- -
- 100%
- +
Путь Иуды давался мне нелегко. Я спал по три часа в сутки, написал целую стопку писем, искренне надеясь, что те, кому они предназначены, никогда не прочтут их – и не особенно веря в это, помогал Мейси встречать гостей в зале, извел почти все яблоки на разные варианты коктейлей для Донни… В общем, каждое мгновение был чем-то занят. Но на самом деле, все что я делал в те дни – презирал себя и ждал, ждал, ждал…
Все случилось до ужаса буднично. В день похорон Берди.
Мы вернулись с кладбища Оук Вудс и готовились к поминальной трапезе. Почему-то запомнилось, что обсуждали мы будущий памятник и то, что весной обязательно нужно посадить у могилы белые и алые розы – Берди так и не определилась, какие ей нравятся больше.
– Письмо для мистера Арчи Грейстона, – раздалось вдруг с порога.
Курьер – невзрачный полноватый мужчина средних лет – держал в руках конверт из плотной бумаги, поверх которого был приклеен рекламный слоган, аккуратно вырезанный из журнала: «Настало время перемен».
– А от кого письмо? – как можно безразличней спросил я, расписываясь в бланке.
Я уже знал, что это не так.
– Это от дядюшки, – пояснил я оказавшемуся рядом Райану. – Я скоро. Только узнаю, что понадобилось старому хрычу.
Я поднялся к себе и вскрыл письмо. В конверте обнаружилась предельно короткая записка и карта Чикаго с ярко-красной отметкой.
«Дорогой Арчи. Ты кое-что пообещал мне. Пришла пора исполнить клятву. Жду тебя ночью с недостающей деталью моей волшебной флейты. И весь мир падет к нашим ногам…
Р.S. Ты ведь не настолько глуп, чтобы подвести меня, правда?»
Он мог не волноваться. Я собирался быть до противного послушным и выполнить то, что от меня ожидалось, по крайней мере попытаться. Хотя внутри все переворачивалось, стоило подумать, что именно мне предстоит сделать.
Я позволил себе немного попялиться в пустоту, потом придал лицу устало-дружелюбное выражение и спустился в зал.
И сразу наткнулся на Донни.
– Все в порядке, золотце? – осведомился он, дефилируя от стойки с двумя тяжеленными подносами, гружеными всякой снедью.
– А? Да, нужно подписать кое-какие бумаги, но это ждет.
– Тогда прихвати-ка вон то блюдо. Крошка Бри cгоря наготовила столько, что нам и за неделю не съесть.
Я прихватил. И пережил этот обед, плавно перешедший в ужин. И следил за разговорами, и утешал Мейси с Бри, и хлопал по плечам Магнуса и Пинки, и вообще казался отличным малым Арчи, а не тем, кем был на самом деле.
В конце вечера Донн объявил:
– Сегодня плачьте о себе и о Берди, ребятки, с завтрашнего для возвращаемся к работе. Дел накопилось по горло. Бри, ты лучшая из хозяек. Золотце, загляни ко мне, когда проводишь Мейси.
Я кивнул – это здорово облегчало мне задачу.
Через час я уже стучал в дверь его кабинета. С очередным вариантом «Кабанчика» и неизменными яблоками на подносе.
– А без этого никак? – тяжко вздохнул фейри и отложил в сторону дротики, которыми был утыкан еще один портрет Шекспира, выдранный, похоже, прямо из книги.
– Никак, теперь мы с яблоками неотделимы друг от друга, – хмыкнул я.
– Ну если это плата за твое общество, тогда ладно, – сменил Донни гнев на милость. Даже ноги со стола изволил снять. – Может так я даже снова сумею их полюбить. Но учти: ты пользуешься моей слабостью. Не стыдно?
Рука дрогнула и бокал тихонько звякнул, стукнувшись ножкой о столешницу.
– Ни капельки, – «Как хорошо, что я не фейри и умею врать». – По-моему я молодец. Но ты сказал «снова», то есть раньше они тебе нравились?
– И даже очень, только было это давно, еще до изгнания. Ты напоминаешь мне о тех временах, – патрон помолчал, мечтательно улыбаясь, потом откинулся на спинку кресла: – Но я хотел поговорить не об этом.
– Сначала лекарство, потом дела, – я требовательно постучал пальцем по основанию бокала.
Донни закатил глаза, но подтянул его к себе ближе.
– Парни Орри пока не нашли Кулина, но приглядывают за домом Донала О'Киффа и еще парой интересных мест. А я вот думаю, не зайти ли нам с другого конца. – Фейри несколько секунд гипнотизировал взглядом бокал, а потом на одном дыхании, в три глотка опустошил его, отставил подальше и скорчил пиратскую физиономию.
– Что ты имеешь в виду? – глухо спросил я, стискивая пальцы и вдавливая краешки ногтей в ладони.
– Что по-твоему он собирается делать с флейтой? Выйти на Мичиган-авеню и дать концерт? Эт могло сработать в срдние века, но для свременных мгаполисов мелковато… не нходшь?
Жесты его становились все более разболтанными, речь – невнятной, взгляд – рассредоточенным, на щеках зарозовел нездоровый румянец.
Он замолчал и медленно поднял на меня удивленные, широко распахнутые глаза.
– Ч… что эт , золтце?
Смотреть на это было невыносимо.
– Настойка рябины, которую дал мне Одзава, помнишь? Я влил ее в коктейль…
Он оперся руками о стол и попытался встать на ноги. Ему это даже удалось, но шатало его при этом, словно молодой ясень при шквалистом ветре. Хватило легкого подергивания связующей нас невидимой нити, чтобы он потерял равновесие и рухнул обратно в кресло.
– Зачем… ты… так? – он тряхнул головой, не желая поддаваться отупляющему дурману, и больше не сводил с меня глаз.
Если бы он разозлился, начал обвинять меня или угрожать, мне было бы намного легче. Но он действительно пытался понять, будто ждал, что сейчас я скажу: «Ха-ха, попался, это просто дурацкий розыгрыш!»
Его новую попытку подняться я присек, снова дернув за нить, на сей раз резче, и удерживая ее, не позволяя ни двинуться, ни слова произнести. Чертов последователь Крысолова был прав: когда веревки натянуты, только сила определяет, кто из двоих марионетка, а кто – кукловод. К этому моменту я был уже куда сильнее Донни. Думаю, будь он в нормальном состоянии, он нашел бы способ меня остановить, но рябина туманила разум, не давала мыслить быстро и ясно.
«Или это шок от твоего предательства».
Да, или так.
Я подошел к нему сам. Развернул кресло и присел рядом.
– Прости меня, если сможешь, Донни, – сказал я. «Если вообще можно простить такое»… – Я и правда не вижу другого выхода, но это нисколько меня не оправдывает, понимаю.
Было тяжело и больно… очень больно. Но я не взялся бы сказать, чью именно боль я ощущал – его, мою, нашу общую? Да и какая разница – я в любом случае сделал бы то, что должен был.
Я стиснул зубы и связал ему руки за спинкой кресла веревкой, перевитой стальной проволокой.
Потом положил одну ладонь ему на лоб, другую – на затылок, как он мне когда-то, и позволил силе течь между ними, оглушая, забирая сознание.
«Спи, не нужно тебе этого видеть», – приказал я мысленно.
Зрачки в сумрачно-серых глазах дернулись в последний раз – и голова фейри безвольно свесилась на грудь.
Я прерывисто выдохнул, вытер щеки, растер ладонями лицо и снял с пояса острый как бритва нож.
«Прости… меня… пожалуйста… Сам я вряд ли когда-нибудь это сумею».
Пальцы почти не дрожали, когда лезвие полоснуло по бледной коже. Алая, невозможно яркая кровь заполнила рану, потекла ручьем, залила серый шелк рубашки, расплываясь на нем безобразными страшными пятнами…
Боль и сожаление уже ничего не решали.