Клелия

С наслаждением искупавшись, я, обнажённая, поскольку во всём доме были только я и Терция, моя няня, спокойно вышла, не опасаясь посторонних глаз, из бассейна по ступенькам, взяла с резного мраморного бортика свежую простынь и стала заворачиваться в неё. Мне вдруг, в самом деле, стало легче. Горестная тяжесть отступила, словно провалилась сквозь землю, теперь мне захотелось прилечь в спальне наверху и немного подремать.

Внезапно из-за колонны вышел плешивый кривоногий мужик лет сорока с трясущейся как у козла бородкой и щербатым землистого цвета лицом. Бешеные глаза незваного гостя горели как угли остывшего под утро очага. По козлиной бородке страшноватого незнакомца текли слюни, как будто он, будучи чрезвычайно голодным, нежданно-негаданно увидел аппетитное блюдо.

Появление незнакомого мужчины было внезапным подобно грозе. Я громко вскрикнула от неожиданности.

– Я пришёл за тобой, цыплёнок, – хрипло сказал Плешивый и гадко захихикал.

Жуткий озноб пробежал по моему телу. В следующий миг незнакомец, утробно заурчав, кинулся на меня. Он, по всей видимости, посчитал, что перед ним лёгкая добыча.

Учитывая наглость, ловкость, проворство Плешивого и мою хрупкость, дальнейший ход событий вроде бы был предсказуем, но я вдруг отступила в сторону и ловко поставила подножку. Плешивый как обрубок сухого старого затвердевшего бревна тяжело рухнул в бассейн головой вперёд.

Я кинулась бежать, но запуталась в наспех надетой простыне и упала, а Плешивый тем временем выбрался из бассейна. Вода стекала с него ручьём. Он стиснул зубы и упрямо, будто от этого зависела его жизнь, ринулся на меня.

Тогда я решительно сорвала с себя простынь и, точно поймав момент, набросила её на голову Плешивого, как сеть. Плешивый запутался в простыне, словно муха в паутине.

Я сдвинулась в сторону и дёрнула простынь на себя. Плешивый слетел с ног и с размаху сильно и неудачно врезался плешью, обмотанной простынею, в одну из колонн, окружавших бассейн.

Любой другой мгновенно обмяк бы и лишился чувств. Плешивый, как видно, был особенной породы. Мне даже показалось, что отнюдь не череп омерзительного незнакомца мог проломиться. Скорее, раскрашенная алая деревянная колонна вполне могла сломаться от удара черепом.

Плешивый встал на четвереньки и таким способом ринулся вон. Каким-то чудесным образом он с простынею на голове, не видя дороги, проскользнул между колонн галереи и точно попал в проём высокого прямоугольного выхода из перистиля.

– Занятный мужик! – с хохотком сказал Нос.

– Лучше не говори мне о нём, Нос, иначе я закричу. После того случая, моя няня Терция дала мне чудодейственный порошок, который отбивал все желания и превращал тело в высохшую трость. Няня была уверена, что теперь на меня ни один мужик не посмотрит, но приключения не закончились. Не успела я начать принимать порошок, как в наше имение вторглись бандиты…

Вдруг Глория поскользнулась, упала в воду, села, попыталась, но не смогла подняться. Движение застопорилось.

– Всё, я не могу больше идти. Подземное болото окончательно высосало из меня все силы!

– Мы идём под Тибром, поэтому вода, – сказал Нос. – Глория, малютка, попробуй мой бальзам на полевых травах.

Нос, продолжая стоять на четвереньках с Клелией на спине, отцепил от пояса глиняную флягу, вынул пробку и приставил горлышко к пересохшим губам Глории. Девушка вяло глотнула и закрыла глаза.

– Это подземелье нас погубит. Я вижу!

– Нет, Глория, нет! Великолепное подземелье выведет кое-кого на чистую воду. Мы сможем всё. Богиня Веста с нами!

Глория поджала губы. Слова Клелии о богине Весте не вдохновили её. Девушка встала на четвереньки и с угрюмым видом двинулась по воде. Нос на четвереньках с Клелией на спине двинулся следом.

– Мне хочется петь! – вдруг громко сказала Глория.

– Мой бальзам действует, – с тихим смешком негромко сказал Нос.

6

Царь Ларс лежал, полуобнаженный, на кушетке лицом вниз и стонал под чётко выверенными ударами профессионального грека-массажиста. Спина царя стала багровой. Он повернул голову и грозно посмотрел на грека.

– Ещё давай, грек, ещё! Болят хрящи, будто льдом сковало.

Красивое тело и осанка могли бы создать благоприятное впечатление при взгляде на правителя, если бы не странное отталкивающее чувство. Осанка царя выглядела излишне прямой, плечи казались отвратительно идеальными, кончик орлиного носа был чрезмерно орлиным, а губы слишком явно напоминали настоящие красивые мужские губы.

Взгляд царя, его холодные, переливающиеся оттенками синего цвета глаза, также вызывали смешанные чувства. Подобные чувства, как правило, возникают при виде красивых, но глубоких и опасных омутов.

Поверх повседневного наряда царь постоянно в целях безопасности носил длинный чёрный боевой плащ, состоявший из нескольких льняных слоёв, пропитанных специальным клеем, в результате чего плащ защищал не хуже брони. Сейчас плащ висел на стуле неподалёку от своего хозяина. Из-под плаща выглядывали великолепные алые кожаные сапожки с загнутыми вверх носами.

Правитель города-государства, члена мощного Этрусского Двенадцатиградья, среди которых ближе всех к Вейям был город Капена, как видно, пребывал в дурном расположении духа.

У вейентского государя было всё, о чём только можно мечтать. Царь имел неограниченную власть, которую незаконно узурпировал. Его окружали толпы рабов, в которых он превратил своих граждан и в которых души не чаял, так хотел пить их душу.

Каждый день к небу возносились нескончаемые восхваления и почитания, которые царь сам же сочинял. Ларс жил в роскоши и великолепии, которые он нажил, как считал, вполне законно, поскольку по закону, им же самим изданному, всё, произведённое и проданное вейентами, принадлежало только ему одному.

Всё было у вейентского диктатора, но Рим, гораздо более слабый город, вдруг не покорился и осмелился бросить вызов Вейям. Вот что бесило Ларса! Великая Этрурия давно бы смела Рим с лица земли. Беда заключалась в том, что остальные этрусские города признали Ларса узурпатором, хотя неофициально.

Старейшины Этрусского Двенадцатиградья вполне справедливо полагали, что Ларс своей политикой прикончит сам себя, поэтому терпеливо ожидали, когда наступит сей светлый момент. Все предложения царя о единой коалиции против Рима они прямо не отвергали, но мусолили в своих сенатских собраниях так нескончаемо долго, что Ларс обычно сам терял всякое терпение, посылал своих якобы союзников куда подальше и прекращал переговоры.

Вейи находились в непосредственной близости от Рима, выше по течению Тибра на его противоположном крутом берегу. Остальные этрусские города, за исключением разве что Капен, располагались гораздо дальше. По этой причине всем этрусским городам, кроме Вейев и Капен, была не выгодна война с Римом. Они нуждались в римском хлебе, поэтому всегда были рады помочь римлянам в развитии новых методов сельскохозяйственного производства.

Желчные мысли терзали порочное сердце царя. Его планы шли очень далеко. Он замыслил вначале расправиться с Римом, а затем, используя захваченные дармовые римские ресурсы, диктовать Великой Этрурии свои условия. Похоже, алчный Ларс замыслил превратить в рабов не только римлян, но со временем также все города этрусского Двенадцатиградья.

Страшная коварная болезнь поразила этрусков. Ларс, как огромный жук-короед, методично и жадно точил родовое дерево Великой Этрурии изнутри.

Вначале всё шло по плану. Рим был на грани падения, но неожиданно выстоял. Через некоторое время случилось нечто совершенно невообразимое – римляне вдруг осадили Вейи, город царя Ларса!

Теперь девять лет длится римская осада. Штурмом мощную крепость Вейев не взять, а изморить вейентов голодом не получается, поскольку многочисленные тайные подземные ходы соединяют Вейи с Капенами, а Капены остаются верными союзниками Вейев.

7

Царь был явно недоволен. Он с нетерпением ждал вестей от Филунса, но они по каким-то непонятным причинам задерживались.

Царь снова и снова прокручивал в голове памятную встречу со своим верным ставленником и способным агентом. В тот вечер Ларс стоял на самой высокой крепостной башне и с презрением наблюдал, как римляне, подобно безумным муравьям, копошатся на своём валу, который они так старательно возвели вокруг Вейев, словно решили возвести сооружение на многие века.

Богатырь Филунс вызывал восхищение одним своим видом. Рост не менее шести с четвертью футов и добрый вес должны были сделать из него грубую глыбу, но пропорциональность телосложения компенсировала издержки размера и массы.

Воин выглядел необычайно стройным. Его земная мужская сила в сочетании с изяществом бога могли бы впечатлить не только представительниц противоположного пола.

Лицо богатыря скрывала искусно сделанная бронзовая маска, она отливала позолотой, напоминала забрало и таинственно переливалась в лучах заходящего солнца, словно отражала нечто, известное лишь немногим.

Ларс тяжело вздохнул. Перепады настроения царя вряд ли кто мог угадать. Его лицо вдруг снова посуровело, а губы привычно сжались в тонкую ниточку, однако неожиданно правитель заговорил нежно, он заворковал, как горлица на токовище.

– Приветствую тебя, Филунс, дорогой мой!

– Приветствую тебя, о, Владыка всех владык!

– Как ты сам видишь, римляне со дня на день готовят решительный штурм наших стен. У нас не осталось времени. Ты много сделал, находясь в Риме, но подорвать Рим изнутри тебе не удалось. Рассаживанием порока ты ничего не добился. Пора переходить на другое поле боя, туда, где, если так можно сказать, естественное вооружение тела дополняется мечом и копьём.

– Я предлагаю использовать хроники рода Клелиев.

– Какие ещё хроники?

– Сто лет назад Порсена хотел восстановить в Риме этрусскую династию царей, но римская девица Клелия помешала ему. Он проклял её род. Последняя в роду Клелиев будет совращена этруском, после чего старый добрый Рим разложится, – так предсказал Порсена. Сейчас в Риме как раз подросла девица Клелия. Она, между прочим, последняя представительница своего некогда славного рода.

– Я не понимаю, какая здесь связь. Мне омерзительна сама мысль о славе римских родов! Какая слава может быть у рабов?

– Хроника рода Клелиев подпорчена сыростью. Твой сутулый тайный советник, он сгорбился, как я понимаю, кропотливо изучая римские пожелтевшие пергаменты, так вот, твой верный советник создал искусную подделку, якобы точную копию хроники рода Клелиев, составленную в то же время, что и сам оригинал. Копия будет ценна римлянам тем, что проливает свет, так как содержит недостающий священный пророческий текст. Остаётся, чтобы хронику «случайно» нашли в римских архивах в нужный момент.

– Прости, мой мальчик, но я по-прежнему не вижу изюминку.

– Римляне якобы случайно обнаружат недостающий текст и с ужасом убедятся, что пророчество Порсены не просто сотрясение воздуха. Обнаруженная достоверная копия хроники рода Клелиев подтвердит, что после того, как последняя девица в роду Клелиев будет совращена этруском, Рим в одночасье потеряет силу и покорится Вейям.

– О, теперь я, кажется, начинаю понимать! Следовательно, остаётся совратить Клелию и сделать так, чтобы все узнали, что она совращена этруском?

– Именно так, мой государь.

– Я понял! Похоже, мой мальчик, твой гений совсем не дремлет. Ты сможешь сделать так, чтобы римляне поверили фальшивке и ничего не заподозрили?

– Фальшивый документ тайно переправлен в Рим, «случайно» найден Великим понтификом, его искусно ему подложили, и, кажется, римляне поверили.

– Неужели? Ты сделал большое дело, мальчик. Ты начал осуществлять прекрасный план по дезинформации и деморализации врага. Ты знаешь, как в последние месяцы подорожали хлеб и соль, а земли, из-за которых Вейи спорят с Римом более ста лет, как раз богаты неисчерпаемыми соляными копями и плодороднейшими хлебными полями, омываемыми водами несравненного Тибра. Время не ждёт. Под лежачий камень вода не течёт!

– Одновременно я активизируюсь на поле боя.

– В этой жестокой игре, мой мальчик, суждено победить одному народу, другой исчезнет, и ход истории сотрёт память о нём, его язык, в то время как победитель в своей славе прогремит на века. Ты, мой дорогой Филунс, сотрёшь Рим с лица земли, чтобы Рим не сделал то же самое с нами. Благословляю!

Ларс шагнул к богатырю и обнял его за плечи. Богатырь склонил голову. Забрало надёжно скрывало его лицо, но тело говорило достаточно красноречиво. Богатырь вдруг стал похож на смиренного ребёнка, замершего перед строгим, но справедливым отцом.

– Ты дорог мне, мой мальчик. Признаюсь, мне страшно отпускать тебя навстречу многочисленным опасностям, но я знаю твои способности, я воспитал тебя на погибель Риму. Забудь о совести, которая, правда, иногда слишком докучает и даже кусает нас, словно злобный цепной пёс. Все беды от совести! Главное, сделай, что должно. Победа или смерть, а смерть не страшит нас. Боги преисподней ждут нас, готовя сладкие оргии. Там будет всё позволено без глупых ограничений. Вовлеки в наш мёд Клелию, доставь мне римских заложниц и обеспечь своё надёжное присутствие в римской полководческой верхушке. Когда ты подашь сигнал при помощи бронзовых табличек, я мгновенно подниму алчные слои римского плебса против ненавистного римского сената. Опорную базу ты подготовил, так что всё готово для римского восстания. Плебс очень горюч, осталось поджечь. Рим сгорит, охваченный огнём изнутри.

– О, мой повелитель, ради тебя и твоего Великого города я сяду на хребет переменчивой Портунас. Я схвачу за бороду привередливого Лефама. Я сверну горы. Я разложу Рим. Он рухнет, как гнилая хижина.

Озабоченное лицо царя разгладилось, словно он услышал благословение, то ли небес, то ли преисподней, стороннему наблюдателю понять было невозможно, настолько запутанным представлялось мировоззрение царя. В жёстком взгляде Ларса вдруг промелькнуло подобие нежности и доброты.

Ларс снял с груди амулет в виде серебряной статуэтки какого-то строгого глазастого этрусского бога. Царь вдруг крепко взял амулет двумя руками и потянул в стороны. Раздался сухой щелчок. Статуэтка разделилась на две половинки. Ларс протянул богатырю половинку серебряной статуэтки.

– Этот бог, которого ты назвал привередливым, поможет тебе в покорении римских рабов! Если позволит наша покровительница богиня Вейя, мы соединим статуэтку великого бога, когда наши силы соединятся на Форуме в Риме, хотя, как я вижу, храмы и боги не внушают тебе особого уважения, что в твоём случае я не считаю недостатком.

Богатырь с трепетом, деланным или искренним, было не вполне понятно, взял половинку статуэтки из руки царя и поклонился. Ларс ещё раз с чувством обнял богатыря, но вдруг грубо оттолкнул от себя.

– Уходи!

Филунс вскинул голову, мгновение смотрел на Ларса сквозь прорези забрала, словно желал запомнить черты его лица, затем решительно повернулся и направился в мрачный проём. Там едва виднелись ступеньки винтовой лестницы, которые вели вниз.

– Береги себя, мальчик.

Филунс остановился и обернулся. Царь с улыбкой смотрел на богатыря. Хотел ли он подбодрить своего ставленника, или у него, в самом деле, улучшилось настроение, было не вполне понятно.

– Огонь Весты погас.

– Да, да, я помню. Всегда думай обо мне, мальчик. Тогда победишь!

Богатырь почтительно поклонился, снова повернулся и скрылся в чёрном проёме. Ларс круто развернулся и подошёл к мощным зубцам бойниц крепостной башни.

8

Воспоминания царя прервал тайный советник. В царские покои заглянул согнутый, как крючок, худющий мужчина лет пятидесяти с благообразной бородкой в белоснежной тунике. Его тусклые как гаснущие угольки глаза буравили Ларса в затылок, выжидая момент.

– Чего тебе, изувер?

Царь задал вопрос, даже не повернув головы. Как видно, присутствие своего тайного советника он чувствовал кожей на затылке.

– О, владыка! К тебе прибыл гонец из Рима. У него срочное послание от твоего агента.

– Пусть войдёт! Я давно жду его.

Царь продолжал постанывать под руками массажиста, когда в комнату втащили едва живого Юла Верзилу. На его губах пузырилась розовая пена. Увидев, в каком состоянии пребывает Юл, Ларс резко вскочил.

Массажист не успел отдёрнуть голову, и царь затылком выбил ему зуб. Грек, схватившись за бородатый подбородок, присел в углу за кушеткой.

Ларс был так увлечён, что ничего не заметил и подскочил к Юлу. Тот слабеющей рукой передал царю бронзовую табличку. Ларс поднёс табличку к глазам, на ней на этрусском языке было выдавлено «Огонь Весты погас». Царь наклонился к Юлу и стал трясти его за плечо.

– Юл, что с тобой? Кто тебя ранил? Что случилось?

Юл лежал на полу, на боку, смотрел на Ларса полными безысходности глазами, раскрывал рот, силясь сказать хоть слово, но изо рта шли одни кровавые пузыри. Сзади и сбоку из шеи Юла торчала густо покрытая чёрной кровью женская костяная пилка для ногтей.

Царь выпрямился и строго посмотрел на слуг, притащивших Юла. Они растерянно хлопали глазами.

– Чего замерли, бездельники? Он пришел по подземному ходу, что значится у нас под литерой «А»?

Слуги поспешно кивнули. Ларс снова озадаченно уставился на Юла, затем присел и схватил юношу за плечи. Тот вдруг сильно побледнел, лицо приобрело восковой оттенок.

– Юл, скажи, Филунс в порядке?

Юл едва заметно кивнул головой. Его блуждающие глаза вдруг остановились, и он перестал дышать.

Ларс осторожно положил тело Юла на пол, выпрямился и сделал небрежный знак слугам. Они поспешно схватили бездыханное тело Юла за руки и потащили прочь из царской комнаты.

– Если Филунс в порядке, мои провокаторы должны взбаламутить плебс и сместить Камилла. Не будет Камилла, не будет римского штурма Вейев!

9

Движение по узкому проходу нелегко давалось Аппию. Огромный, под шесть с четвертью футов ростом, массивный и плечистый богатырь, он с трудом протискивался по подземному ходу, порой практически на животе, не забывая, однако, приглаживать свои шикарные волнистые чёрные, как смоль, кудри, они постоянно выбивались из-под воинской шапочки. Каждый раз, ударяясь то головой, то плечом в неровные своды, саркастичный по натуре Аппий не упускал случая помянуть недобрым словом Марка вместе с его дубом, скалой, пещерами, подземными ходами и шпионами.

– Проклятые дубы, скалы и пещеры! Неужели агенты Ларса здесь лазят? Никогда не поверю!

Марк Гораций Тремор спокойно шёл следом. То был высокий, стройный и белокурый молодой человек в облачении римского воина. Он мог сравниться с самим Аполлоном в образе земного юноши, если бы не слишком твёрдое железо натянутых как струна мускулов, из-за которых тело Марка выглядело несколько угловато.

Ясные серебряного цвета глаза, чистое лицо не могли быть чем-то особенным, у многих римских воинов были именно такие глаза и лица. Необычным казалось выражение глаз. Оно свидетельствовало о сердечности, открытости и искренности чувств, что, понятное дело, во все времена встречается нечасто.

Аппий продолжал язвить. Марк, чтобы отвлечься от раздражения, которое намеренно или непроизвольно вдруг начал пробуждать в нём Аппий, вспомнил, как они впервые познакомились.

Юноша, как будто наяву увидел вдруг, как на цветущей лужайке недалеко от густых зарослей осоки, за которыми неспешно текли жёлтые воды обмелевшего здесь Тибра, правильным прямоугольником выстроилась сотня римских новобранцев.

Патрицианские юноши готовились стать всадниками. Из ста предстояло отобрать двенадцать самых лучших, остальных, менее способных и удачливых, пока что ждало зачисление в пехоту.

Занятия проводил Аппий Корнелий Амбидекстр. Как всегда, он выглядел внушительно и солидно, – высокий статный воин, образец римского мужества.

Аппий одинаково хорошо владел обеими руками. Необычная способность послужила основанием для присвоения ему прозвища Амбидекстр.

Солнышко раннего летнего утра припекало, но не сильно. Со стороны реки тянуло свежестью, в воздухе витал едва уловимый запах луговых цветов. Хорошая погода создавала прекрасное настроение.

– Все поняли, что надо делать?

– Да, наставник!

– Начали!..

Строй сломался. Юноши гурьбой, подобно отчаянному рою пчёл, отныне не имеющему места в родном улье, ринулись на Аппия. Задание всем показалось лёгким. Разве трудно сбить с ног человека, если он один, а их целая сотня?

Вскоре из ста человек на ногах остались стоять человек двадцать. Остальные валялись на лугу, кто корчился от боли, кто просто лежал врастяжку, тупо смотрел в голубоватое небо, судорожно сглатывал слюну и с трудом приходил в себя. Оставшиеся гурьбой яростно навалились на Аппия и вдруг в сутолоке стали по ошибке неистово бить друг друга, хотя, казалось бы, целили кулаки в Аппия.

Лужайку наполнил стон, а на ногах остался стоять один новобранец, – он, Марк Гораций Тростинка, тогда у него было еще детское прозвище. Наставник сделал обманное движение, но в ответ юноша провёл своё обманное движение, а затем вдруг упал на руки и, словно кривой косой, ловко подцепил икру учителя. Аппий не ожидал такого подвоха. Он потерял равновесие, слетел с ног, провернулся в воздухе и, ударившись грудью о землю, врезался лицом в пожухлую траву.

Новобранцы, разбросанные, как сухие поленья, по всей лужайке, в изумлении приподняли головы. Если бы сейчас на луг вышел сам Марс в боевом снаряжении, грозный и великолепный, они бы, наверное, не так сильно удивились. Аппий тоже поднял изумлённое лицо, но в следующий миг озорно посмотрел на необычного юношу, перевернулся на спину и вдруг громко расхохотался.

– Как тебя зовут, юнец?

– Марк Гораций Тростинка.

– Я собираюсь в действующую армию всадником. Пойдёшь со мной, Тростинка?

– Почту за честь, наставник.

– «Тростинка» – детское прозвище, оно тебе теперь не подходит. Будешь Марк Гораций по прозвищу Тремор – Трепет.

– Если прозвище утвердит мой родоначальник.

– Доложи ему сегодня же. Мы где-то виделись раньше?

– Да, наставник. Два года назад в доме Гнея Клелия Счастливчика.

– Точно! А я думаю, ты это или не ты. Тогда ты выглядел очень болезненным.

– Меня исцелил бутон розы, посаженной Гнеем, – его дочь.

– Звучит неплохо, однако, не забывай, юнец, что у розы есть шипы.

10

– Чего притих, Марк? Кому я говорю, с кем разговариваю?

– Вспомнил, как мы с тобой познакомились, Аппий.

– Очнись! Я говорю тебе: свети под ноги, а не спи. Смотри, кругом, камни! Подвернёшь ногу, и привет.

Марк угрюмо стал светить под ноги, освещая неровную дорогу воинской масляной лампой, специально изготовленной для ведения подземных сапёрных работ. Периодически попадались свежие кровавые следы, подтверждая правильность направления.

– Ты, я вижу, раздражаешься на меня, Марк?

– Признаюсь, мозг иногда закипает, но кто он такой, чтобы вести себя по своему произволу? Мой мозг будет поступать так, как я захочу, иначе я без разговоров вырву у него зубы раздражения и своеволия.

Аппий посмотрел в озорное лицо Марка и расхохотался. Марк только вяло улыбнулся в ответ, чем ещё больше раззадорил Аппия.

– Предполагал, что ты умный и прыткий, Марк, но не думал, что до такой степени.

Когда дно подземного хода заполнила вода, Аппий перестал ругаться, он раздражённо хлюпал в темноте переставляемыми по воде конечностями. Выпрямиться и идти на ногах, – такой возможности не было.

Наконец, узкий и низкий ход закончился. Марк и Аппий очутились в известняковых пещерах, образовавшихся в результате многовековой работы подземных вод.

– Мы на земле вейентов, Аппий.

– Точнее, в земле.

Какое-то время свежие кровавые следы продолжали попадаться тут и там, и Марк без труда находил дорогу. Незаметно Марк и Аппий углубились в самое сердце пещер. Стали попадаться высокие галереи, многочисленные переходы, развилки и ходы в сводах и стенах. Все они вели неизвестно куда.

Свежие кровавые следы пропали. Марк шёл дальше и дальше вглубь подземных галерей. Аппий, пыхтя, следовал сзади, не говоря ни слова.

Наконец, Марк остановился и поднял лампу вверх, освещая влажные подземные своды. Никаких следов!

– Похоже, здесь не ходили лет сто, Марк. Пошли обратно!

Теперь Аппий двинулся вперёд. Марк последовал за ним. Они шли довольно долго, но к началу катакомб всё никак не выходили.

– Аппий, смотри, свежий кровавый след!

Марк посветил вбок лампой. Дно галереи испещрили свежие кровавые мазки. Марк и Аппий побежали по следу и наткнулись на издохшую крысу. Её придавил острый камень, рухнувший сверху, но крыса издохла не сразу, ярдов сто она ползла неизвестно куда, оставляя за собой кровавые следы.

– Похоже, мы с тобой заблудились, господин Следопыт, – сказал Аппий, сел на дно галереи и в изнеможении прислонился спиной к её шероховатой стене.