Проклятие Баскервилей. Первоначальная рукопись сэра Артура Конан Дойла

– Что я говорил! – с горькой досадой сказал Холмс, едва ступив обратно на тротуар, он задыхался и был бел от охватившего его раздражения. – Ужасное невезение и ужасающее дилетантство. Ах, Ватсон, Ватсон! Если вы человек чести, вы обязаны отразить этот факт. Шерлок Холмс не такой успешный профессионал, каким вы изображаете его в своих записках!

– Кто этот человек?

– Не имею ни малейшего представления.

– Шпион?

– Скорее всего, исполнитель, неотступно следующий за Баскервилем с того самого момента, как он прибыл в Лондон. Именно он испугал сэра Чарльза, а теперь ищет случай, чтобы испугать и довести до смерти сэра Генри. А как можно знать, что наследник, прибыв в город, выбрал вначале отель «Нортумберленд», а затем «Коринфию»? Только посредством слежки. Если они следили за ним в первый день, я мог бы поспорить, что сегодня они продолжат. Может быть, вы обратили внимание, что я дважды подходил к окну, пока доктор Мортимер читал вслух семейное предание Баскервилей.

– Да, припоминаю.

– Я смотрел, не болтается ли там кто-нибудь без дела, однако никого не заметил. Мы столкнулись с умным человеком, Ватсон. Дело развивается стремительно, и хотя я пока не могу точно сказать, кто за всем этим стоит – друг или враг, – я отчётливо ощущаю хладнокровный и остроумный замысел. Когда наши друзья покинули нас, я немедленно последовал за ними, надеясь увидеть кого-нибудь, кто сопровождает их, при этом стараясь оставаться незаметным. Хитрость в том, что он шёл пешком, однако предусмотрительно нанял кэб, чтобы воспользоваться им, если те, за кем он следит, вдруг сядут в экипаж. Помимо этого, сев в кэб, который под рукой, легко скрыться, что он и сделал, едва почувствовав подозрительное внимание.

– Голова болит?

– Пустяки! В юности, когда я боксировал на ринге, и не такое бывало. Кэб – превосходный вид транспорта, однако он имеет один очевидный недостаток.

– Кэбмен может стать свидетелем.

– Точно.

– Как жалко, что мы не запомнили номер!

– Мой дорогой Ватсон, мы не могли его запомнить, потому что он был, как нарочно, покрыт грязью, – совсем недавно прошёл дождь.

– Разве можно было ещё что-то сделать?

– Я должен был обратить внимание, что кэб неотступно следует за ним. Непростительная небрежность! Если бы я заметил, что его сопровождает экипаж, я мог бы развернуться и пойти в обратном направлении, после этого нанять свободный кэб и поехать следом на приличном расстоянии, или, ещё лучше, отправиться прямиком к отелю «Коринфия». Незнакомец появился бы там, следя за Баскервилем, и тогда мы сыграли бы с ним в ту игру, которую он затеял с нами, проследили бы за ним и узнали, что он намерен делать. Вместо этого мы проявили излишнее рвение, противник не замедлил им воспользоваться, мы выдали себя и потеряли нашего человека.

Я вспомнил о докторе Мортимере с Баскервилем и посмотрел вперёд, однако они успели скрыться из вида, поскольку, разговаривая, мы слишком медленно шли по Риджент-стрит.

– Теперь нет смысла следовать за ними, – сказал Холмс. – Чёрная тень за их спиной отстала и больше не вернётся. Нам следует понять, какие карты остались у нас на руках, и сыграть ими. Вы различили черты его лица?

– Я смог различить только бороду.

– О, она, в самом деле, запоминающаяся и, скорее всего, фальшивая. Умный человек, отправляясь выполнять столь деликатную задачу, использует какую-нибудь характерную бороду лишь для того, чтобы скрыть внешность. Теперь, Ватсон, нам остаётся навестить отели «Семирамида» и «Нортумберленд», после чего, если там не будет ничего интересного, мы отправимся в картинную галерею на Бонд-стрит, чтобы занять наше время до назначенного часа.

– А что может быть интересного в этих отелях?

– Журналы регистрации постояльцев, однако, вначале давайте зайдём в магазин косметики «У Бернара», вот он.

Мне было совершенно непонятно, для чего Холмсу вдруг потребовался магазин женской косметики. Пассии у него, как я знал, не было, да и не могло быть, судя по тем взглядам на отношения с женщинами, которые он исповедовал. Мой друг был искренне убеждён, что романтические отношения ввергают душу в область бесплодных и всепожирающих эмоций, не давая подняться над окружающей действительностью на крыльях холодного рассудка, который так необходим настоящему сыщику.

Мы звякнули в колокольчик, и к нам вышел плотный седой краснолицый старикан лет восьмидесяти, типичный француз, а французы, как известно, обладают удивительной способностью сохранять лучезарную юношескую улыбку до глубокой старости.

Холмс неожиданно подался вперёд всем своим худым и натянутым, словно скрипичная струна, изящным телом.

– О, месье Бернар, неужели это вы? Ваша губная помада, завёрнутая в шёлковую бумагу в форме карандаша, произвела фурор на всемирной выставке в Амстердаме, если не ошибаюсь, пять лет назад.

– О, да, сэр, точнее сказать, не я, а мой старший брат представлял там её. А вы, я вижу, знаток косметики. Торгуете?

– Моя дорогая сестра любит болтать обо всём этом. Вот, посмотрите, она выскребла из своей баночки засохшие остатки и попросила приобрести точно такую же помаду. – Холмс достал из кармана конверт, в который он сделал соскобы с оконного стекла, приоткрыл его и приблизил к флегматичному лицу хозяина. – Именно такой сорт ей чрезвычайно нравится, он делает её настоящей Клеопатрой! Есть ли у вас то, что она просит?

Старик взял в руки конверт и осторожно поднёс его к своему колоритному бугристому носу, который вдруг зашевелился, как у зверя, почуявшего верную добычу.

– А, понял, о чём идёт речь! Смесь из свежего молока, пчелиного воска, корней и зёрен чёрного винограда. Превосходный, кстати, вкус у вашей сестры, позвольте вам сказать! К сожалению, сэр, недели три назад одна милая мадемуазель купила у меня последнюю баночку. Больше такой помады у меня не осталось. Она слишком дорогая, плохо берут, и я решил пока не заказывать её.

– Вам присылают её на пароходе?

– Совершенно верно.

– Постойте, а не подослал ли муж моей сестры свою служанку, чтобы опередить меня. Мы с ним часто соперничаем по поводу подарков нашей дорогой Адель, иногда мне даже кажется, что он, дурачок, ревнует меня к ней.

– Я говорил ей, сэр, что тёмно-бордовый цвет идёт зрелым женщинам, а ей, совсем ещё юной девушке, подойдёт нежно-розовый, однако она не желала меня слушать. Что поделаешь, провинциальное упрямство способно разбить вдребезги любые доводы.

– Почему вы решили, что она провинциалка?

– Говорю вам, сэр, я живу в Британии шестьдесят лет, и продавал свои краски для женщин не только в Лондоне. Поверьте, меня не проведёшь, этот говор я отличу от любого другого. Она откуда-то из Южного Уэльса, совершенно точно.

– Неужели мой братец послал свою бывшую горничную, она, помнится, была из Девоншира. Не могли бы вы мне её описать подробнее?

– Она не похожа на горничную, сэр. В ней, как в море, плещется природная тяга к свободе. Верхом на лошади без седла она смотрелась бы на своём месте, а тесная одежда городской барышни её явно стесняет. Милое личико, кожа необычайной белизны, глаза глубокие, как омуты, однако синие-синие, как само небо, а волосы просто восхитительные, кажется, что они золотые. Кудри вьются и удачно обрамляют лицо. Одежду в деталях не разглядел, поскольку, опешив, подумал, что ко мне по ошибке заглянула фея.

– В самом деле, на проделки моего дорогого шурина что-то не похоже, хотя он и не такое вытворял. Хорошо, месье, мы обязательно заглянем к вам ещё. Удивительно, как вы запомнили девушку, всё-таки прошло три недели!

Месье Бернар вдруг с заговорщицким видом наклонился к Холмсу.

– Вы правы, сэр, я видел её дважды. Вчера она снова заходила сюда, и опять спрашивала эту самую помаду. Мне показалось, что она была немного не в себе. Знаете, когда человек говорит, а потом вдруг замолкает, ты спрашиваешь, а он тебя не слышит. Вот такое у неё пару раз было. Она сказала, что будет жить в отеле поблизости и ждать, когда прибудет её губная помада из Парижа, после этого сделала заказ, заполнив карточку, однако забыла указать свой адрес и имя.