Осколки зеркала

Гладила Ника в почти медитативном состоянии. Шипение пара, ровная гладь ткани под утюгом, аккуратные стопки белья – это был гипноз рутины. С каждым проведённым швом внутренняя тревога немного притуплялась, сменяясь усталой собранностью. Ника приводила в порядок своё маленькое внешнее пространство, потому что больше ни на что не могла повлиять.

Вечером она намеренно выбрала самое нелепое, самое легковесное кино, какое смогла найти. Сюжет был предсказуем, шутки – плоски, но именно это и требовалось. Она закуталась в плед, ела свою же приготовленную пасту и заставляла себя смеяться. Сначала смех выходил неестественным, сдавленным. Потом тело, уставшее от напряжённого контроля, расслабилось, и она хохотала уже искренне, над глупостью экранных персонажей.

Когда фильм закончился, в квартире повисла тишина, но теперь она была не пугающей, а почти уютной. Ника убрала за собой, постояла у окна, наблюдая, как зажигаются огни в окнах напротив. Мысли о предстоящем понедельнике пытались прорваться, но натыкались на плотный, непроницаемый слой усталости. Она сделала всё, что могла.

Перед сном, умываясь, Ника поймала в зеркале взгляд самой обычной женщины – без следов драмы на лице, без намёка на «огонь». Просто усталое, чистое лицо. И в этом был странный успокаивающий смысл.

Она легла и почти мгновенно провалилась в пучину беспробудного сна.

Нику разбудила вибрация телефона под подушкой. Ослепляющий свет экрана в кромешной тьме комнаты. 01:47. Сообщение в мессенджере от Ильи. Простое, будничное: «Привет. Как дела?»

Сон мгновенно испарился, оставив после себя острую, холодную тревогу. Он никогда не писал так, просто так. Особенно ночью. Она лежала, уставившись в эти три слова, как в заклинание. Пальцы уже сами выстукивали ответ: «Нормально. Вы что не спите?»

Ответ пришёл почти мгновенно. «Не спится». И следом – новое сообщение. Фотография. Она открыла её – и воздух вырвался из её лёгких.

Это было селфи. Илья сидел на краю кровати в гостиничном номере. На нём не было рубашки. Голый торс, прорезанный чёткими линиями мышц, совсем не «офисный», а атлетичный, сильный. Кожа отливала золотом при свете лампы, и на ней проступали татуировки – не кричащие, а какие-то геометрические, тёмные узоры на предплечье и у ключицы. Он был небрит, щетина оттеняла резкую линию скулы. И он улыбался. Но это была не его обычная, сдержанная улыбка. Это была пьяная, раскрепощённая, немного диковатая улыбка человека, сорвавшего с себя все маски. Глаза, смотрящие прямо в камеру, были мутными и в то же время невероятно интенсивными.

«Нравится вид?» – пришло следом.

Ника не знала, что ответить. Её обожгло. Это была прямая, грубая демонстрация силы и уязвимости одновременно. Она видела то, чего никто в офисе не видел. Дикого, небритого, татуированного зверя под дорогим костюмом.

Прежде чем она успела прийти в себя и набрать хоть что-то, экран снова вспыхнул новым сообщением.

Илья: «Где ты? С кем?»

Вопрос прозвучал так резко и неожиданно, словно удар хлыстом. От прежней, пусть и странной, непринуждённости не осталось и следа. Тон был властным, почти агрессивным.

Она моргнула, сбитая с толку. Почему он спрашивает это в три часа ночи?

Ника: «Дома. Одна, конечно. Вы чего?»

Ответа в виде текста не последовало. Через секунду телефон в её руке взорвался вибрацией и мелодией звонка, заставив вздрогнуть всем телом. Он звонил. Ника посмотрела на пылающий экран, на его имя, и поняла, что отступать некуда. Палец сам потянулся к зеленой кнопке.

– Алло? – её голос прозвучал тоньше, чем Ника хотела.

Когда Илья заговорил, это был уже не просто пьяный голос. Это был голос, в котором пьяная откровенность слилась с тёмной, неконтролируемой ревностью и одержимостью.

– Дома… одна… – проговорил он, будто пробуя эти слова на вкус, и в них слышалось не облегчение, а недоверие. – А кто это был сегодня днем? У лифта? Ты с ним минут десять разговаривала.

Ника похолодела. Она действительно задержалась после работы, обсуждая с коллегой с другого этажа детали общего проекта. Минут десять. Как он мог это знать? Если только… если только он не проверял записи камер или не получал отчеты. Мысль была леденящей.

– Это… Сергей из отдела маркетинга, мы по работе…

– По работе, – перебил он, и его голос стал низким, опасным шёпотом. – Всё у вас «по работе». Я знаю. Я всё вижу. С того самого дня, как ты в синем платье на собеседование пришла. С глазами испуганными и умными. Год, Ника. Год я мучаюсь.

И плотина прорвалась.

– Вы пьяны, Илья, – тихо сказала она, и это была не констатация, а слабая попытка оградиться, напомнить ему и себе о норме.

– Да, чёрт возьми, пьян! – выдохнул он, не споря. – А ты думала, я трезвый на это способен? Трезвый я – это тот идиот в костюме, который строит из себя железного дровосека. А пьяный… пьяный я просто человек. Который год пытается не смотреть на тебя. И не может.

Он начал говорить. Беспорядочно, лихорадочно, сбиваясь и возвращаясь к одному и тому же.

Признания в любви были не сладкими, а мучительными, как болезнь. «Ты как кислород. Без тебя задыхаюсь». Он говорил о её смехе, о том, как она хмурит брови, читая сложный текст, о том, как её голос меняется, когда она говорит о том, во что верит. Каждая деталь была изучена, выверена, возведена в культ.

Ревность вырывалась острыми, ядовитыми всплесками. «Кто это сегодня звонил тебе в семь вечера? У тебя лицо стало другим. Я чуть телефон об стену не разбил». Она замирала, с ужасом вспоминая звонок от старой подруги из другого города. Он знал. Он всегда знал.

Он рассказывал о слежке без тени смущения, как о естественном порядке вещей. Знает её график. Знает, где она обедает. Знает, что она покупает в аптеке от головной боли. «Ты думаешь, я случайно оказался в твоём кабинете той ночью? Я видел свет. Я ждал этого момента. Ждал, когда все уйдут и я смогу просто… быть рядом».

О Мише он говорил с холодным, пьяным презрением. «Я ждал, когда этот никчёмный мальчишка наконец сделает тебе больно и отпустит. Я знал, что он не выдержит. Не его уровня игра. Ты всегда была моей. Просто ждала своего часа. И теперь этот час настал. Ты будешь моей».

Потом, словно резко вынырнув из тёмной воды, он переключался. Начинал говорить о дожде за окном своего номера, о том, какая ужасная картина висит на стене, о книге, которую пытается дочитать. Голос становился почти нормальным, усталым, бытовым. На минуту она могла почти поверить, что разговаривает просто с коллегой, застрявшим в скучной командировке.

Но это не длилось долго. Тихий, сдавленный вздох, и его голос снова погружался в темноту, становясь густым и липким.

– А ты знаешь, что когда ты нервничаешь, ты трогаешь мочку левого уха? Я это обожаю. Это моё. Только моё.

– Илья, это… это слишком, – пыталась она вставить слово, но звучало это жалко и беспомощно.

– Слишком? Для меня ничего не бывает слишком, когда дело касается тебя. Ты – моя боль. Моя единственная слабость. И моё единственное спасение. Я без тебя сдохну. Обещай, что не бросишь. Обещай.

Он умолкал, и в тишине было слышно только его тяжёлое дыхание. Потом, внезапно сдавленным голосом:

– Ладно. Всё. Задолбал я тебя. Прости. Спокойной ночи, любимая. Спи.

– Спокойной ночи, – автоматически отвечала она, чувствуя, как в голове гудит от перегруза.

Он клал трубку.

Тишина в комнате давила, становясь почти физической. Ника опускала телефон на колени, ладони были влажными. Она пыталась осмыслить этот водоворот безумия, но мысли расползались, как ртуть. Не успевала.

Через пятнадцать, двадцать, тридцать минут – телефон снова взрывался вибрацией. Тот же номер.

В трубке – звуки шагов, звон стекла, тяжёлое сопение.

– Не могу. Не могу, понимаешь? Просто хочу слышать твой голос. Ты одна? Дома? Скажи, что дома.

– Дома. Одна.

– Скажи: «Илья, я здесь. Я с тобой».

– Илья, я здесь. Я с тобой.

– Ещё раз. Тихо-тихо, шёпотом.

И это повторялось. Снова и снова. Он засыпал, она слышала его пьяное, неровное дыхание. Потом – шорох, пробуждение, и монолог начинался по новой: обрывки любви, шёпот ревности, жуткие откровения о слежке, внезапные бытовые замечания. Всё это сплеталось в один неразрывный, безумный узор.

Ночь растягивалась, липкая и сюрреалистичная. Ника сидела в темноте, прислонившись к стене, и странное чувство начало пробиваться сквозь толщу ужаса и оцепенения. Сквозь леденящий душу страх от его слов о слежке, сквозь отвращение к этой одержимости пробивалось что-то ещё – тёплое, щекотливое, порочное.

Ей было тревожно. И… приятно.

Это осознание приходило волнами, смешиваясь с его пьяным бормотанием. Когда он, сбиваясь, говорил, что год запоминал её маршруты, – по спине бежали мурашки. Но когда он, уже почти плача, шептал, что её смех для него как солнечный свет в пасмурный день, – уголки её губ сами собой дрогнули в темноте. Это была извращённая лесть, но лесть, падавшая на почву, выжженную годами безразличия.

– Ты самая красивая, умная, настоящая… Я такого никогда не встречал, – бубнил он, и голос его был полон искреннего, пьяного благоговения.

– Перестань, – говорила Ника, но в её голосе уже не было прежней жёсткости. Сквозь усталость пробивалась лёгкая, смущённая улыбка. – Ты же ничего не соображаешь.

– Соображаю! – горячо возражал Илья. – Только так и могу сказать. Трезвый – боюсь. Ты скажи… скажи, что хоть немного… что я тебе не безразличен.

– Не безразличен, – выдыхала она, и это была правда. Как можно было быть безразличным к урагану, ворвавшемуся в твою жизнь?

Илья ловил эти крохи, цеплялся за них.

– Значит, есть шанс? Скажи, что есть шанс.

– Не дави, Илья. На это нужно время. Нужно… всё осмыслить. Ты же всё перевернул.

– Времени нет! – в его голосе снова прорывалась отчаянная ярость, тут же сменяющаяся мольбой. – Какое время? Я год ждал. Не могу больше. Скажи, что любишь меня. Хоть чуть-чуть. Скажи.

– Я не могу так просто сказать, – честно отвечала она, и в её тоне появлялась твёрдость. – Эти слова… они чего-то стоят. Я не бросаюсь ими.

– А я – бросаюсь? – он затихал, и в тишине слышалось, как он проводит рукой по лицу. – Для меня они – всё, что у меня есть. Вся правда. Я люблю тебя. Вот. Ещё раз. Люблю.

Она молчала, и это молчание было для него пыткой. Он начинал снова: уговаривать, умолять, злиться, снова уговаривать. Иногда она тихо смеялась – не над ним, а над абсурдом ситуации. Она, в пижаме, в три часа ночи, выслушивает пьяные признания в любви от своего начальника, который, оказывается, следил за ней целый год. Это было как дурной, захватывающий сериал, в котором она оказалась главной героиней.

– Ты смеёшься? – настороженно спрашивал он.

– Немного. Это всё так… сюрреалистично.

– Хоть что-то веселое, – бормотал он, и в его голосе тоже появлялась тень улыбки, прежде чем Илья снова сползал в свою навязчивую идею. – Но это правда. Вся правда. И ты будешь моей. Скажи, что будешь.

Так и прошла ночь. В странном, полусонном танце между ужасом и сладким головокружением, между отторжением и щемящей жалостью, между желанием повесить трубку и невозможностью оторваться от этого голоса, который, стирая все границы, делал её центром вселенной. К утру его дыхание в трубке стало ровным и глубоким – он окончательно отключился. Ника осторожно положила телефон, её ухо горело, а в груди бушевал хаос противоречивых чувств. Она не спала ни минуты, но не чувствовала привычной усталости. Она чувствовала себя заряженной, как будто её встряхнули и перезапустили током этой безумной, опасной, желанной ночи.

Ника уже не пыталась заснуть. Сон был невозможен, как если бы её мозг был залит адреналином и гудел высоковольтной линией. Внутри всё перевернулось с ног на голову, и единственным якорем, единственным человеком, который мог бы помочь разобраться в этом хаосе, была Снежка. Но на часах было только пять утра – будить её было бы преступлением.

Чтобы не сойти с ума, Ника встала и пошла в душ. Ледяные струи воды должны были остудить пылающую кожу и прояснить мысли. Но они лишь сильнее заставили вспомнить его селфи – голый мокрый торс, капли на коже… Она резко выключила воду.

Заварила крепкий кофе, села на кухне, пытаясь читать новости в телефоне. Буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Все её мысли были там, в том гостиничном номере, с человеком, который только что перевернул её мир с ног на голову. Страх притих, уступив место странному, лихорадочному возбуждению. Он любил её. Год. Так сильно. Это было пугающе, абсурдно, но… лестно. Невыносимо лестно.

Она машинально обновляла список контактов в мессенджере, как вдруг сердце ёкнуло. Рядом с именем Снежки загорелась зелёная точка. «В сети». Видимо, та тоже не могла спать из-за своих мыслей об Артёме.

Не раздумывая, почти на автомате, Ника открыла переписку с Ильей, нашла то ночное селфи и переслала его Снежке. Без комментариев. Просто картинка, которая говорила сама за себя.

Ответ пришёл через три секунды. Не текст. Звонок.

– ТЫ С УМА СОШЛА?! – крикнула Снежка в трубку, её голос был хриплым от недосыпа, но полным чистейшего ужаса. – Это ЧТО ЭТО?! Это ОН?! Голый?! Ника, ты в своём уме? Он тебе это прислал? КОГДА?

Ника, застигнутая врасплох такой бурной реакцией, инстинктивно стала успокаивать подругу, как будто это Снежка получила шокирующее фото, а не она сама.

– Снеж, тише, всё нормально… Это он, да. Ночью. Он был… не в себе.

– «НЕ В СЕБЕ»?! – Снежка, кажется, чуть не подавилась. – Да он псих! Это же харассмент чистой воды! Это уголовщина! Ты срочно всё скриншотишь, сохраняешь, и завтра – в отдел кадров! Охренеть! Я говорила, что он козёл, но чтобы вот ТАКОЙ…

– Подожди, – перебила её Ника, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно на фоне истерики подруги. – Ты не всё поняла. Он… он признался. Всю ночь говорил.

– В том, что он маньяк? Не сомневаюсь!

– Нет. В любви.

На том конце провода наступила мёртвая тишина. Потом Снежка прошипела:

– Ты издеваешься.

– Нет. Он сказал, что любит меня. Год. Что следил, ждал, мучился. Всю ночь это повторял.

– И ТЫ ЭТОМУ ПОВЕРИЛА?! – Снежка снова сорвалась на крик. – Это же классическая манипуляция больного на голову! Сначала нахамит, напугает, а потом – «ой, я люблю, я такой несчастный»! Ника, ты послушай себя! Ты вдумайся! Он следил за тобой! ГОД!

– Я знаю, – тихо сказала Ника. Она обхватила колени, глядя в окно на светлеющее небо. – Это… жутко. Но Снеж… ты не слышала, как он это говорил. Он был сломлен. Пьяный, несчастный… Он не врал. Я чувствую.

– Чувствуешь?!!! – в голосе Снежки звенели слёзы ярости и беспомощности. – Ты чувствуешь, как тебя втягивают в психбольную историю! У него же жена! Кольцо! Он начальник! Он уничтожит тебя!

– Может быть, не всё так просто, – Ника говорила медленно, как бы прислушиваясь к своим собственным, только что родившимся мыслям. – Может… можно дать ему шанс. Посмотреть, что будет. Когда он протрезвеет. Когда будем говорить на трезвую голову.

– ДАТЬ ШАНС?! – Снежка, кажется, онемела от возмущения. – Шанс на что?! На то, чтобы он окончательно в твою жизнь въехал? Чтобы ты с камер наблюдения не выходила? Ника, опомнись! Ты в опасности!

– Я не чувствую опасности, – соврала Ника. Она чувствовала. Но эта опасность была смешана с чем-то таким сладким и сильным, перед чем все предупреждения Снежки казались блёклыми и неважными. – Я просто… хочу разобраться. Самой. Не осуждай. Просто… пойми. После всего, что было с Мишей… эта… интенсивность. Она как будто вернула меня к жизни.

На том конце провода снова повисло тяжёлое молчание. Когда Снежка заговорила снова, её голос был холодным и усталым.

– Хорошо. Я поняла. Ты уже не слышишь голос разума. Ты хочешь в это омут. Только обещай мне одно. Если станет по-настоящему страшно. Если он сделает хоть один реальный угрожающий шаг – ты сразу ко мне. Или в полицию. Обещай.

– Обещаю, – быстро сказала Ника, чувствуя облегчение от того, что хоть какое-то подобие разговора состоялось.

– Ладно. Я тебя люблю, дуру. И очень за тебя боюсь. – Снежка вздохнула и положила трубку.

Ника опустила телефон. Утро окончательно вступило в свои права. Она посмотрела на пересланное селфи на экране – на эту улыбку, на этот взгляд. Страх отступил ещё на шаг, уступая место тревожному, но сладкому предвкушению. Что-то началось. Что-то огромное и необратимое. И она, против всякого здравого смысла, решила сделать в это шаг.

Мысль о том, чтобы просто сидеть без дела, была невыносима. Она чувствовала себя как заведенная пружина, которую вот-вот сорвет с креплений. Тишина в квартире звенела, и в этом звоне слышались отголоски его голоса – то хриплого и яростного, то срывающегося на шёпот. Нужно было движение. Действие. Нечто, что вернет ощущение контроля, даже если это будет иллюзия.

Она решила отправиться за покупками. Но это был не простой поход в магазин. Это был ритуал очищения и перерождения. Она смотрела на свой гардероб, полный удобных, «безопасных» вещей – бесформенных свитеров, скучных блузок, джинсов прямого кроя. Всё это была одежда Ники «из прошлой жизни». Ники, которая старалась быть меньше, тише, незаметнее для Миши. Теперь она с отвращением скидывала эти вещи в дальний угол шкафа.

Ника отправилась в большой торговый центр, где было шумно, многолюдно и не хотелось думать. Сфокусировалась на тактильных ощущениях: на ощущении тканей под пальцами, на отражении в зеркалах примерочных. Ника выбирала не то, что «подойдет для офиса» или «будет практично». Она выбирала то, что отзывалось где-то внутри новым, робким чувством.

Первой находкой стали джинсы. Не просто облегающие, а те самые, скинни, из мягкой, тянущейся ткани, которые подчёркивали каждую линию бедер. Ника долго крутилась перед зеркалом, привыкая к своему отражению. Это было дерзко. Смело. Не по-старому. Она взяла их.

Потом был топ. Не блузка, а именно топ – из тончайшего шёлка цвета спелой вишни, с небольшим вырезом и тонкими бретелями. Он был одновременно скромным и вызывающе красивым. В нём её кожа казалась фарфоровой, а глаза – ярче. Она примерила его вместе с джинсами и замерла. В зеркале смотрела на неё не привычная серая мышка, а женщина. Та самая, в существование которой, казалось, уже перестала верить. Та, которую Илья в своём безумном монологе описал как «самую желанную, самую настоящую».

Она купила топ. А ещё – лёгкий кардиган из кашемира, пару простых, но элегантных футболок, новое бельё, от которого по коже пробегали мурашки стыда и волнения. Каждая покупка, каждый шуршащий пакет в руке были кирпичиком в фундаменте новой идентичности. Ника строила её на пепле старой, и каждая новая вещь была шагом прочь от той Ники, которую методично стирали ластиком.

Вернувшись домой, она разложила покупки на кровати и просто смотрела на них. Первый прилив эйфории сменился странной, нервной опустошённостью. Организм, выжатый бессонной ночью и эмоциональной бурей, начал требовать своё. В глазах стояла пелена усталости, в висках пульсировало.

Ника не боролась с этим. Съела наскоро йогурт, скинула с себя новую, ещё чужую одежду, натянула старую, растёртую футболку и свалилась на кровать. Сон накрыл её мгновенно, как чёрная, тяжёлая волна, унося в глубокий, бессновидный омут, где не было ни Ильи, ни Снежки, ни мучительных раздумий – только тёплая, густая тьма небытия.

Она проснулась, когда за окном уже сгущались сумерки. Минуты три лежала без движения, приходя в себя. Ощущение было странным – будто Ника вынырнула после долгого подводного плавания. Голова прояснилась, тело отдохнуло, но внутренний хаос никуда не делся. Он лишь притих, затаился в глубине, став тихим, настойчивым гулом на фоне сознания. Теперь, без дремотной дымки, мысли были четче и острее.

Нужно было занять себя. Чем-то простым, механическим, не требующим душевных затрат. Она включила яркий свет на кухне и объявила войну беспорядку.

Сначала – полки. Ника выгрузила всё содержимое, вымыла каждую поверхность тёплой мыльной водой, с наслаждением стирая пыль и старые пятна. Расставляла банки, крупы, специи обратно с педантичной аккуратностью, создавая идеальный, контролируемый порядок.

Потом – цветок. Старый фикус, который давно уже нуждался в пересадке. Она возилась с землёй, аккуратно распутывая корни, чувствуя под ногтями влажный грунт. Это была почти что терапия. Забота о живом, но простом и понятном существе.

Затем Ника набросилась на стопку старых журналов – в основном профессиональных, оставшихся ещё со времён университета. Сидя на полу, она листала их, без сожаления отправляя в макулатуру статьи, которые больше никогда не прочтёт, вырывая понравившиеся иллюстрации. Это был акт расхламления не только пространства, но и прошлого.

Всё это время её мозг работал в фоновом режиме. Всплывали обрывки ночного разговора: «Я люблю тебя… я год мучаюсь… ты моя». Теперь эти слова, лишённые пьяной интонации, звучали в голове иначе – не как угроза, а как факт. Пугающий, но неоспоримый.

Вспоминались глаза Снежки, полные ужаса. Её слова: «Он псих!». Ника мысленно спорила с ней: «Но он так страдает… Он настоящий… Он видит меня».

Перед внутренним взором снова всплывало то селфи. Голый торс. Татуировки. Небритое лицо. Улыбка, в которой было что-то дикое и свободное. Ника чувствовала к нему не только страх, но и жгучую, запретную любопытство. Каков он на самом деле, без костюма и должности?

И над всем этим – тяжёлое, неотвратимое знание: завтра. Завтра он вернётся. И всё изменится навсегда. Их отношения (если это можно так назвать) уже вышли из теней. Теперь предстояло встретиться при свете дня. Что он скажет? Как посмотрит? И что ответит она? Внутри не было готового ответа, лишь это гуляющее, тревожное напряжение, смешанное с дрожью ожидания. День, прожитый в суете и порядке, был лишь передышкой. Затишьем перед бурей, которая должна была грянуть с его возвращением.

И тут – резкий, режущий тишину звук. Дзынь-дзынь!

Сердце Ники сделало в груди резкий, болезненный кувырок. Кто?! Снежка бы предупредила. Соседка? В одиннадцать вечера? Мысль мелькнула быстро и страшно: Неужели…

Она медленно, будто против воли, поднялась и подошла к двери. Поднялась на цыпочки и прильнула к холодному стеклу глазка.

Коридор был освещен тускло. И в этом желтоватом свете стоял он. Илья. Но какой-то… другой. Ссутулившийся, в накинутом на плечи смятом пиджаке. В одной руке – ключи, в другой – бутылка в темной бумажной упаковке. Он смотрел прямо на дверь, и даже через искажение линзы было видно – взгляд мутный, несфокусированный, но невероятно напряженный. Он не звонил снова, просто стоял и ждал, с тяжелой, пьяной уверенностью, что ему откроют.

Ника замерла. Ладонь сама потянулась к замку, пальцы дрожали. Разум кричал: «Не открывай! Спрячься! Притворись, что тебя нет!». Но тело уже двигалось, отщелкивая цепочку с глухим лязгом, который прозвучал в тишине как выстрел.

Дверь открылась. Холодный воздух с подъезда ворвался в квартиру, а с ним – густой, сладковато-терпкий запах дорогого красного вина и перегар.

– Ты же… должен был вернуться завтра, – прошептала Ника, загораживая собой проход. Голос у нее сорвался.

Илья медленно перевел на нее взгляд. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться, но получилась лишь кривая, усталая гримаса.

– Не выдержал, – хрипло произнес он. Слова заплетались. – Все… закончили. Сесть в машину и ехать сюда – это было единственное, о чем я мог думать.

Он протянул бутылку, почти тыча ее ей в грудь.

– Держи. Для тебя. Помнишь, говорила про «Каберне»… из той долины. Кажется, то самое.

Она автоматически приняла тяжелый, прохладный груз. Да, говорила. Мельком. Он запомнил. Эта мысль – что он помнит такие пустяки – обожгла ее странным, щемящим теплом среди всеобщего холода.

– Спасибо, – пробормотала Ника, отступая в глубь прихожей, давая ему войти. Ее разум лихорадочно соображал: Он пьян. Сильно пьян. Что делать? Нужно его выпроводить. Сейчас же.

Илья шагнул через порог, движением плеча притворив дверь. Он сбросил пиджак на ближайший стул, даже не глядя, куда тот упадет. Его взгляд, мутный и тяжелый, прилип к ней.

– Откроем? – спросил Илья, но в его тоне не было вопроса. Была уверенность.

– Илья, уже поздно, ты не в состоянии… – начала она, поворачиваясь, чтобы отнести бутылку на кухню, подальше, создать хоть какую-то дистанцию.

Она не успела сделать и двух шагов. Его руки схватили ее сзади за плечи, резко, почти грубо, развернули к себе. Бутылка выскользнула из ее пальцев и с глухим стуком покатилась по полу, но никто уже не смотрел на нее.

Илья притянул ее к себе, и его губы нашли ее губы. Это не был поцелуй. Это было заявление прав. Властное, жадное, пропитанное алкоголем и той дикой, неконтролируемой страстью, о которой он всю ночь хрипел в трубку. В нем не было ни нежности, ни вопроса – только голод и обладание.