Дорогая редакция. Постмодернистская сказка

После окончания обучения в нашем местном педагогическом вузе и получения диплома журналиста я в течение полугода искала себе работу по специальности. Оказалось, что наличие диплома не является исчерпывающим условием для приема на работу молодого специалиста. Необходимы были: опыт работы от пяти лет, наличие детей старшего школьного возраста, долгосрочная ипотека и прочие недостатки среднего возраста современной российской женщины, живущей в провинции, не имеющей мужа, нуждающейся в постоянной и малооплачиваемой работе и не способной постоять за себя в случае конфликта с руководством.

Ко всему этому должны были, простите, присовокупляться: грамотная устная и письменная речь, располагающей внешний вид, отсутствие моральных и материальных запросов, умение выстраивать рабочие отношения с коллегами, высокая работоспособность и такое, на первый взгляд, не очень важное категориальное качество в профессиональной деятельности журналиста, но врождённое, а, следовательно, необходимое — мужской пол.

Ничего из вышеперечисленного у меня не было изначально. Я — молодая девушка, среднего роста и среднего веса, серые глаза, темно-русые волосы, — в общем, ничем не привлекательное фото в ничем не привлекательном резюме.

Все эти полгода мама, приходя вечером с работы, вздыхала и смотрела на меня таким жалостливым взглядом, что мне хотелось растаять в маленькую кровянистую лужицу, такую, которая остаётся после размороженной тушки курицы в раковине на кухне. Папа следил за мной с траурной фотографии на стене в комнате, строго и с укоризной, пробуждая во мне новое для меня желание — смыться вместе с журчащей водой в унитазе и никогда больше не появляться на глаза своим родителям.

Моя взрослая жизнь, как и полагается, началась с испытаний на упорство и мужество. Я упорно отказывалась от предложений работы не по специальности, исходивших от мамы и её многочисленных друзей, и мужественно терпела отказы от потенциальных работодателей, круг которых был сильно ограничен. В нашем провинциальном городке было две редакции и пять рекламных агентств. А у мамы в друзьях ходило полгорода. Мама работала парикмахером. А я не работала никем. Я даже не соглашалась на подработку с соседкой Гульнарой в её клининговом товариществе.

«Нужно было выбирать профессию не по наследству, а по наживе, ибо не до жиру…»

Мама моя — очень практичный человек, а папа был романтиком и борцом за справедливость. Он мечтал сделать мир добрее и поэтому умер от инфаркта: сердце не выдержало ежедневной борьбы с суровой реальностью. Такова работа настоящего журналиста.

Я думала, что меня ждёт тоже самое: смелые журналистские расследования, разоблачения и сенсации, слава и профессиональный триумф. Но я была никем.

И чтобы не выглядеть ещё более никчёмной на фоне былой славы моего отца, я сменила его фамилию на фамилию матери.

За полгода взрослой жизни я превратилась в эскаписта, прячущегося в совмещенном туалете, — не знаю от кого больше: от фотокарточки отца, воспоминания о котором заполнили все мои мысли, или от маминых друзей, регулярно заполнявших всё пространство однокомнатной квартиры.

Предложение о работе поступило совершенно неожиданно. Письмо пришло на электронную почту. Я не особо вчитывалась в содержание, увидев ключевые слова в тексте: «работа в редакции, приходите, будем рады, дата, время, адрес», и, поняв, что до интервьюирования осталось всего-навсего тридцать минут, наспех собралась и побежала по указанному адресу.

Придя на место, я немного растерялась, но только немного. Желание получить работу согласно своей квалификации было настолько сильным, что я не стала обращать внимание на такие мелочи, как отсутствие вывески на здании редакции, стоящем особняком, а также наличие рольставней на всех окнах всех этажей. Проходя по пустым коридорам (настолько пустым, что каждый мой шаг в берцах разлетался эхом по всему трёхэтажному нутру и возвращался ко мне вновь) я не заметила ни одного человека, ни одной открытой двери, даже намёка на пусть примитивную, но всё же жизнь.

Новейший, дорогущий, качественный ремонт, а после — профессиональная уборка. Мне стало неуютно по двум причинам: мой внешний вид резко контрастировал с интерьером издательства, и моё внутреннее чутьё вдруг заговорило в полный голос. Я продолжала движение вверх по кованной лестнице с балясинами в форме «финтифлюшек» и мраморными ступенями, поддерживаемая одной единственной мыслью: «попытка — не пытка» — и пониманием, что я здесь не одна: кто-то же мне открыл входную дверь.

Мне нужно было подняться на третий этаж. Там располагался конференц-зал, и там, согласно приглашению, меня должен был ждать уполномоченный сотрудник редакции. Конференц-зал занимал всю площадь третьего этажа. Он начинался сразу же после лестничного холла, отгороженный от него огромным витражом с матовым стеклом и такими же дверьми. При всей своей массивности двери пошли легко, открылись от незначительного моего нажатия на стильную, белого метала ручку.

Я вошла и оказалась в просторном помещении, освещенном по периметру потолка световой линией. Свет был мягким, приглушенным, отчего центральная часть зала была погружена в полумрак. Но света было достаточно, чтобы рассмотреть расстановку кресел и сориентироваться среди них, пройти вглубь и поискать того, кто меня здесь ждёт. Мысль, что можно громко поздороваться и тем самым заявить о своём присутствии, мне не пришла в голову. Вернее, пришла, но я отмела её, как бескультурную.

Я прошла чуть внутрь и поискала глазами проход между рядами стульев — в середине или вдоль стен, как это обычно бывает. Но когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидела, что стулья стоят хаотично, хотя в их расстановке наблюдалась попытка выставить их строго по линиям. Я стала пробираться сквозь местами упорядоченный хаос к белому прямоугольнику экрана, висевшему на противоположной от входа стене, надеясь, что там, возможно, около сцены есть тот, кто меня ждёт.

И тут меня осенила страшная мысль: а что если я перепутала даты? Может меня пригласили задолго заранее и встреча назначена на другое число или даже на другой месяц? Может, они ещё и не начали работать, поэтому здесь нет ни одной живой души.

Стоп! Но кто-то же мне открыл дверь?

И тут меня пронзила жуткая догадка: кто этот человек?!

Я стояла в самом центре помещения, в окружении беспорядка из офисных стульев, с которых ещё даже не сняли плёночную упаковку, и с одной стороны на меня давила подсвеченная белизна экрана, с другой — замутнённые стекла витражной перегородки. И тишина. Сердце замерло, прислушиваясь вместе со мной к этой гробовой тишине. Я застыла на выдохе и, не решаясь на глубокий вдох, маленькими порциями принимала в себя воздух. Откуда-то потянуло каким-то ароматом, сладковато-фруктовым, как у детской косметической помадки.

Дура! Это же мои блески для губ. Корейские.

Обругав себя, я немного успокоилась. Мне даже на секунду стало смешно над собой. И обидно! Какого ляда я здесь делаю? Никого в этом конференц-зале нет. Я достала телефон и открыла в почте письмо с приглашением, чтобы внимательно ещё раз его прочитать и разобраться, где чей косяк. Косяк был мой! Интервью было назначено на 18 февраля, а не на 13. На среду, а не на пятницу.

Конечно, в пятницу в 17.00 никто никому не нужен, рабочий день закончился и все разошлись по домам. А дверь мне открыл обычный охранник, он, скорее всего, подумал, что это кто-то что-то забыл и за этим вернулся.

Я включила фонарик на телефоне, поводила им вокруг себя, на всякий случай, чтобы уж наверняка. Но слабенький лучик от фонаря только создавал дополнительные тени, от которых помещение стало ещё больше и ещё темнее, освещая лишь маленький пятачок, на котором стояла я.

Нужно было уходить, ведь не обязательно охранник будет дежурить в здании всю ночь. Он может «поставить» его на охрану и уйти. И я окажусь здесь взаперти до понедельника, или ещё чего доброго, сработает сигнализация, приедет полиция и меня заберут в отделение.

Вообразив самый неприятнейший исход моего блуждания по пустынному офисному зданию, я, громыхая стульями, рьяно устремилась к выходу. Проскочив стеклянную дверь и с разбегу вылетев на лестничный пролёт, я между вторым и третьи этажами лоб в лоб столкнулась с неизвестным мне мужчиной. От неожиданности я отшатнулась и плюхнулась на ступеньку, уставившись снизу-вверх на неожиданную выросшую преграду, мысленно догоняя, что копчиком слегка приложилась об ребро ступени.

Мужчина протянул мне руку и помог встать, при этом на его лице не отразилось никаких эмоций.

— Крайнова Надежда?

— Да?

— Где вы ходите? Почему я должен сначала ждать, а потом искать?

— Ой… — моему удивлению не было предела. Из меня слова не вытянешь и при более благоприятных обстоятельствах. Сейчас же я и вовсе потерялась, и потеряла способность к членораздельному выражению своих мыслей с использованием всех частей родной речи, кроме междометий.

— Идёмте за мной.

Он резко развернулся и стал спускаться вниз. Я последовала за ним. Копчик напоминал мне при каждом шаге о своем травмирующем недалёком прошлом. Мы спустились на первый этаж и, пройдя через стеклянную дверь витражной перегородки, похожую на ту, что на третьем этаже, но только с прозрачными и начищенными до невидимости стеклами. Мы оказались в широком коридоре, освещённом потолочными светильниками квадратной формы, расположенными в шахматном порядке и горевшими через один.

Когда я только вошла в здание, я обратила внимание на эту часть первого и второго этажа, даже постояла на каждом, позаглядывала через стеклянную стену и в камеры видеонаблюдения, надеясь привлечь к себе внимание. Но, видимо, камеры не работали.

Странно всё это.

Наконец-то я себе в этом призналась!

Мы прошли до конца весь коридор и остановились у самой крайней двери, справа от металлической с зарешеченной вставкой двери, над которой горела светодиодная табличка «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД». Эта дверь плохо гармонировала с общим элитным дизайном помещения.