Неоновый омут

Год назад. Тем же вечером у Паши на даче.

Было полчетвертого, когда оставшиеся гулены в лице Сашки с Деном отправились спать на баню, где спал Толя. До их прихода ему удалось немного вздремнуть, но после того, как те двое, нашумев, наконец улеглись, он не смог больше заснуть. Проворочавшись еще минут двадцать, он вышел покурить.

На небе было ни облачка, только мириады маленьких звезд, что предвещало на следующий день солнечную погоду. Если с вечера было ясно, значит, на утро будет тоже, вспомнилось Толе, как считали издревле его предки, и, скорее всего, как окажется на деле с утра. Это было вполне логично, учитывая, что за ночь погода скорее всего не изменится. Можно будет понежиться в лучах угасающего летнего солнца и прожить еще одни выходные в относительном спокойствии перед надвигающейся рабочей неделей.

Встав возле бани и посмотрев вверх в необъятное звездное небо, Толя вздохнул, вбирая ночной воздух полной грудью. Ему нравился этот воздух. Он отдавал свежестью хвои и загородной жизнью. Кто бы что не говорил, но даже в таком небольшом отдалении от Москвы, но с лесным массивом под боком, дышалось чище и свободнее. Толя решил во что бы то ни стало, когда уйдет на пенсию, уехать в леса, на север или в Сибирь, и купить себе землю, желательно рядом с озером, где бы он так же наслаждался природой и звездами. Разумеется, сразу после того, как купит себе квартиру, на которую сейчас копил. А там, может, на пенсии вообще стал бы рыбачить или ходить на охоту, ходил бы в походы, спал бы в палатке, греясь лишь скудным костерком и защищаясь от диких зверей в заложенном природой первозданном и естественном инстинкте выживания.

Молчание и темнота приятно щекотали воображение. Вскоре он стал различать шелест листьев и стрекотание сверчков. В траве в пяти метрах от него пробежал кто-то маленький и юркий, спешащий по своим ночным делам в соседний куст. Мышь или ежик, подумал Толя и затаился во тьме, обострив все свои рецепторы, чтоб уловить движение и разгадать, кто это был. Зверек явно чувствовал его присутствие и, виделось Толе, тоже смотрел на него сквозь темноту. Шея, руки и ноги машинально напряглись, будто готовясь к прыжку, и ему нравилось, что его тело еще подчинялось элементарному инстинкту охотника, поджидавшего свою добычу.

Бывало, в студенчестве он забывался в городской суете, думая, что ежедневные походы в университет, подработка, пьянки и гулянки — это весь удел человека. Одна тусовка плавно перетекала в другую, девушки сменялись как перчатки, а алкоголь лился рекой. Вроде бы все цивилизованно, подстать нынешнему положению человека в пищеварительной цепи, но тем не менее прослеживались давно забытые аналогии. Он стал присматриваться к людям и понял, что нынешние взаимоотношения ему что-то напоминают, что под слоем цивилизационного лоска очерчиваются более примитивные ролевые модели. Будто в дикой природе, люди-птицы и люди-звери охотились друг за дружкой в вечном стремлении поиметь барыш или друг друга.

В таких аналогиях он всегда представлял себя тигром или леопардом — хищником, но никак не травоядным. Когда в многообразии девушек выбирал, с кем знакомиться, то сначала выслеживал и оценивал ее повадки, пока не выяснял, какого рода «птица» предстала перед ним. Когда шел завоевывать — шел уверенно, твердой походкой, сигналя другим хищникам о своих намерениях, чтобы те даже не думали мешать. Когда загонял в постель — действовал упорно и терпеливо, словно поджидая подходящего момента, когда можно наконец сократить дистанцию. Когда брал — брал так же без условностей и лишних сантиментов, как хищник, наконец достигнувший лакомую газель после долгой погони, но не сказать, чтобы ты была против.

Ассоциации с миром дикой природы были однобоки и до смешного наивны, но, стоя в ночи наедине с этим малым кусочком первозданного мира, что представлял из себя поросший кустарниками участок Паши, Толя чувствовал себя именно таким существом — предопределенным, простым набором неумолимо сильных биологических инстинктов, отрицать которые было все равно, что отрицать существование людей. Любой здоровый мужчина чувствовал бы себя так же — волевым, матерым, и в то же время действующим упорядочено, в соответствии с той природой, что заложена в нем.

В тот самый миг Толя стоял под ночным небом и чувствовал, как кровь бежала по его венам, а мышцы отзывались на импульсы, то сокращаясь, то расслабляясь. Органы чувств осязали окружающее пространство и реагировали, как положено реагировать живому организму. Тело в своей силе и ловкости ждало, вытянувшись, словно по струнке, сигнала к действию. Но Толя не торопился, и оно подчинялось его воле, той самой воле, которая, если захочет, сможет добыть себя кров, пищу, женщину… Он бы ни на что не променял это чувство.

Еще раз вздохнув полной грудью и подивившись тому, как просто порой бывает находить упоение в этом мире, Толя достал сигарету и закурил. Как и любой хищник, твердо стоящий на земле и осознающий свое существование, он начал вспоминать былые победы, которые одерживал на постельном поприще, а вместе с этим пришла нужда пофилософствовать.

Были у него простые и сложные, цветочные и сладкие, властные и сильные, хрупкие и нежные. Во всем многообразии женских созданий попадались ему как совсем эфемерные особы с туманным, почти безмятежным взглядом, казавшиеся прямыми воплощениями Девы Марии, так и полные жизненной энергии девушки, которым были присущи более приземленная женственность и магнетизм. Биология объединяла их всех и дарила то, к чему Толя, как и все мужчины на свете, подсознательно тянулся — к заветной щели между ног.

Женские стоны распаляли его больше всего, не то что всхлипы, лепетание и содрогания — ничего подобного. Несмотря на многообразие прелюдий и способов достижения цели, все в конечном счете сводилось к примитиву: стоило девушкам оказаться с ним в одной постели, как они все до единой раздвигали ноги, а затем просили, молили, желали. Не оставалось никакого «статуса», из-за которого все пытались казаться властными, нежными или независимыми. Всё неминуемо подчинялось одному — инстинкту, и девушки ударялись об это всякий раз, как по новой, забывая, что мир людей гораздо проще и понятнее, чем его надумали сами люди.

Не было никаких «госпожей» и «недотрог», никаких классов «премиум» и «люкс», оставались только мужчина и женщина. Кто-то дает, а кто-то принимает — и в этом весь секрет. Когда между людьми случается настоящая химия, то над чувствами воцаряются инстинкты, и тогда происходит одно из двух — либо человек сопротивляется, либо подчиняется зову. Толя никогда не сопротивлялся. Кто он такой, чтобы ставить себя выше природы? Практически во всех отношениях с интересными ему девушками происходил этот сценарий — сначала улыбка, флирт, долгие взгляды, тесные объятия, одна единственная ни к чему не обязывающая встреча… и затем страсть, касания, похоть, движение, стоны. Собственно, поэтому он никогда не причислял себя к моногамным созданиям, он бы просто не смог жить без этого чувства предвкушения новых встреч. И каждую надо было разгадывать и исследовать. А сколько их еще будет на его веку!

Вереница поз и ощущений, запахов и вкусов восставала в памяти приятным дурманом. Рука об руку, также восставала вереница имен, голосов, повадок, ассоциаций, которые вместе формировали из себя образы девушек, живущих в этом мире наряду с Толей и имеющим на него такое же право. Они прошли через него, а он — через них, и у каждый было что-то свое, за что Толя помнил их и когда-то любил: кого-то всего одну ночь, а кого-то подольше.

Предаваясь воспоминаниям, Толя почти позволил себе коснуться этих образов, будто вновь видя их наяву: как в простом акте два человека обретали единение, химическое буйство гормонов и эмоций, пусть хоть и на краткий миг. Именно в этот краткий миг, верил Толя, люди становились по-настоящему искренними друг с другом, настоящими, хотя многие не разделяли его убеждений, ссылаясь на пресловутую мораль и правила приличия. Но порой как же ему хотелось, чтоб другие люди чувствовали себя так же, как он — более естественно, более свободно, более совершенно…

Проводя в воздухе зажатой между пальцами сигаретой, Толя блаженно улыбался своим мыслям. Этим своим касанием он будто пытался поймать те образы из прошлого, но видения оставались неуловимыми, как сигаретный дым, растворяясь между его пальцев. И лишь огонек на конце сигареты слабо маячил в ночи красноватым глазком.

Сбоку, со стороны дорожки к нему кто-то приближался. Кто-то явно крупнее мыши или кота. Толя опустил руку с сигаретой и обернулся.

— Кто бы сомневался! — ухмыльнулся он, не подав вида, что приятно удивлен. — Не спится?

— Да не, просто вышла покурить, — ежась в куртке, Вера продемонстрировала пачку «Винстона». — Ну, то есть, да, не спится.

— Ты же не куришь.

— Курю.

Толя скептично на нее посмотрел. Во всей ситуации и ее задиристом говоре прослеживалась все та же игра в людей-птиц и зверей. Вера встала рядом с ним как ни в чем не бывало, будто привыкла выходить ночью в четыре утра покурить. Он задумался, к какой категории относилась Вера — хищниц или птиц, — потому как, очевидно, она знала правила игры и знала довольно хорошо, раз стояла с ним рядом в ночи.

Толе стало интересно, а осознает ли она, с кем играет.

— Куришь? — насмешливо изобразил он удивление. — Да что ты говоришь! Ну-ка иди сюда!

Резко и стремительно Толя схватил ее и, несмотря на протесты, обнюхал. Рука в косухе под его хваткой напряглась, едва дрогнула, затаилась, но не вырвалась. Он знал, что сигаретный запах в основном скапливается в волосах, а у Веры они пахли чем-то сладким и перечным, но явно не волосами курильщика.

— Че-то я тебе не верю, — он отпустил ее и смерил насмешливым взглядом. — Мала ты еще, чтобы курить.

— Вот опять! Че вы все такие правильные?! — та вскинула руками, поправила пострадавший рукав косухи и затем полезла своими маленькими пальчиками в пачку, достав сигарету. — Ну и что, что нет восемнадцати? И что с того? Человек человеком теперь не считается?

С этими словами Вера важно приподняла бровь и взяла губами сигарету. Для Толи, уже разгадавшего Верину игру, ее восклицания выглядели комично.

— Не, ну, я согласен. Типа, если это твое решение, то ладно, — Толя не стал разрушать иллюзию того, что она самостоятельная девочка, и решил подыграть. — Но подростки в основном не просчитывают действия наперед. Ты хоть сама понимаешь, чем грозит курение?

— Да-да, знаю. Гангрена, рак мозга или вон — импотенция, — Вера вновь показала пачку Винстона и убрала ее в карман. Замерев, чтоб прикурить, она продолжила говорить: — Сигареты еще и давление повышают, если ты не знал. В моем случае самое то.

— Хах! Что, пониженное? — поинтересовался Толя.

— Ага, — угукнула Вера, продолжая сражаться со своей зажигалкой, но та под ее неумелыми нападками в упор не хотела зажигаться. — Вот как раз выравниваю.

— Так ты кофе пей. Оно лучше.

— Не люблю. Лучше вино. Дай закурить.

— Блин, да маловата ты еще… — Толя прищурился, но потом, немного поразмыслив, все же дал девчонке закурить от своей зажигалки.

Она затянулась, и струйка дыма с ее губ полетела в звездное небо. Они на какое-то время замолчали.

— В беседке бухло еще есть? — затянувшись, спросил Толя, ухмыльнувшись в темноту.

— Есть, — ответила Вера и ухмыльнулась в ответ.

Не включая свет, они нашли бутылку джина, оставленную ранее Толей на полу возле стоявшего в беседке холодильника, и уселись там же на лавке, накинув на себя плед. Света от телефонного фонарика вполне хватило, чтобы найти чистые стаканы и разместиться на лавке под пледом в относительном отдалении друг от друга. Они положили телефон фонариком вниз на столешницу, отчего свет стал рассеянным и тусклым, едва выхватывая очертания предметов вокруг. На этот раз Вера не стала возражать против джина. Выпив, они разговорились.

Как Толя ожидал, Вера начала рассказывать про свои пьянки с одноклассниками за гаражами, хвастаясь тем, какая она оторва, и затем, в ответ на показное равнодушие Толи к ее поступкам, уже и вовсе пустилась в детальные подробности своих похождений, не стесняясь в выражениях. В принципе, Толя не осуждал ее бахвальства, так как сам был таким когда-то, и не имел никаких предубеждений о том, что девушки поголовно должны быть скромницами, девственницами и не ругаться матом.

— …И вот, короче, хватает меня тот мент за руку, типа: «Гражданочка, пройдемте со мной в машину», а я как даю деру. Бля, чуть под колеса не попала, когда через шоссе сиганула! Но убежала. А там уже на автобус и домой. Хорошо еще родоков дома не было, а то бы сразу учуяли, какой от меня перегар идет.

— Ну молодец! — с немалой долей сарказма прокомментировал Толя, разлив остатки джина по стаканам с соком и поставив опустевшую бутылку на пол рядом с лавкой. — Мало того, что тебя мент проституткой счел, так ты еще при этом чуть не подохла. Забавная была бы надгробная надпись: «Защищала свою честь перед ментом, попав под колеса». Во родители были бы рады!

— А ну ша! — важно шикнула Вера, отпив из стакана. — Я не виновата, что тот мент не мог отличить порядочную девку от шмары. И вообще я из-за него тогда чуть под колеса не попала. Нечего было так хватать, извращенцу этому!

— Ага, конечно! А кто вдруг решил посреди ночи по шоссе прогуляться? Да еще в мини-юбке! Не хватало только сушки пососать.

Толя решил подразнить ее и состроить из себя взрослого дядюшку, отчитывающего молодежь за то, что они совсем от рук отбились и делают все не так, как надо. Он специально не стал рассказывать, какие приключения в свое время выпали на его долю. Такие рассказы он предпочитал не рассказывать детишкам школьного возраста во избежание дурного примера.

— Чего? Какой сушки? — не поняла его издевки Вера.

— Че, не знаешь? — удивился Толя и махнул рукой. — Эх, молодежь! Да у нас все знали эту херню: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку». В школе еще или детском саду учили. Все это знали и Саш потом дразнили. А вы нет, что ли?

— Ах-ха-ха! Нет. Что за бред?

Она в очередной раз отпила из стакана. От крепости джина Вера поморщилась и с хитрой улыбкой зажмурила носик.

— Бля, насчет сушки не знаю, но вот что другое… И я совсем не про сушку!

Она пьяно хохотнула. Толя не хотел заострять внимания на том, что Вера пыталась казаться пьянее, чем была на самом деле. Вместо этого он продолжил гнать на молодежь, будто только это и хотел пообсуждать.

— Все вы школьники такие — нихера не знаете, ничего не умеете. И в итоге получай, страна, своих врачей и специалистов!

Толя в шутку забухтел, как видавший виды дед, хотя сам ничего против молодежи не имел. Все люди совершают ошибки, хуже тем, кто не набил этих шишек в молодости. Одновременно с этой мыслью в его мозгу, где-то на дальних задворках, вновь загорелась лампочка, предвещающая опасность. От этого неприятного щекотания в затылке он начал нести все, что только можно, лишь бы заполнить то пустующее пространство между ними.

— Вот ты хочешь стать министром, а ты вообще знаешь, что по сути нет такой специальности? — задал он вопрос, вспомнив про то, что Вера обмолвилась об этом за столом ранее. Он хотел убедить Веру в шаткости ее планов на будущее и тем самым перевести тему с «сушек». — Тут мало выучиться, нужно еще харизму иметь и деньги, чтобы откупаться. А еще лучше просто иметь папика на высоких чинах, чтоб сидеть себе спокойненько в кресле и балду гонять. Хотя, в принципе, что я говорю? У тебя он как раз есть, только не папик, а папка.

Однако Вера явно не оценила шутку.

— Очень забавно, блин! — с сарказмом произнесла она и потянулась к столу. — Но к слову о специалистах… Мне ща надо кое-что в телефоне сделать. Я на секунду.

Она потянулась и взяла телефон. Яркий свет телефонного фонарика непривычно озарил все предметы вокруг и почти тут же потух. Наступила тьма. Черные ноготки Веры клацали в телефоне, и лишь тусклый свет экрана выхватывал ее профиль. За окнами беседки по-прежнему стояла ночь. Вскоре Толя начал привыкать к полутьме.

Довольно ухмыльнувшись, Вера вдруг закусила губу и бросила быстрый взгляд на Толю, который в это время смотрел на нее.

Он не стал отводить глаза, а лишь отхлебнул джина из своего стакана. Она вряд ли видела его лицо, скрытое полумраком. Вера вновь, как ни в чем не бывало, продолжила клацать в телефоне, явно чем-то довольная.

— Ну что, настрочила своим специалистам? — спросил Толя как бы между прочим.

Вера не стала заострять внимания на том, что он угадал, и она действительно кому-то писала.

— Ага, почти.

Вера заблокировала экран, отчего ее лицо тут же потухло во мраке, и положила телефон на столешницу, не включив фонарик.

Она пошевелилась, и, судя по звуку, сбросила плед с плеч. Толя, не мигая, смотрел на ее еле уловимый силуэт, во тьме чувствуя взгляд — тягучий, как сироп, и щекочущий, словно статическое электричество. «Настрочила» — он не зря использовал это слово. Молчание отозвалось в нем ответной искрой, и знакомое томление стало прожигать в животе дырку. Еще этот дурацкий алкоголь… Опасно.

— Ты даже не спросишь, кому я строчила? — начала свое наступление Вера.

— Думаю, это ни к чему, — совсем не к месту, Толя вдруг почувствовал першение в горле, и от этого его голос вышел хрипловатым.

По крайней мере он так это оправдывал.

А Вера посчитала это призывом к действию.

— А вообще-то я строчила кое-кому о тебе. Одной специалистке.

— Да? И что ты обо мне строчила?

Она потянулась навстречу и опустила руки ему на бедра, опершись туда своим весом. Куда она смотрела, трудно было уловить в полутьме, но Толя чувствовал, как близко было ее дыхание. Ее ноготки упирались ему с внутренней стороны бедер, слегка подавливая.

— Да так, спросила, если парень спаивает девушку, можно ли считать это подкатом…

Ее губы, сладкие от апельсинового сока, с которым они мешали джин, мягко коснулись его, словно щекоча. Неловко, она поцеловала его и затем хохотнула. В голове пронеслась фраза из одного мультика, которая однажды попалась ему в ленте: «Хитрый лис, глупая зайка».

— Зараза… — Толя не знал, зачем вообще дал вовлечь себя в эту игру, но действовать по совести уже не хотел. — Как же неумело ты это делаешь!

Он притянул ее за плечи, полностью перетягивая на себя. Учитывая ее худощавость, ей было легко запрыгнуть на него сверху. Девичье тело податливо отвечало на каждое движение. Она послушно расстегнула куртку, быстро стянув ее с себя и отбросив на лавку. Толя нащупал губами ее шею и пошел ниже, задирая кофту. Вера в ответ позволила проникнуть себе под лифчик и коснуться груди.

— Хочешь меня? — со свистящим шепотом выдохнула она.

Почему бы и нет, подумал Толя и воображаемой битой разбил вдребезги предостерегавшую его лампочку в голове.

— Да.

Он не стал раздеваться — не май месяц на дворе — а лишь расстегнул и приспустил джинсы.

Вера сняла свои штаны, руками нашла и сделала все, что было нужно. На удивление (или нет) у нее в кармане нашелся презерватив.

— Ты точно не девственница? — вспоминая, говорила ли она вообще об этом, Толя на всякий случай решил уточнить. Хотя, можно было не спрашивать, учитывая ее рассказы.

— Нет, я… — прошептала Вера, когда Толя одной рукой сжал ее бедро, а другой взял за поясницу и стал прижимать к себе. — Продолжай…

Толя уперся, слегка надавил. Вера прикусила губу и неспеша стала садиться. Ее теплое тело обволокло и сжало его, как родные объятия. Затем она задвигалась свободно и умело для своих лет. В образовавшейся тишине были слышно лишь ее сопение. Затем она уткнулась ему лбом в подбородок, перейдя на приглушенные стоны и елозя своими волосами по его губам.

Дальше последовал целый набор клише, без которых обычно не обходится ни одна любовная сцена из дешевых романов. Она стала покусывать ему шею, прильнув всем телом и начав двигаться быстрее. Хоть бы засос не поставила, впопыхах думал Толя. Ее приглушенные стоны в ночи звучали странно. Толя мял девичьи бока, пытаясь держать темп, который девчонка неминуемо нарушала, двигаясь то медленнее, то быстрее.

Он почти смог настроиться и потонуть в ощущениях, как внезапно в его голове стало вырисовываться новое, довольно странное для нынешней ситуации чувство. Оно накатило мелкими мурашками в районе затылка и вскоре разлилось необъяснимым покалыванием по всему телу, особенно в районе желудка. Его как будто мутило. Он внезапно остановился и снял с себя Веру. Та в недоумении взглянула на него, не совсем понимая, что произошло.

— Ты что, все?..

Толя не ответил и стал поспешно отстранять ее от себя, сажая обратно на лавку. Вера убрала с него ногу и, сев сбоку, некоторое время удивленно на него смотрела. Отстранившись, Толя тоже сел на край лавки, положив лоб в ладони и наклонившись, будто его сейчас стошнит.

— Тебе плохо? — обеспокоенно спросила Вера, натягивая штаны и поправляя на них застежку. — Перебрал?

— Не, — ответил Толя. Вторя ей, он тоже стал поправлять свои джинсы, сняв презерватив. Он не знал, чем еще объяснить свое поведение и сказал: — Просто вдруг поплохело. Ща уже нормально.

Но тем не менее возвращаться к прерванному процессу он не планировал. Толя встал, передал ей куртку, брошенную на лавку, и они оба продолжили одеваться.