Завтра будет завтра

5. За гранью слов

— Надо мне тебе кое-что поведать перед смертью, — старуха внимательно и даже тепло, с какой-то надеждой смотрела на священника.

Отцу Виктору стало немного не по себе под взглядом этих умных проницательных глаз. Он попрочнее уселся на соседней койке и приготовился слушать.

— Родилась я в селе на берегу Волги. Еще до войны... Вышла замуж поздно — в двадцать пять. Вася трактористом был, а я работала на ферме. Девка я видная была, и хоть парней после войны не хватало, на меня многие заглядывались. Мне никто не нравился, вот и прособиралась, что один Вася и остался неженатым. Парень он был добрый, только сызмальства уже закладывал за воротник. Подумала — баловать не дам, отучу, да не тут-то было... Сначала детей не было, а потом родились у нас с Васей две девочки-близняшки. Больше детей не могла выносить. Вася пил по-черному. И как напьется, так совсем дурной делался, на меня бросался и все старался по животу ударить. А когда дочкам исполнилось по семь годков, они померли одна за другой за неделю от крупозного воспаления легких. Я тогда столько ревела, что чуть не ослепла, у меня начался менингит, в больнице в жару да бреду между жизнью и смертью месяц проболталась. Когда была в беспамятстве, какой-то твердый и в тоже время ласковый голос сказал во мне: «Надо согласиться на смерть. Без условий. Прими эту потерю. Тебе будет легче». И так были сказаны эти слова, с такой силой и властью, что я что-то поняла очень важное, но не на уровне слов, а всей душой. И я смирилась. Бог дал — Бог взял. И стала понемногу приходить в себя.

Вот с тех пор все и началось.

Первый раз я заметила, когда лечащий врач ко мне подошел. Он меня осматривал и подумал: «Неужели выкарабкалась?» А я тогда не поняла, решила, что он вслух сказал, и говорю:

— Да… кажется выкарабкалась.

А он вздрогнул.

Потом, когда уже в общей палате лежала, услышала песню. Одна приемник притащила в палату. А я услышала эту музыку, и вдруг такая во мне сила проснулась, что я всю палату перемыла, а до этого едва до горшка могла дойти. Во мне как будто что-то открылось. Ко мне подходит человек, ау меня перед глазами картинка — я все про него знаю, чем дышит, что у него болит. Бабенки в деревне заметили, что после больницы я какая-то не такая стала. Вопросы начали задавать. А я отвечала. В основном все про мужиков. Одной сказала, что муж ее жив и скоро вернется. А он год, как пропал. И тот действительно вернулся, оказывается, в город его одна шалава с собой увезла...

Вот, батюшка, есть у меня такая закавыка. Понятное дело, музыке я не ученая... Какая музыка в деревне? И играть ни на чем не умею. Но когда ко мне приближается человек, я слышу музыку, иногда песню, его песню… Вот сейчас твою музыку слышу. Слышу, но передать не могу.

Она взяла свой клубок из путаных ниток, вытянула длинную нитку и протянула священнику:

— У меня вот такой бзик есть. — Старуха виновато улыбалась. — Я вытягиваю нитку, как будто всю судьбу человека... Вот это твоя распутанная судьба.

Старуха уж не смотрела на священника, а смотрела в окно. И ей как будто было уже не важно, как отнесутся к ее словам. Она не следила за логикой, а просто говорила, как Бог на душу положит.

— Я стала слышать музыку каждой вещи, каждого дерева. У всего есть своя музыка. Усваивать ее, понимать, что она мне говорит. Я всегда вижу, если человек врет. Слова и музыка не совпадают, друг другу мешают. Когда человек врет, у него какая-то муть внутри поднимается, столько пыли и грязи, картина тоже становится нечеткая, смазанная, долго потом ждать, пока все осядет. А слова такие бывают с виду красивые, но меня не обманешь. — Старуха засмеялась своим резким трескучим смехом. — Музыка или, не знаю, как это назвать, мне еще говорит о том, что будет. Каждое предстоящее событие начинается неясным гулом под ногами. Он все нарастает, потом в нем становятся слышны более четкие звуки, и наконец открывается вся картина того, что должно случиться. Я так за три недели услышала идущую смерть, к Васе своему. Какой-то ветер начал гулять в доме, что-то вибрировать и дрожать.

Тут отец Виктор сам почувствовал, как почему-то немного колыхается бумажная салфетка на тумбочке, хотя окна и двери в палате плотно закрыты.

— А уже за три дня до кончины раздались во мне три удара колокола. Я ему говорю: «Сходи в церковь, покайся». А он: «Зачем я какому-то мужику с бородой что-то рассказывать буду?» А через день его так скрутило, что зубами скрежетал от боли, но продолжал богохульничать. Так и помер в муках без покаяния. Но это позже случилось. Я тебе вот еще что должна сказать... Как-то в храме ко мне подошла высокая худая немолодая женщина. Судя по длинному черному облачению и платку на голове, она была монахиня. Я до этого встречала монахинь в монастыре, куда мы из села приезжали на престольный праздник на Успенье раз в году на службу, да еще прикупить монастырского масла и дюже вкусного хлеба.

Она, поглядев на меня внимательно так и тихо, как бы вскользь, сказала:

— Тебе надо поехать на источник в Дивеево.

Я услышала все, но как будто не поняла и переспросила:

— Что?

Монахиня молча еще раз посмотрела на меня и отошла.

А слова впечатались в голову, я начала думать о них, даже спросила про Дивеево у нашего старого священника отца Павла, служившего на приходе сорок лет. Тот рассказал и, когда рассказывал, глаза засияли, и весь он как-то оживился.

— Ты, Олюшка, съезди, съезди туда, поклонись батюшке Серафиму. Мне уж не под силу.

Тогда, в начале 90-х, были в моде всякие паломничества, народ полюбил ездить по монастырям да святым местам. Все было в новинку, все передавали друг другу всякие рассказы про чудеса и святых старцев. Как я сейчас понимаю, много было тогда всяких выдумок и басен.

А после больницы меня все жалели и считали малохольной и как будто бы не в себе. Даже Василий, Царство ему Небесное, готов был меня отпустить в это самое Дивеево, лишь бы я вернулась такой, какой была раньше.

Полгода у меня ничего не получалось. Не знала, с кем и как туда добраться. Но вот летом поселились у нас напротив дачники — москвичи. Познакомились, разговорились, а люди оказались верующими, сами хотели посетить Дивеево. Так вот в июле и собрались. Машина у них хорошая, ехать километров триста. Выехали с утра и приехали в четыре часа дня на источник. Вижу, течет небольшая река, а от нее отведен как бы рукав, и там прямо из горы бьет струя воды. Народ, в основном женщины в белых рубашках, встают в воду по грудь. Там же стоят в воде двое мужчин, с двух сторон держат каждую под руки и помогают три раза окунуться с головой. А из воды прямо-таки выхватывают. Посмотрела я на все это, подумала: «А зачем это они их вытаскивают? Я и сама способна из воды вынырнуть». А когда настала моя очередь, испугалась. Вода ледяная, я не знаю, что делать. Тут мужички меня под руки да в воду и окунули. Мне кажется, я на миг сознание потеряла. Отключилась голова. Только и успела сказать: «Господи, помилуй!», — как они снова меня в воду погрузили. И чувствую, что как будто все во мне смыли — и память, и все грехи перестали существовать, и я сама куда-то исчезла. И такой миг чистоты и ясности наступил, что никогда ранее не было. Время как будто остановилось. А как третий раз опускали в воду и поднимали, я уже не помнила. Я тогда хотела только одного, чтобы этот мир и покой, чистота на сердце, длились всегда, чтобы никакие тревожные суетные мысли, тяжелые чувства и переживания никогда меня не касались.

С тех пор я перестала реветь о своих дочках. И стала такой спокойной, какой никогда раньше не была, и стала видеть то, что раньше видеть не могла. Жизнь и люди мне открылись. Ну, да я тебе уже говорила...

Вера... Какая-то вера у меня была с детства, бабка моя все стращала, как набедокурю: «Бог тебя накажет!» Какой-то страх был... Но только потом, уже после сорока, кажись, начала что-то понимать.

Батюшка, вот послушай еще... Ту музыку, какую слышу, я не знаю, есть ли такая музыка на земле. Или она только во мне звучит. Вот твоя музыка мне нравится. Хорошая... А бывает, что хочется уши заткнуть, да не помогает, такая резкая, неприятная... У детей музыка особая — простая, как будто ручеек журчит... И что с этим делать — ума не приложу... Люди не понимают силу музыки. А она может изменять жизнь и все вокруг... У меня есть песни и музыка разная… Я знаю, когда какую песню включать, и кому можно ее слушать, а кому нельзя.

— А что за песни? — отец Виктор с опаской стал смотреть на старуху как на умалишенную.

— Да не боись. Я в своем уме. Ты лучше слушай повнимательней. У каждого своя песня. Надо ее только найти.

Отец Виктор решил более не включать свое рацио и скепсис. Старуха тотчас реагировала на все его внутренние сомнения. И решил все выслушать до конца.

— Ты не думай, я и к попу нашему деревенскому ходила, думала, может, нечистый блазнит меня. Тот старый отец Павел, крестивший меня, мне так сказал:

— Ты, Олюшка, мне как родная. Не вижу я на тебе никакой порчи и прелести. А то, что слышишь и видишь, не используй во вред людям, а им помогай. И денег не бери. А со временем и поймешь, зачем тебе все это. А песни... Песни — дело Божье. Добрые песни — добрые нравы.

Мне тогда сорок стукнуло. Вся жизнь моя перевернулась. Мой Вася за ум взялся. Больше руку на меня не поднимал, да и я уже не позволила бы. Сила во мне какая-то появилась. Так, уж после сорока, я еще троих родила — двух дочерей и сына последыша. Года три всё было хорошо. А когда родился сын Коленька, Вася на радостях выпил. И началось... Не может остановиться. Я тогда посадила его перед собой и поставила условие: или-или. Или ты завязываешь с выпивкой, или — скатертью дорога. Он тогда трезвый был, взял Коленьку на руки и сказал: «Сыном клянусь, пить не буду». И на следующий же день был пьян. И пил люто, а как напьется, хватал топор, матюгался и бегал за нами, все грозился убить. Я детей в охапку и бежала к соседке, хоронились мы в её старой бане. Дети дрожат, плакать боялись, вдруг он услышит и их найдет. Каюсь, я тогда ему смерти желала, сил уж не было терпеть.

Вася-то одногодка мой, до пятидесяти не дотянул — скончался на Троицу. Видно, совсем подорвал здоровье водкой. Дочери у меня хорошие, работящие, а вот сын — весь в отца, пьет горькую, семью потерял. Придет он к тебе, знаю, ты уж его не гони, Колю моего. Виновата я перед ним. Попал он в тюрьму за драку, а мы собрались тогда в город перебираться. И решили дом продать. Надо было внука учить. Ванька у старшей дочки Галины уж очень башковитый уродился. И в городе обустраиваться. А сын из тюряги вернулся, а деваться ему некуда. Но Господь милостив — встретил женщину с квартирой, все по началу у них было хорошо. Сначала терпела его запои, а потом не выдержала и выгнала. Так вот с тех пор и живем вместе в старой хрущевке.

Мне внук всякой музыки в эту штуковину накачал, — Ольга Ивановна показала отцу Виктору черную флешку. — Он думает, что я с приветом. А я слушаю, чтобы не слушать звуки этого мира. Помогает. Особенно Моцарт, Чайковский, Шостакович. Еще Бах, конечно, очищает все вокруг, да много кого могу назвать...

У тебя дочка на регента выучилась. Она точно в музыке разбирается. Хочу ей передать эту штуковину. Может, она разберется.

Старуха продолжала свой рассказ. Напряжение, с которым сначала слушал Ольгу Ивановну отец Виктор, полностью спало, ее речь лилась свободно, как поток чистой воды, в каждой фразе были видны ясный ум и трезвомыслие. Ничего в ее жизни не было для себя, а только для детей, для мужа и близких. Родителей своих досмотрела, потом свекровь двенадцать лет лежала парализованная. В храме помогала, пока молодой священник ее не выгнал за ненужные советы. Раба Божья Ольга исповедала свои грехи, выслушивать их было легко: «Виновата я перед Богом и людьми. Мало успела сделать добра. Могла больше. Бывало, резала правду-матку в лицо, что открывалось далеко не радостное, а то и постыдное, а человеку... Может, ему и не под силу эта самая правда...» И еще что-то, что никак не умаляло подвига этой женщины в ее самоотречении и смирении, служении Богу и людям. И не держала она ни на кого ни зла, ни обид.

Отец Виктор слушал ее и думал, что хоть перед ним простая старуха, но и через нее, как через валаамскую ослицу, Господь может явить Свою волю и милость.

Раба Божья Ольга продолжала:

— Недавно приснилась мне та монахиня, что встретила в храме, а больше никогда и нигде ее не видела. Пришла все в том же черном облачении, в руках цветы какие-то необыкновенные и мною никогда невиданные, и сказала: «Жди девятое число. Готовься. Для тебя все уже готово».

Ольга замолчала и больше ничего ему не сказала.

Священник тоже ничего более не говорил и не спрашивал. С радостным и тихим сердцем накинул епитрахиль на голову рабы Божьей Ольги, прочитал разрешительную молитву и благословил. Потом ее пособоровал и причастил.

Священник вышел из палаты в особом мирном, умиленном состоянии души и решил навестить причастницу завтра. Тем более, что попросили его прийти больные из соседних палат.

На следующее утро отец Виктор вместе с дочерью Александрой вошли в палату и увидели на койке Ольги Ивановны свернутый матрас. У отца Виктора торкнуло сердце: «Она же говорила про девятое число...»

Нашел заведующего отделением Дим Димыча и попросил его пустить его в больничный морг.

Тут ворвался в палату какой-то мужчина, пахнущий дорогим парфюмом, со стильной короткой стрижкой и в дорогом костюме.

— Где Ольга Ивановна Красноцветова? — громко спросил он, немного задыхаясь от быстрой ходьбы.

Дим Димыч спокойно ответил:

— Вы, наверное, внук? Вам должны были позвонить…

— А что с ней случилось? — пытался тот нагнать волну возмущения.

Его возмущение главным образом базировалось на остром недовольстве собой. В голове вихрем проносились мысли и запоздалые сокрушения. Он не выполнил просьбу бабушки и не принес вовремя то, что она попросила. Не попрощался... Ничего не понял, а что понял, меняло все вокруг...

Лечащий врач опять усмирил визитера:

— Она умерла. Сейчас находится в больничном морге.

Тут только Иван увидел, что стоит священник с какой-то молодой женщиной. И наконец-то все осознал. Внутри что-то оборвалось.

Они спустились в морг.

Батюшка смотрел на лицо покойницы с привязанным бинтом подбородком, неожиданно помолодевшее и удивленное, как будто она увидела что-то прекрасное.

— Дмитрий, скажите, как она умерла?

— Да никто и не понял. Когда вы ушли, она легла и уснула. Видимо, умерла во сне. Вечером сестра пришла в палату с градусниками и таблетками, а она уже никак не реагировала на слова. Позвали меня. Ну тут все уже стало понятно. Пульс не прослушивался. Челюсть отвисла.

Отец Виктор поймал себя на мысли, что хотел бы побеседовать с Ольгой, вопросы ей позадавать, но глядя на ее восковое лицо, понимал, что будет не раз возвращаться к ее исповеди и искать ответы. Он снял с подбородка повязку, поправил голубую простынь и начал молиться. Дмитрий, Иван, Александра стояли, и каждый слышал что-то свое в словах канона.

Когда все было прочитано, на лице покойницы ясно запечатлелась светлая улыбка.

Дмитрий только сейчас вспомнил, что ему наказала Ольга Ивановна.

После работы Дмитрий, вернувшись домой, перерыл в шкафу старые книги и, действительно, нашел старинную Псалтирь в красном сафьяновом переплете. Книга источала какой-то тонкий незнакомый аромат. Он вспомнил бабушку Галю, ее узловатые руки с кривоватыми артрозными пальцами, ушедшую в мир иной более десяти лет назад. У него защемило сердце. Немного помедлил и затем решительно открыл книгу. И сразу уперся взглядом в строку: «Наставь меня, Господи, на путь Твой, и буду ходить в истине Твоей». Прочитал еще раз. Повторил. И слова зажили в нем своей жизнью. У Дмитрия была железная установка, чтобы всё было правильно. Он не сформулировал, что же есть правильно, он скорее не умом, а чувством совести определял степень правильности. Но сейчас он стал думать о том, так ли правильно то, что правильно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.