Осколки зеркала

И Ника… Ника не сопротивлялась. Внутри что-то оборвалось, и рухнула последняя плотина. Волна жара, острая и всесокрушающая, накрыла ее с головой, смывая страх, сомнения, предупреждения Снежки. Ее тело, годами тосковавшее по такому безумному, всепоглощающему желанию, ответило ему с той же яростью. Она впилась пальцами в его растрепанные волосы, прижимаясь к нему всем телом, отвечая на каждый его жест.

Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и рваным. Глаза в полумраке прихожей горели каким-то внутренним, темным огнем.

– Видишь? – прошептал он хрипло, целуя ее шею, висок, уголки губ. – Я же говорил. Ты моя. Ничья больше. Моя.

Илья не стал ничего больше объяснять. Одним движением он подхватил ее на руки. Ника вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею. Он понес ее по коридору, его шаги были твердыми и уверенными, будто он тысячу раз проделывал этот путь.

В спальне он опустил ее на кровать, не выпуская из объятий. Его пальцы уже расстегивали пуговицы на ее домашней блузке, его поцелуи не знали пощады. И она помогала ему, срывая с него мятый пиджак и рубашку, ощущая под ладонями твердый рельеф мышц и шероховатую кожу татуировок – тех самых, с ночного селфи. Теперь они были здесь, реальные и горячие.

Не было слов. Не было обещаний. Был только густой мрак комнаты, шуршание ткани, прерывистое дыхание и жар, который, казалось, сжигал все на своем пути – остатки разума, голос совести, память о ледяном кольце на его пальце, которое больно впивалось ей в спину. Было только сейчас. Только это ослепительное, пожирающее желание, которое оказалось сильнее всех запретов и страхов.

Все случилось стремительно, страстно, почти жестоко в своей интенсивности. Это не было похоже ни на что из ее прошлого опыта. Это было падением в бездну, падением, которого она, сама того не зная, отчаянно жаждала.

Когда буря стихла, в комнате повисла гулкая, звенящая тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Илья лежал на спине, одна рука была заброшена за голову, другая все еще тяжело лежала на ее бедре. От него пахло вином, дорогим парфюмом, потом и ею.

Когда буря стихла, в комнате повисла гулкая, звенящая тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Илья лежал на спине, одна рука была заброшена за голову, другая все еще тяжело лежала на ее бедре. От него пахло вином, дорогим парфюмом, потом и ею.

Внезапно он фыркнул. Короткий, хриплый, почти неузнаваемый звук. Потом еще один. Илья смеялся. Тихим, пьяным, освобожденным смехом. Глаза были закрыты, но по лицу бродила улыбка, сметающая все напряжение и ту серьезность, с которой он вошел в ее жизнь.

– Чего? – прошептала Ника, невольно улыбаясь в ответ этому странному, неожиданному звуку.

– Не знаю, – он прокашлялся, все еще смеясь. – Просто… все. Абсурд. Я тут. Ты тут. И эта бутылка валяется в прихожей, наверное. Идеальный конец дня.

Она рассмеялась в ответ. Сначала тихо, потом громче. Смех вырывался из нее легко, как пузырьки шампанского, смывая остатки скованности и стыда. Это было смешно. Дико, нелепо смешно. Вся эта готическая драма – слежка, пьяные признания, ночной визит – обернулась вот этим: двумя взрослыми людьми, смеющимися в темноте над собственной нелепостью.

– Да, – выдохнула Ника, утирая слезу от смеха. – Идеальный.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него. В полумраке он казался моложе, проще. Не начальником. Не маниакальным поклонником. Просто мужчиной, который завалился к ней пьяный и смешной.

– Пойдем в душ, – предложила она, сама удивившись своей инициативе. – Отмыться.

Илья открыл глаза. Золотистые искры в них теперь казались теплыми, а не холодными.

– Командный? – спросил он с притворной серьезностью.

Ника шлепнула его по плечу.

– По очереди. Ты первый. Ты воняешь дорогим коньяком и глупостями.

Илья засмеялся снова, поднялся с кровати с некоторым усилием и, пошатываясь, направился в ванную. Ника слышала, как включилась вода. Ника лежала, улыбаясь потолку. Внутри было странно и легко. Не было ни ужаса, ни раскаяния. Было ощущение случившегося. Непоправимого, но свершившегося. И в этом была своя, странная свобода.

Он вышел из ванной, закутанный в ее большое банное полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Выглядел помятым, уставшим, но трезвым. И человечным.

– Твоя очередь, – кивнул он, садясь на край кровати и начиная искать свою разбросанную одежду.

Ника быстро сполоснулась под душем, смывая с кожи следы его прикосновений, запах пота и общую сюрреалистичность произошедшего. Вода была горячей, бодрящей. Она вышла, завернувшись в халат, и застала его уже почти одетым. Рубашка была помята, но надетой. Пиджак висел на стуле.

Он подошел к ней, взял ее лицо в ладони. Его пальцы были уже теплыми, не обжигающими.

– Мне нужно ехать, – тихо сказал он. Голос был низким, серьезным, но без прежней гнетущей интенсивности. – Утром… утром будут дела.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Илья наклонился и поцеловал ее. Медленно, глубоко, без спешки и ярости. Это был поцелуй-обет, поцелуй-клятва. Поцелуй, который говорил: «Это было. Это важно. Это не конец».

– Спокойной ночи, Ника, – прошептал он, касаясь лбом ее лба.

– Спокойной ночи, Илья.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ника стояла посреди комнаты, слушая, как затихают его шаги на лестнице, как хлопает дверь подъезда внизу, как заводится и уезжает машина.

Тишина вернулась, но теперь она не была пугающей. Она была насыщенной, полной.

Ника вышла на кухню. Бутылка «Каберне» все еще лежала на полу в прихожей, завернутая в бумагу, но целая. Она подняла ее, нашла открывалку и бокал. Налила темно-рубиновой жидкости