Год за годом. Одна война – разные судьбы

Урожай росы

– Эх, братцы, сейчас бы холодненького кваску, да в баньку!

Николай поскрёб под гимнастёркой и чинно сошёл с земляного приступка, который утрамбовал рядом со стенкой траншеи, чтобы стоять вровень со своими более высокими товарищами.

– Слышь, рядовой Ушаков, хватит дрыхнуть, твоя очередь, заступай в караул.

Он расправил затёкшую спину, вытащил гребёнку, зачесал назад отросшую шевелюру, продул расчёску и сунул обратно в нагрудный карман. После этого поплевал в ладони, пригладил виски и слегка похлопал по макушке, проверяя правильность прически. Заложив большие пальцы рук под ремень, повозил взад-вперёд и недовольно поморщился – плотность прилегания слабела день ото дня.

Он потряс Диму за плечо:

– Ну, ты, братец, спишь, как убитый, пушками не разбудишь.

Он опять взобрался на „насест“, как окрестил земляную ступеньку ехидный Егор. Унизительное название раздражало Николая, но, чем больше он с ним боролся, тем прочнее оно входило в обиход.

– Ага, встаю, – отозвался Дима заспанным голосом.

– Как думаешь, сколько дней мы уже здесь кукуем?

– Да уж, пожалуй, больше недели.

Дима сел, потёр глаза кулаками, прикрыл рот ладонью, тихо зевнул. Он хотел потянуться и вдруг сжался, вспомнив, что вот уже десять, нет, целых одиннадцать дней идёт война.

Она свалилась на их головы буквально с ясного неба.

Тёплым июньским вечером дивизия прибыла в Псковскую область для участия в больших воинских учениях. Они переночевали в палатках на старом, Кутузовских времён, полигоне, а наутро на них налетели немецкие бомбардировщики. Пока солдаты недоумённо разглядывали чёрные кресты на крыльях и фюзеляжах, самолёты раскрывали бомболюки.

Дима, как и многие товарищи, не успел добежать до укрытия и упал прямо там, где стоял. Вывернув глаза, он с ужасом наблюдал за тем, как вперемешку с комьями земли и ошмётками одежды с неба сыплются куски человеческого мяса.

Выросший на Крайнем Севере, он знал не понаслышке, что такое опасность. Но, встретившись с диким зверем, очутившись в лодке на штормовой реке или попав в снежную пургу, человек мог повлиять на событие, преодолеть преграду собственными силами. Здесь же царило тотальное, бездушное, безмозглое уничтожение.

Когда грохот достиг апогея, Диму охватил такой безграничный, такой опоясывающий страх, что он перевернулся на бок и подтянул ноги к подбородку. Лёжа в позе эмбриона, он сцепил пальцы на затылке, зажал уши локтями и крепко, до боли зажмурил глаза.

Для многих бойцов война закончилась, не успев начаться, а Диму не тронул ни один, даже самый маленький осколок.

В тот же день пришёл приказ о передислокации на запад. Преследуемая вражеской авиацией, преодолев десятки километров по искореженным дорогам, дивизия заняла оборону в Латвии. Отделению сержанта Можгина было приказано охранять лесной просёлок.

– А теперь вгрызайтесь в землю, ребятушки, по самые ушки, по самые макушки. Немец озверел, ишь, как дубасит, заломай его шатун, – озабоченно поторапливал сержант.

Он до темноты колесил между окопами на коротких кривых ногах, бормоча под нос:

– С трёхлинейками против танков, эх, сынки…. У всякой охоты свои заботы.

Они так и уснули с пехотными лопатками в руках. Разбудив своих подчинённых задолго до рассвета, дядя Семён приказал соединять одиночные окопы траншеями полного профиля.

Командира отделения, уроженца Удмуртии, по-настоящему звали Сезяй Можгин, но солдаты окрестили его по-родственному „дядей Семёном“. А он и не возражал. Старый вояка, отшагавший сотни вёрст по дорогам первой мировой, принявший участие в революции и гражданской войне, он так и не успел обзавестись собственной семьей. Он относился к молодым солдатам, как к детям, не настаивал на излишней субординации и не наказывал без веской причины, а если и хмурил жидкие брови, так только для того, чтобы скрыть снисходительность в чёрных раскосых глазах.

– Димка, ау, братец, никак снова закемарил?

– Нет, нет, Коля, просто немного задумался.

– Сейчас бы в баньку, а?

– В баньку? – Дима облокотился о бруствер рядом с товарищем. – Сходим ещё в баньку, какие наши годы.

– Щас солнце-то встанет, задаст нам жару и без баньки, – пробубнил Егор сквозь зевоту.

Он встал на колени, свёл лопатки так, что рёбра нарисовали скелет на пыльной гимнастёрке, на четвереньках дополз до друзей и привалился спиной к песчаной, вечно осыпающейся стенке траншеи.

– Сколько можно, а? Даже ночью никакого спасения, – возмущался он ломким юношеским голосом.

Всё это время их донимала невыносимая жара. Казалось, сосны целый день только тем и занимались, что ловили солнечные лучи, наматывали их на длинные иглы и до позднего вечера баюкали в раскидистых кронах. Ночью смолистый дух стекал по восковым стволам, расползался по траншее и прятался во всех извилинах до нового утра.

– Егорка! А ты чё подскочил в такую рань? Поспал бы ещё. Сейчас Димкина очередь.

– Поспишь тут, как же, под ложечкой так и сосёт, так и сосёт, – Егор скрючился, зажал руками живот и облизал растрескавшиеся губы. – Что они там, совсем про нас позабыли? Так и помереть недолго!

– Ну, так, не до того им. Слышь, как немец долбит? День и ночь, день и ночь. Так и до нас доберётся, помяните моё слово, – поднял всклокоченную голову Славик. – Егорка, а ну, потеснись.

Ему, как всегда, пришлось сложиться втрое: сапоги сорок пятого размера упёрлись в противоположную стенку траншеи, увесистый, заросший светлой щетиной подбородок уткнулся в колени, правая рука придавила костлявый загривок товарища.

– Колян, а ты чё без каски? – удивлённо прогудел он. – Твой подсолнух за семь вёрст видать.

– Под дубком она. Вон, видишь? И фляжка там же.

– Ну, так…. Чё эт ты выдумал?

– Чё выдумал? Росу собираю, братец ты мой. Понимаешь? Росу.

– Ро-су? – скептически протянул Егор.

– А то ж! По сто грамм точно накапает, – заверил, гордый своим изобретением, Николай.

– Да, уж, хоть бы кадык смочить, а? – Егор неуверенно поскрёб цыплячью шею.

Продовольствие и воду на их позицию подвезли только один раз – вечером второго дня. Руководствуясь многолетним военным опытом, дядя Семён приказал разделить трёхдневный паёк пополам: таким образом, его удалось растянуть почти на неделю. Воду экономили ещё больше, но бачок, в конце концов, тоже опустел – накануне из него вытрясли последние капли.

Помимо сосен и елей в лесу росли лиственные деревья. Рядом с траншеей раскинули ветви молодые дубы. Дядя Семён не случайно выбрал эту позицию: густая поросль служила хорошим укрытием и для часового, и для стрелка.

Заступая на караул в предутренний час, Коля первым делом сладко потянулся. При этом он задел ладонью повлажневшую листву, и в его голове зародился гениальный план. Он подставил под ветви всю доступную посуду, немного поколебавшись, снял с головы каску, вытащил из неё подтулейное устройство и подсунул туда же металлический корпус.

– Слушай, ну, ты прям Кулибин, – восхитился Славик и громко сглотнул. – Только каска – это ты зря, нельзя без каски. Смотри, снесёт тебе немец башку.

– Не снесёт. Ну, что, Димка, давай, что ли закурим, а то живот пучит, будто там мышь повесилась.

– Да я вроде как не курю, иль забыл?

– Вот и я о чём, – Коля хлопнул рябой лопатой по Диминой спине, – Выкатывай махорку, братец ты мой, пока совсем не слежалась.

– С тобой слежится. Смотри, одно крошево осталось.

Он достал из кармана галифе потёртую пачку с надписью „Курительная махорка крупка“ и протянул Николаю.

– И нечего меня дубасить, мне и без твоих тумаков известно, что я твой самый хороший, а главное – самый выгодный друг.

– Ну, само собой, – беззаботно подтвердил Коля и спустился с „насеста“.

Он уселся на приступок, раскрыл пачку, оценил на глазок количество „махры“, скрутил в трубку клочок газетной бумаги, сплющил и подогнул один конец, аккуратно высыпал в получившуюся воронку коричневые крошки и выскреб ногтем все углы и складки. Раскурив „козью ножку“, он глубоко затянулся, прикрыл глаза жёлтыми ресницами и выпустил тяжёлый въедливый дым сквозь щербину между передними зубами.

– Слышь, Колян, ты это, поделись с товарищем выгодой, – заканючил Славик, что совершенно не вязалось с его низким, густым, как у тубы, голосом. – А то в горле совсем пересохло.

– Бумажку дашь – табак ваш, огоньку добудешь – вот и покуришь.

– Знаю, знаю, сто раз слыхал, – Славик протянул массивную, как у штангиста, руку.

Коле совсем не хотелось прослыть среди друзей крохобором, но он не сдержался, попенял:

– Смотри, это последняя, так что, чур, не в затяг.

– Ладно, уговорил.

Славик сделал две затяжки, смерил глазами остаток и вернул Коле.

– Вот сидим мы здесь, в окопе. Не евши, не пивши. А они там куют свои коварные планы, придумывают, как бы нас истребить. Ни один зверь не убивает себе подобного, – задумчиво проговорил Дима, вглядываясь сквозь тонкие дубовые ветви в предрассветный лес.

– Не, животные тоже дерутся. Вот ты когда-нибудь наблюдал, как быки меж собой корову делят, а? Рогами сцепятся, мычат, как полоумные, копытами бьют – земля дрожит, – возразил Егор.

Всё это время он тревожно наблюдал за передвижениями хабарика. Наконец, изловчился, со словами «мне-то хоть чуток оставьте, а», перехватил самокрутку и торопливо, пока не отобрали, засмоктал. Впрочем, к этому времени от „козьей ножки“ осталось одно копытце.

– Чего не сделаешь, чтобы завоевать женское сердце. Сломанные рога – не самая большая жертва, – парировал Дима. – К тому же они друг друга не убивают, только силами меряются. А гомо сапиенс устраивает побоища. Придумывает всё новые и новые средства уничтожения.

– Какой такой гомо? – заинтересовался Коля.

– Гомо сапиенс – человек разумный. Да и сам себя этот умник не жалеет, – Дима обернулся к курильщикам. – Вот вы, к примеру, знаете, что одна капля никотина убивает здоровую лошадь?

– Здоровую лошадь? – переспросил Славик и ткнул в бок тщедушного Егора, который с рекордной скоростью уничтожал смертоносный яд.

Его глаза косили по сторонам, ноздри трепетали как у жеребца, готовящегося взять барьер. Егор сделал последнюю затяжку, обжёг губы, чертыхнулся, кинул хабарик на землю, затушил его ржавой слюной и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Димка, вот ты мне объясни, почему ты такой умный, а?

Он сдвинул каску на затылок, будто хотел не только услышать, но и рассмотреть ответ.

– Умный? – Дима пожал плечами, – Ничуть не умнее других.

– Ну, как же. Вон, какие мудрёные слова знаешь, а? Да и вообще, что ни спроси – на всё у тебя есть ответ, – не унимался Егор.

– Так это не ум, а просто знания, – отмахнулся Дима.

– Он не курит, братец ты мой, – пояснил Николай и отвесил приятелю такой увесистый подзатыльник, что каска перекатилась вперед и встала рыцарским забралом на прозрачной переносице.

– Ты чего, а? И при чём здесь курево? – он как будто совершенно забыл, как только что торопливо, на глазах у товарищей высосал последнюю усладу.

– Егорушка, братец ты мой, вот ты только и делаешь, что перекуриваешь, ведь так?

– Ну, и чё?

– А Димка в это время книжки читает, занимается самообразованием, – втолковывал Коля непонятливому товарищу.

– Ты на себя-то посмотри, а! Сам только и делаешь, что „стреляешь“! Отдал бы другим свою махру, и занялся бы тоже этим – самообразованием, – петушился Егор.

Славик, слывший в компании миролюбом, придавил тяжёлой, как мельничный жернов ладонью хрупкое плечо.

– Я тоже книжки люблю. Особенно приключения всякие, – пробасил он с важным видом. – Только у меня, ну, это, чтоб читать, времени не было. Да и школы у нас в деревне настоящей тоже нет. Я как „ликбез“ закончил, сразу стал родителям помогать. Ну, чтоб прокормиться. У нас семья большая, девять ртов, я – самый старший.

– Да, братцы, все мы тут прошли три класса и коридор. Один Димка у нас учёный.

– Учёный? Это каких же наук-то, а? – выполз Егор из-под пудовой руки.

– Ты чё, забыл? Он же бухгалтер. Туда, братец, после „началки“ не берут. Дим, расскажи, как тебя в бухгалтера-то занесло?

– Да, рассказывать особо нечего. Вообще-то я хотел сразу после началки пойти в помощники к нашему конюху, дяде Федоту. Только родители настояли, чтоб я дальше учился. Такие дела. Коля, ты меня больше не отвлекай, а то лазутчиков пропущу, – отмахнулся Дима, пристально вглядываясь в рассветную дымку.

Все смолкли, вспомнив о том, что сидят в лесу, полном опасностей. Помимо бомб немцы сбрасывали на приграничные территории листовки и парашютистов. Бывшие белогвардейцы, переодетые в красноармейскую форму, появлялись в самых неожиданных местах, вели подрывную пропагандистскую деятельность, устраивали саботажи в военных частях.

– Димка, да ты полиглот! – ввернул Егор услышанное где-то слово.

– Это чё за ругательство такое? – опешил Николай и отвесил ему новую затрещину.

– Сам ты „ругательство“, – Егор потёр горящую шею.

– Ну, а чё ты прокукарекал? Чё за слово такое? Звучит как-то странно.

– Ну, ты и дуботряс! По-ли-глот, – произнёс Егор по слогам.

Опасаясь новой оплеухи, он втянул голову в плечи и стал похож на обиженного попугая.

– Ну?

– Чё ну-то? Вот всё тебе надо разжёвывать, совсем думать разучился. Небось, тоже от курева?

– Ты, это, Егорка, не задирайся, – остудил его Славик.

– Полиглот – поля глотает, целые поля! Значит, много знает. Теперь дошло? – уже более спокойно продолжил Егор и повернулся к Дмитрию. – Дим, ну, скажи ты ему!

– Верно, Егор, верно. Полиглот – тот, кто знает много языков.

– Ну, так, это, значит, и я полиглот, – обрадовался Славик и подмял Егора под правую руку.

– Ты-то каким духом, а? – простонал тот, выглядывая из-под локтя, как изработанная кобыла из-под хомута.

– Ну, так, это… Я знаю, как будет: „Я тебя люблю“.

– Хм, я тоже, – Егор снова вылез из-под ярма и пересел на другую сторону траншеи.

– Ну, так я ж на нескольких языках.

– Ну, так, ну, так. И откуда же такие великие познания?

– Ну, так, от людей. Вот, скажем, „жё тэм“ – это по-французски. Наша учительница, бывало, заведёт граммофон, сядет у раскрытого окна и грустно так подпевает „Жё тэм, жё тэм“. У неё жених с войны не вернулся.

– И это всё? – не унимался Егор и насмешливо промурлыкал: – Жё тэм, жё тэм.

– Ты чё, совсем считать разучился? Я ж сказал – на нескольких. Вот скажи, по-каковски будет: „Ай лав ю“?

– Кого лаю?

– Ну, тебя, балбес, не „лаю“, а „лав ю“. Наш сосед дядя Боря, ну, знаешь, тот, что с первой мировой без руки вернулся – он безжённый был, всю жизнь в солдатах. Так вот он, от одиночества или как, не знаю, завёл себе козу. И когда выпивал, а выпивал он крепко, до слёз, то обнимал эту самую козу за шею и шептал ей на ухо: „Ай лав ю, ай лав ю“. Это он от пленного англичанина научился. Тот женину фотокарточку нацеловывал и шептал: „Ай лав ю, ай лав ю“.

Славик распрямил спину и гордо посмотрел на Егора.

– Лаять может каждый дурак. Ты мне лучше скажи, как будет по-ихнему: земляк, поделись жратвой, а? – задал тот животрепещущий вопрос.

– Знаете, братцы, вот закончится вся эта заваруха, вернусь я домой, и буду любить мою Любашу безо всяких там запутанных слов. По-нашенски, по-русски, – тихо проговорил Николай.

Так случилось, что только у него, единственного из всей компании, на „гражданке“ осталась девушка. Он писал ей каждый день длинные письма. Поначалу друзья подтрунивали над ним, а когда зависть улеглась, сами присоединились к эпистолярному творчеству. Вскоре между ними даже разгорелось настоящее соревнование: каждый стремился как можно живее и красочнее описать последние армейские события. Так Любаша стала „девушкой отделения“.

– А как это по-нашенски? – серьёзно, уже совсем без подковырки, спросил Егор.

– Да, очень просто, братец ты мой. Сам буду воду из колодца таскать, сам картошку сажать.

– При чём здесь картошка-то, а?

– Чё тут непонятного-то, а? – петушиным голосом повторил Коля недавние Егоровы слова. – Тяжёлая это работа – воду таскать, да огород копать. Всю тяжёлую работу возьму на себя. Беречь я буду мою Любушку, чтоб красота её не угасла.

– Ну, так, это. Может, хватит про колодец, да про картошку. Жрать охота, а ещё пуще – пить, – промолвил Славик и вдруг насторожился. – А ведь эти канальи, кажись, к нам подбираются.

Разговор стих. Замерли и все лесные звуки: дятел перестал долбить старую сосну, белка больше не лущила шишки, птицы прервали утреннюю перекличку. Лесные жители вместе с людьми прислушивались к рокоту моторов. Вскоре всем стало предельно ясно – вражеская авиация направляется в их сторону.

– В укрытие! – заорал дядя Семён.

Все забрались под бревенчатый накат, один Николай пружинил на корточках и нерешительно поглядывал на бруствер.

– Чёрт, братцы, роса, наша роса, – твердил он одно и то же.

Бомбардировщики были уже совсем близко. Кровожадно урча, они готовились опростаться над целью.

– Колька, тебе жить надоело?

Дима вылез из укрытия и с силой потянул товарища за штаны. Николай упал на колени, но жажда пересилила страх.

– Щас я братец, щас!

Он вырвался, с неожиданным для его комплекции проворством вскочил на земляную ступеньку и потянулся за каской. Рыжая шевелюра полыхнула в свете солнечных лучей.

– Ложи-и-сь! Колька-а-а! – закричал Дима.

– А-а-а! – эхом откликнулся лес.

Николай рухнул на Диму. Молодой дубок упал поперёк. И всех лавиной накрыла земля.

Когда все закончилось, Дима выкарабкался из-под обмякшего тела, протёр засыпанные песком глаза.

– Колька, ты чего, Ко-о-лька? – тормошил он друга и вдруг увидел чёрное жало, торчащее из левого виска.

Тонкая струйка крови стекала из-под него, смешивалась с пылью, покрывала бурым налётом весёлые веснушки. Стянув с головы каску, Дима пытался накрыть ею растрёпанную рыжую шевелюру, но осколок упирался, неумолимо стоял на пути.

Самолёты скинули смерть и улетели, а Дима всё сидел и сидел возле друга, уставившись в одну точку. Его одолевала одна и та же неотвязная мысль. Она ломилась в голову, как непрошеный гость: «Чёрт, ну, почему у меня осталось так мало махорки? Всего на одну закрутку».