближе, опёрлась пальцами о край стола, глядя на крошечные точки на карте. Каждая — чья‑то жизнь, чей‑то дар, чья‑то потенциальная смерть.

Витя откинулся на спинку стула, зажмурился.

— Юль… — он говорил, и каждое слово отдавалось пульсом в голове. — Ты понимаешь, что мы для него — приманка? Что он не нападает не потому, что не может. Потому что не хочет. Ему выгодно, чтобы мы тут сидели, светились на всю Эфировую сеть, как новогодняя гирлянда. Чтобы он пришёл.

Он не произнёс имени. Не хотел, чтобы оно прозвучало между ними, как заклинание.

Юлия не отвела взгляд от экрана.

— Понимаю.

— И что ты с этим делаешь? — спросил он. Не как подчинённый. Как человек, который тоже имел право знать, на какой петле висит.

— Живу, — спокойно ответила она. — Чиню крыши. Проверяю посты. Учу детей не взрывать теплицу. И жду. Как и он. Посмотрим, чьё терпение быстрее лопнет.

— А если лопнет не его? — Витя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от её слов — от того, насколько спокойно она их произнесла.

— Тогда мы умрём. Все, — так же спокойно сказала Юлия.

Он открыл глаза, посмотрел на неё.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Она повернулась к нему:

— Ты бы отдохнул. У тебя глаза цвета варёной свёклы. Ещё чуть‑чуть — и будешь светиться, как Еленина краска.

Он усмехнулся, правда с усилием.

— Успею. Когда всё начнётся — отдохну в могиле.

— Не шути так, — Юлия нахмурилась. Это было не приказ, скорее просьба.

— А как мне ещё шутить? — Витя развёл руками. — Плакать? Не моё.

Она чуть улыбнулась краем губ.

— Твоё — сидеть и смотреть в небеса. Так и сиди. Только живым, ладно?

Он кивнул. Она ушла. Витя снова повернулся к экрану, к ровной линии тишины. Тишина смотрела на него в ответ. Как хищник из темноты.

Максим сидел у воды, как статуя, которую забыли убрать после какого‑то древнего ритуала.

Глаза закрыты. Ладони — над поверхностью Источника, так близко, что между кожей и водой тонкой плёнкой дрожал пар, но не касаясь. Лицо неподвижно. Только редкие морщины у глаз выдавали напряжение.

Юлия остановилась в двух шагах, не решаясь нарушить эту тишину. Источник шептал. Максим слушал. Она… мешала бы.

— Триста лет назад он горел так ярко, что можно было читать по ночам, — сказал он вдруг, не открывая глаз. Голос был хриплым, но ровным. — Мои предки говорили, что в детстве купались в его свете. А потом сидели у костра и спорили, кто первым увидел отражение звёзд у него в глубине. Теперь…

Он слегка сдвинул ладонь — пар трепетнул.

— Теперь еле теплится. Как свеча на ветру.

Юлия подошла ближе. Вода и правда светилась тускло. Как человек после тяжёлой болезни: живой, но ещё не воскресший.

— Он восстановится? — спросила она.

Максим открыл глаза. В них не было привычной суровой уверенности. Только усталость и то же, что было в Источнике: упрямая, но хрупкая жизнь.

— Восстановится, если мы дадим ему время, — он поднялся на ноги, суставы хрустнули. — А времени у нас нет.

— Ты тоже чувствуешь? — Юлия стояла так, что отражение Источника ложилось ей на лицо, делая её черты чуть нереальными. Как у тех, кого она видела в видениях Ковчега.

— Я чувствую тишину, — Максим посмотрел на воду, потом вверх, туда, где через снежную завесу не было видно ни солнца, ни неба. — Самую страшную из всех. Тишину перед тем, как мир рухнет.

— Ивейн? — спросила она.

— Ивейн — бухгалтер, — Максим презрительно скривил губы. — Он считает, просчитывает, ждёт, пока цифры сойдутся. Нет. Другое. Древнее. То, что спало под этим миром слишком долго и теперь переворачивается на другой бок.

Она не стала играть в угадайку.

— Алеф.

— Да, — Максим кивнул. — Он нашёл то, что искал. Или то, что искало его. Скоро мы узнаем, что именно.

Юлия сжала пальцы в кулаки.

— Что нам делать?

Он обернулся к ней, всматриваясь так, словно пытался увидеть не лицо, а то, что за ним.

— То же, что и всегда, — тихо сказал он. — Жить. Готовиться. И надеяться, что этого хватит. Ты готова?

— К чему? — спросила она, хотя ответ знала. В костях. В той части себя, которую Ковчег называл «протоколом».

— К тому, что придётся выбирать, — Максим не отводил взгляда. — Не между жизнью и смертью. Между тем, кого ты любишь, и тем, кого должна спасти.

Слова упали между ними, как камни.

— Ты о Льве? — голос Юлии дрогнул совсем чуть‑чуть. Кто не знает — не заметит. Максим знал.

— Я о тебе, — спокойно ответил он. — Он — твоё сердце. Ты — его. Но у тебя есть ещё и вот это.

Он кивнул на воду.

— Долг перед теми, кто идёт за тобой. Перед Семёном. Перед Еленой. Перед теми, кого ты ещё не знаешь, но кто уже чувствует тебя в своих снах. Рано или поздно это столкнётся. И тогда посмотрим, кто ты на самом деле — командир или женщина.

Юлия усмехнулась безрадостно.

— Нельзя быть и тем, и другим?

— Можно, — сказал Максим. — Но это больно. Очень больно. Я видел таких. Немногие выживают.

Она хотела ответить, что выживание — не главная цель. Что ей важно не просто не умереть, а не предать. Но язык не повернулся. И так всё было слишком честно.

В теплице было жарко, как в бане, несмотря на февраль за стенками.

Стёкла запотели изнутри, стёкшая по ним вода собиралась в тяжелые капли и срывалась вниз, падала на влажную землю с мягким, удивительно громким для такой мелочи звуком. Земля пахла кислым перегноем, мокрым корнем, надеждой на урожай. Рядом с этим запахом любой пафос казался лишним.

— Семён, не перегрей, — Света склонилась над маленькой грядкой, где, вопреки всем законам климата, пробивалась зелёная россыпь капустных листьев. — Капуста не любит жару. В отличие от тебя.

— Я знаю, — Семён стоял по щиколотку в грязи, держа в ладонях пузатый жестяной ковш. Вода в нём дымлась лёгким паром. — Я осторожно.

— Знаю я твоё «осторожно», — Света фыркнула, но улыбнулась. — В прошлый раз ты чуть теплицу не спалил. Ещё немного — и у нас был бы первый в истории мира салат‑фламбе.

Он виновато опустил глаза.

— Я исправлюсь.

Она выпрямилась, вытерла грязные пальцы о штаны, посмотрела на него. Настоящим, не «воспитательским» взглядом.

Он всё ещё вздрагивал от резких звуков. Всё ещё иногда просыпался по ночам от того, что во сне по комнате ползли ледяные языки, обжигая воздух. Но когда держал в руках воду — не замораживал её до хруста, не кипятил до пузырей. Держал баланс. Как взрослый.

— Ты молодец, — сказала Света и сама удивилась, что голос прозвучал мягко. — Держишься.

— А что мне ещё делать? — он пожал плечами, неуклюже, как будто плечи эти недавно выросли и ещё не привыкли к собственному размеру. — Бежать некуда. Здесь дом.

— Дом — это громко сказано, — она хотела сказать это с иронией, но вышло устало. Под ногтями — земля, в волосах — пахнет дымом, над головой — плёнка, которую ветер каждый раз пытается сорвать. Какой это, к чёрту, дом.

Семён поставил ковш, вытер ладони о штаны, поднял взгляд.

— А где ещё, если не здесь? — спросил он просто. — У меня никогда не было дома. Родители умерли, когда я был маленький. Потом интернаты. Там дом — это шкаф, который завтра могут забрать. Потом лес. Там дом — это где не замёрз и не съели. А здесь…

Он огляделся.

На верёвке над грядкой висели выстиранные носки. В углу — ящик с семенами, на котором кто‑то нарисовал смешного кривого кота. На столике — кружка Светы, в которой отстоявшийся чай превратился в студенистый кисель.

— Здесь меня не боятся, — тихо сказал он. — Здесь я нужен. Это и есть дом.

Света почувствовала, как в горле что‑то ущемилось.

— Ты прав, — сказал она, протягивая руку и растрепав его волосы. Они были тёплые, чуть пахли дымом. — Это дом.

Частокол скрипел, как старый корабль, застрявший в снегу.

Артём стоял, прислонившись спиной к грубо обтёсанному бревну, и слушал. Это выглядело как ничего‑не‑делание: руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд уткнулся куда‑то в белую кашу между ёлок. Но внутри он был натянут, как струна.

Звуки мира проходили через него, как через фильтр. Шорох снега на ветках. Потрескивание льда где‑то на склоне. Далёкий, ленивый стрёкот дятла. Хруст веточки под лапой — лиса. Дальше, левее — лёгкий взмах крыльев, «ух» в два тона — сова. Всё это — нормально. Фоновый шум.

То, что было неправильно, — тишина между.

Слишком много мест, где ничего не звучало. Там должны были быть мыши, зайцы, синицы. А там — пустота. Как прогрызенная дырка в ткани леса.

— Что слышно? — тихий голос прозвучал сбоку, даже не заставив его вздрогнуть.

Лика появилась так, как всегда: вдруг. Как будто вырезалась из воздуха и вставилась в картинку. Тёмные глаза, спрятанные под капюшоном, тонкие пальцы, сжимающие край шали.

— Лиса мышкует, — механически ответил Артём. — В двух километрах, за тем оврагом. Сова ухает. И…

Он нахмурился.

— Тишина. Слишком тихо. Звери ушли.

— Почуяли что‑то? — уточнила Лика. Она не спрашивала ради вежливости. Она чувствовала то же самое, только с другой стороны.

— Или кого‑то, — Артём повёл плечом, отгоняя липкий холод. — Может, просто зима. А может…

— Не договаривай, — мягко перебила Лика.

Он посмотрел на неё. Она и правда уже знала. Ей можно было не объяснять, как выглядит страх, впитавшийся в почву.

— Всё равно знаешь, — буркнул он. — Ты всегда знаешь.

Лика на секунду прикрыла глаза.

— Я чувствую страх, — сказала она. — Твой. Свой. Общий. Он растёт. Как снег. Медленно, но неумолимо.

— И что нам делать? — спросил Артём, хотя ответ был тот же, что и всегда.

— Жить, — сказала она. — Пока можно. Пока тихо.

Он усмехнулся.

— Ну, жить мы умеем. Умирать тоже. С этим проблем нет.

Она не улыбнулась. Просто осталась рядом, молча, слушая вместе с ним. Их страхи переплетались, как корни. Это было и страшно, и почему‑то чуть менее одиноко.

Вечером снег перестал на миг. Как будто кто‑то наверху передумал.

Юлия сидела у воды, под навесом из брёвен и старой брезентовой палатки, натянутой между скалами. Источник светился ровнее, чем утром. Пламя маленького костерка рядом повторяло его ритм, будто подстраивалось.

Она поджала ноги, обхватила их руками, смотрела, как пар поднимается от поверхности воды, поднимается и тает, не успев коснуться потолка.

Шаги она услышала раньше, чем увидела силуэт. Не уши — кожа на затылке, привыкшая к тому, как он ходит. Чуть тяжёлее, чем раньше. Мягко, но с этим предательским «тук», которое выдаёт трость.

Лев опустился на лавку рядом. Медленно, аккуратно, так, словно садился не на дерево, а на мину.

— Ты должна была отдыхать, — сказал он, глядя вперёд.

— Должна, — согласилась она. — Но не могу.

Она повернула голову. Его лицо было бледным, под глазами — синяки, подбородок порос щетиной, которую он то ли забыл сбрить, то ли не счёл нужным. Но глаза… глаза были всё те же. Тёплые и упрямые.

— Когда ты здесь, я спокойнее, — добавила она.

Он усмехнулся уголком рта.

— Я не железный, знаешь ли.

— Знаю, — Юлия сдвинулась, чтобы ему было удобнее. — Потому и сижу рядом. Чтобы, если упадёшь — подстраховать.

— А если я упаду туда, — Лев кивнул на воду, — откуда не вытащить?

— Вытащу, — она сказала это просто, без пафоса. — Я упрямая.

Он посмотрел на неё. В этом взгляде было всё — благодарность, страх, нежность, злость на самого себя.

— Ты командир, — тихо сказал он.

— Это не мешает, — отозвалась она. — Упрямство не в звании, оно в голове.

Он рассмеялся, настоящим, хриплым смехом, который закончился кашлем.

— Спасибо, — выдохнул он, когда смог.

— Не за что, — она посмотрела на своё отражение в воде: две тени, сидящие рядом. — Я здесь не ради благодарности. Я здесь потому, что без тебя… нет смысла.

Он чуть напрягся.

— Это страшно звучит, — сказал Лев.

— Правда всегда страшно звучит, — Юлия пожала плечами. — Особенно если это правда о любви.

Он ничего не ответил. Ему и не нужно было. Они сидели, глядя на воду, на отражения снега, падающего за пределами навеса. Источник мерцал чуть ярче, как будто слышал их разговор и улыбался по‑своему.

Ночью потолок в её отсеке казался ближе, чем обычно.

Юлия лежала на узкой койке, укрытая одеялом, которое держало запах дыма, лекарств и чего‑то ещё — еле уловимого, но знакомого. Пустая койка напротив — там, где Лев иногда засыпал после ночных дежурств — зияла пустотой. Даже тень от неё была другой.

Сон не приходил.

«Максим прав, — думала она, уставившись в темноту. — Рано или поздно мне придётся выбирать.»

Мысли не выстраивались в ровный ряд. Они приходили рывками, кусками, налезали друг на друга.

Между ним и ними. Между его рука в моей и десятки рук, которые тянутся ко мне в темноте, спрашивая: «Ты же нас вытащишь, да? Ты же сможешь?»

Между тем, как его плечо чувствуется под ладонью, когда он опирается, и тем, как вибрирует Источник, когда я к нему прикасаюсь. Между «остаться» и «идти».

«Я не знаю, какой выбор сделаю, — честно признавалась себе та часть Юлии, в которой ещё оставалась бухгалтер, по ночам перепроверявшая цифры. — И боюсь, что этот выбор сломает меня.»

Лев сказал это слово так просто — «люблю». Без театра, без красивых поз. Как факт: снег идёт, рана болит, я тебя люблю.

Она промолчала. Не потому что не хотела. Потому что не знала, имеет ли она право. Командиры имеют право на ошибку? На слабость? На то, чтобы любить кого‑то больше, чем всех остальных?

«Если я признаю, что люблю его, — мысли вязли, как ноги в февральской каше. — Я признаю, что могу его потерять. А если я его потеряю…»

Грудь сжало так, что стало трудно дышать.

«…я не смогу командовать. Не смогу защищать остальных. Не смогу быть той, кем меня сделал Ковчег, Источник, Глеб, «Взор», все их смерти. Я развалюсь. А если я развалюсь…»

Перед внутренним взором встали лица. Семён, поджимающий губы, когда у него дрожали руки над водой. Витя, с вечной шуткой на краю губ и вечной болью за глазами. Лика, которая научилась улыбаться, но всё ещё иногда смотрела в стены, как будто за ними кто‑то плачет. Елена, хмыкающая, когда краска не ложится. Максим, молчаливо держащий на себе груз предков.

«…они увидят не лидера, — закончила мысль другая, более жестокая её часть. — А женщину, которая не справилась. Которая поставила своё «хочу» выше их «надо».»

Она сжала зубы.

«Я не имею права рассыпаться. Значит, не имею права любить.»

Смешно, конечно. Как будто любовь — это режим, который можно выключить, как лампу. Как будто можно сказать себе: всё, хватит, больше не смотреть, как он улыбается, когда забывает, что у него трость. Больше не чувствовать, как плечо становится твоим якорем, когда внутри всё плывёт.

«Но как запретить себе то, что уже есть? — устало подумала она. — Как запретить себе дышать?»

Где‑то в глубине ущелья хрустнул снег — ночной дозор сменился. Источник отозвался коротким, уверенным толчком. Юлия закрыла глаза.

Сон пришёл под утро, тяжёлый, без сновидений.

Утро снова встретило их снегом.