Ван Тхо – сын партизана. Воспоминания морского пехотинца США о вьетнамской войне

Глава вторая

Зря мы надеялись, что ранение образумит нашего неуемного командира. Он приказал вырезать для него палку из фиги, – того самого дерева, под которым когда-то нашли убежище изгнанные из рая несчастные Адам и Ева, – и, опираясь на нее, скособоченный и злой, двинулся дальше.

– Желтые спляшут нам рок-н-ролл, обещаю!

Вот и все, что мы от него услышали в тот кошмарный день. Ах, если бы можно было отмотать время назад, тогда бы я ни за что на свете не остался под командованием этого придурковатого негодяя и перевелся бы в другое подразделение, едва прибыв в Сайгон.

Куда он нас повел, было известно лишь одному ветру. Скоро мне стало казаться, что он бредет просто так, лишь бы куда-то брести.

К вечеру мы вышли на какое-то крохотное рисовое поле, на котором трудился, согнувшись в три погибели, сухой коричневый старичок, больше похожий на мальчугана, внезапно состарившегося в свои неполные двенадцать лет.

Он приветливо улыбался нам, кланялся непрестанно и даже мог связать в предложение парочку английских слов. Внимательно посмотрев на Нудса, он сказал, что ему очень не нравится лицо нашего командира. Старик имел в виду его цвет.

Он отсыпал из своего цветастого мешочка в ладонь Нудса горсть сухой измельченной травы и наказал положить ее на горячую влажную тряпицу, а тряпицу прикрепить на ночь к ране и так проспать до утра.

– Сон лесит, да, да, сон лесит, и моя трава, однако, тосе лесит.

– А гашиша у тебя нет? – скривившись, сказал Нудс.

– Нет, однако, гасиса нет, дурная трава, нехоросая, убивает ум.

– Врешь, желтая морда! Никогда не поверю, что в этих болотах можно прожить без гашиша. Где мальчик?

– Какой мальсик?

– Шустрый! Из соседней деревни. У него есть собачонка, забавная такая, лохматая, маленькая, и бросается на чужих, словно тигр.

– Не снаю, не снаю сдесь никаких мальсиков!

Старик продолжал кланяться и непрестанно твердил Нудсу, что если он не будет лечить свою рану его травой, она загноится и заразит кровь. Так продолжалось довольно долго.

Затем Нудс принялся долбить старика вопросами, а старик в ответ только отрицательно качал головой и твердил, что рана у Нудса очень нехорошая, а мальчика он не видел, и никто ему о нем не рассказывал. О партизанах ничего не слышал, рис, да, рис, вот его главная забота, он целыми днями торчит на поле, а урожай маленький, и бывает, что кроме травы совсем нечего есть, рис – его спасение, и ничего такого, что могло бы заинтересовать уважаемых американских солдат, он не знает.

Солнце скрылось за верхушками деревьев, пора было снова думать о ночлеге, мы все озябли, стоя по колено в воде, и всем, кроме Нудса, вся эта канитель порядком надоела. Наконец, он оставил старика в покое, и мы двинулись дальше, ища какой-нибудь продуваемый взгорок, где огромные как лошади комары не так досаждали бы нам.

Когда мы вновь углубились в лесные заросли, Нудс вдруг остановился и отправил одного из бойцов проследить за стариком. Вскоре тот вернулся и сообщил, что старик спрятал свою мотыгу и чуть ли не бегом поспешил куда-то.

– Наверное, к своей старухе.

– К старухе? – Глаза Нудса налились кровью как у быка на испанской корриде. – Остолоп! Ты посмотри на карту, здесь в радиусе семи миль нет ни одной деревни.

Нудс приказал снайперу взять винтовку с оптическим прицелом, забраться на дерево и застрелить старика.

– Я не буду этого делать, сэр.

Таков был неожиданный ответ. Нашего командира едва кондрашка не хватила.

– Почему?

– Я – ортодоксальный христианин, и совесть запрещает мне убивать мирных жителей.

Нудс побелел и сжал свои огромные кулаки так, что громко хрустнули суставы.

– Где это, интересно, твоя христианская совесть увидела здесь мирных жителей? Старик наверняка связной, и если сейчас он сообщит партизанам, где мы находимся, тебе придется молить твоего ортодоксального бога, чтобы «чарли» одним махом перерезали твое красивое горло вместо того, чтобы со смаком неспешно насаживать тебя на кол, медленно выпуская твои правоверные кишки на землю, чтобы ты вначале сошел с ума, и только потом, наконец, сдох!

Снайпер весь побагровел от переживаний, однако упорно стоял на своем, – стрелять в спину безоружного мирного жителя он не будет. Нудс буквально вырвал винтовку у него из рук и, бормоча отборные ругательства и невзирая на рану, сам полез на дерево.

– Ты думаешь, так твою, что если я сделаю за тебя твою работу, то твой бог ниспошлет на тебя благодать? Как бы не так. Вместе будем гореть в аду!

В следующую минуту раздался выстрел. Нудс спустился на землю и вдруг, стиснув зубы, приставил дуло винтовки к виску снайпера.

– Я снес старику его гнилую тыкву, а теперь к чертям собачьим снесу твою!..

Курок был взведен, и Нудс, кажется, не шутил, однако в следующий миг он пошатнулся и упал бы, если бы я не поддержал его. После лазания по грубым извилистым ветвям его рана стала сильно кровоточить, и он едва не потерял сознание.

Искать какой-нибудь взгорок, как мы делали в прошлую ночь, было поздно, сгущались сумерки, и на небе зажглись первые звезды. Я заметил на краю рисового поля старые покосившиеся бамбуковые щиты, наверное, когда-то они защищали рис от диких кабанов, а теперь во многих местах сгнили, образовав обширные прорехи. Я приказал отодрать щиты от столбов и разместить их в кронах низкорослых раскидистых деревьев, которых в этих зарослях было предостаточно, и закрепить края щитов лианами.

Когда все было готово, мы поднялись на щиты, оказавшись в относительной безопасности. По крайней мере, диким хищникам нас стало гораздо сложнее достать, а что касается зверей двуногих, здесь главное было услышать их издалека, самим издавая как можно меньше шума.

Нудса стала бить страшная лихорадка, и я неотлучно сидел рядом с ним.

– Проклятый старик! – непрестанно шептал он. – Это он накаркал беду.

Затем он стал бредить, время от времени выкрикивая какие-то бессмысленные фразы, и я, чувствуя, что дело плохо, сделал ему компресс из той самой травы, которую дал старик. Эту горсть Нудс небрежно сунул мне, хорошо, что не выбросил, а я ее сберег.

Всю ночь я, не смыкая глаз, наблюдал за состоянием командира. Под утро бред закончился, он уснул, и я тоже провалился в забытье, не уснул, а именно провалился.

Спал я настолько крепко, что не заметил, как поднялось солнце. Меня разбудил Нудс. Он выглядел сильно осунувшимся и изможденным, глаза сухо блестели, однако температуры не было, и приступы лихорадки оставили его совершенно.

– Слабость прошла, Хоткинс, и голова совсем ясная, как в детстве. Неужели проклятая стариковская трава спасла мне жизнь? Никогда не поверю!

– Зря ты его убил.

– Зря?.. У нас, между прочим, господин пацифист, пропала снайперская винтовка.

– Как пропала?

– Снайпер лег с ней как с любимой девушкой, а утром обнаружил, что девушка ушла.

– Куда она могла уйти?

– Я приказал обыскать старика, он лежал готовый без своей глупой башки на дальнем конце своего поля, ребята пошли туда, однако ни головы, ни тела нигде не обнаружили. У меня такое ощущение, что за нами следят. По крайней мере старик точно следил. Ребята обнаружили что-то вроде большого плетеного тайника с мотыгами и еще какой-то ерундой, он был прикрыт сухим тростником на краю его поля.

– Зачем тайно хранить мотыги?

– Среди мотыг и прочего хлама они нашли вот что.

Нудс показал мне бинокль радиста. Это была превосходная швейцарская оптика с германскими цейсовскими стеклами. Я с удивлением уставился на неожиданную находку.

– Чего застыл как истукан? Вот тебе и зря! Нет, Хоткинс, не зря. Проклятый старик, седой вьетнамский лис, ночью пробрался к нам, забрал бинокль из ранца радиста и пустил ему в вещи ужа, которого по пути поймал на своем поле, здесь их, оказывается, просто уйма. Впервые в жизни увидев живую змею, наш милый парень надолго утратил способность улыбаться и напрочь забыл о том, что у него вообще был бинокль. Вспомнил только тогда, когда ребята показали ему свою находку. Все это время старикан наблюдал за нами в наш бинокль!

Я, наконец, очнулся от утренней дремы. Состояние было такое, словно мне удалось с трудом вынырнуть из воды.

– Так что выходит – мы в западне? Кстати, я давно предупреждал тебя, но ты словно оглох! Как можно без поддержки с воздуха и без связи затевать что-то?! Брось играть с огнем, пока не поздно!

– Нет, это ты брось, Хоткинс! Рана все-таки продолжает ныть, эта боль не дает мне думать, и что-то мне подсказывает, что долго я не протяну, несмотря на временное улучшение. Вот почему теперь я тебе все скажу.

– Я не совсем понимаю.

– В действительности я выполняю задание полковника.

– Как так?

– А вот так! Джеральд Хоуп был не один, а с напарником. Они вдвоем должны были взорвать Крысиные норы, – крупную подземную многоуровневую базу вьетконговцев, по сути бункер, устроенный в земле без единого грамма цемента. Они, как ты знаешь, живут там, словно в подземном городе, у них приличный запас оружия, боеприпасов, медикаментов и продовольствия, мощные средства радиосвязи. Что-то у Хоупа не срослось, и вряд ли мы найдем его живым, если вообще найдем. Тем не менее, полковник приказал мне найти его, это очень важно.

– А если мы не найдем?

– Найдем мы его или не найдем, у меня приказ – Крысиные норы должны быть взорваны. В целях секретности, чтобы нас не засекли «чарли», в эфир мы выйдем только после выполнения задания, тогда полковник пришлет за нами вертолет. У вьетконговцев есть наши трофейные радиостанции, они знают нашу волну и могут легко засечь наши переговоры в эфире, а нам следует подобраться к Крысиным норам скрытно. Надеюсь, это понятно?

– А если Хоуп жив и находится в плену у вьетконговцев в Крысиных норах?

– Если, если, чего заладил, не будь бабой, Хоткинс, мы, между прочим, все здесь висим на волоске!

– Как можно пробраться в эти проклятые норы? Есть схема, план, описание? Где они расположены, шут их подери, как устроены?!

– Развалины древнего буддистского храма.

– Причем здесь развалины? Поясни толком!

– Там оборудован тайный вход.

– Покажи на карте!

– Вот, смотри сюда, квадрат «А5». Я намеренно сжег деревню и убил старика, тем самым показал им наше местонахождение и наш маршрут. Если судить по тем следам, которые я умышленно оставил, получается, что движемся мы на юго-запад, в горы, то есть далеко в сторону от Крысиных нор и развалин храма.

– Теперь нам следует развернуться?

– Да, на сто восемьдесят градусов. Мы скрытно проберемся через эту зеленку, видишь, вот она, затем вот отсюда подойдем к болотам Хо, а дальше к развалинам храма.

– Высота двести десять!

– Именно.

– Есть какой-то ориентир?

– Полуразвалившееся крыльцо со скульптурами драконов.

– И все?

– Под крыльцом замаскирован вход в подземелье, там мы найдем подземный ход, – один из тех многочисленных ходов, которые ведут в Крысиные норы. Именно это удалось выяснить Хоупу. Нам следует углубиться в этот подземный филиал вьетнамского коммунистического рая, заложить взрывчатку, выйти обратно на поверхность, привести взрывное устройство в действие и вызвать нашу вертушку условным сигналом.

– Позывной?

– Джерри.

– Пароль?

– Орлы гибнут в вышине.

– Что-то не нравится мне все это. Необходимо все тщательно проверить. Требуется разведка!

– Нет у нас времени на разведку. Ты лучше запомни позывной и пароль! Сообщаю тебе эти совершенно секретные сведения, потому что рана крепко беспокоит, да и вообще, в случае моей гибели выполнение задания ляжет на тебя. Это приказ полковника, и помни, что бы ни случилось, твой позывной и пароль должны остаться в тайне, не дай бог, «чарли» их узнают! Ты на самом деле все понял и запомнил или делаешь вид?

– Зря ты морочил мне голову. Сказал бы все сразу! Знаешь, какими словами я тебя поносил?

– Знаю, но не мог сразу сказать, таков был приказ полковника, дай бог ему доброго здоровья!

Я не буду подробно рассказывать, что мы пережили, пробираясь через проклятые и почти непролазные джунгли обратно к болотам. Скажу лишь, что нашего медика укусила бамбуковая гадюка, он неосторожно наступил на ее гнездо с яйцами, и большую часть пути мы несли его на руках, соорудив самодельные носилки. Сильно досаждали комары и особенно пиявки, о, иногда казалось, что эти твари упрямо лезут во все отверстия наших нежных американских тел! А еще мы изнывали от жажды, потому что наш запас воды иссякал, и мы ее жестко экономили.

В довершение ко всему снайпер наступил на вьетнамскую ловушку, его нога попала в замаскированную травой щель между двумя барабанами, утыканными длинными и острыми как шило гвоздями, и до самого бедра превратилась в фарш. Невозможно было слушать его рыдания, он успокоился лишь после того, как мы по совету как раз в этот момент пришедшего в сознание медика вкололи ему лошадиную дозу первитина.

Глава третья

Ужасный переход длился сутки. Он до сих пор часто мне снится, и я просыпаюсь в холодном поту, когда во сне снова переживаю те муки, думая, что все происходит наяву.

Когда на рассвете мы вышли к развалинам буддистского храма, то вдруг обнаружили, что медик и снайпер давно скончались. Они отошли так тихо и незаметно, что все и подумать не могли, что они мертвы, напротив, все решили, что им стало лучше, и они, наконец, погрузились в сон, который исцеляет. В действительности они, отмучившись, погрузились в вечный сон.

Вместе с одним из солдат мы пошли к развалинам подыскать какой-нибудь камень, который смог бы послужить надгробной плитой, и на высоком совершенно высохшем дереве обнаружили свисающий вниз странный мешок. Подойдя ближе мы с ужасом поняли, что не мешок это вовсе, а густо облепленное мухами человеческое тело. Живот был вспорот, и оно раскачивалось на ветру, обмотанное собственными кишками, прицепленными к суку.

Пока солдат, переваривая увиденное, тонко икал и бурно блевал в кустах, словно выпускница колледжа, переборщившая с шампанским на вечеринке после успешной сдачи экзаменов, мы с другим солдатом сняли тело и, зажимая носы платками, бегло осмотрели его. Несомненно, перед нами лежали останки американского солдата, и убили его проклятые «чарли», это был их почерк.

Примечательно, что рот трупа был до отказа забит мелко нарезанной вермишелью. Что это такое – новая вьетнамская пытка или какой-то знак, было совершенно непонятно.

– Это напарник Хоупа, – сказал Нудс, сверив с ориентировкой номер, выбитый на жетоне, который я снял с трупа. – Приказываю немедленно обыскать каждый дюйм, возможно, тело Хоупа тоже болтается на суку неподалеку.

Однако тщательные поиски ничего нового не принесли. Мы не обнаружили никаких сколько-нибудь значимых следов.

– А тебе не кажется странным, – сказал я Нудсу, – что они подвесили тело в том самом месте, где болотная тропа выходит к храму? Между прочим, кроме этой тропинки, здесь, кажется, нет больше никаких троп.

– Что здесь странного, Хоткинс, дурья твоя башка? Это ты, похоже, какой-то странный. Где перехватили, там кишки выпустили, затем тут же повесили, неужели непонятно?

– Они как будто предупреждают, что не надо соваться в развалины храма и искать вход в Крысиные норы.

– Это в каком бреду у тебя родилась такая мысль? Скажи, почему тебе даже не снятся сладкие голые женщины? Молчишь? А я скажу. Это все потому, Хоткинс, что ты страшный зануда. Так тебя никакая баба не полюбит, даже во сне!

Спорить с ним было бесполезно, он, конечно, знал все наперед и гораздо лучше меня. Мы похоронили ребят в братской могиле, а вместо могильной плиты водрузили одну из тех глыб, которые валялись поблизости в изобилии, наводя на мысль, что в свое время древнему храму крепко досталось от землетрясения.

А дальше нас ожидало сплошное разочарование. Никаких скульптурных драконов мы не нашли. Львы были, еще были змеи какие-то, очень толстые и упитанные, словно они только что от души наглотались жирных кроликов, а драконов не было.

– Наверное, следует местных жителей пригласить, они-то знают.

– Да какие местные жители, Хоткинс? – с досадой сказал в ответ Нудс. – Здесь в радиусе двенадцати миль одни горы, болота и озера. Ты карту внимательно изучал?

– Небольшое селение в несколько хижин могут быть не обозначены на карте.

– Хорошо, ступай на болота и приведи мне хоть одного желтозадого ублюдка. Смотри, какую-нибудь гадюку в штаны не поймай!

Сказано это было с уничижительным сарказмом, ребята захихикали у меня за спиной. Я, окаменев лицом, надел каску, взял штурмовую винтовку М-16 и двинулся в сторону болот.

Вскоре дорогу мне преградили плотные заросли колючек, они были с меня ростом, и одним краем примыкали к самому цоколю развалин, а другого края и видно-то не было, так широко они разрослись. Чтобы не обходить их, на это потребовалось бы слишком много времени, я пошел по каменному уступу, который был устроен над цоколем. Оказалось, что один из камней едва держался, он мигом выскочил из паза, как только мой ботинок ступил на него. Я потерял равновесие и рухнул вниз в самую гущу колючих зарослей под дикое ржание моих боевых товарищей.

– Не ушибся, Хоткинс?

Этот разъедающий мозг тон пронял меня до самых печенок. Нудс, в самом деле, умел доводить людей до белого каления, а недовольство, которое проявлялось в ответ, парировал своей любимой фразой:

– А ты не заводись! Кем себя возомнил? Супермен хренов!

Выяснилось, что в этом месте колючки дотягивались до стен храма лишь своими вершинами, поэтому под ними оставалось обширное пустое пространство. Я провалился туда сквозь противные цепкие ветки, сильно поцарапавшись, и упал на какой-то гладкий покатый камень, который смягчил падение, поэтому мне повезло, – я, можно сказать, почти не ушибся.

Через некоторое время мои глаза привыкли к полумраку. Внезапно я различил, что нахожусь наверху полуразрушенного крыльца и к тому же сижу на спине дракона!

– Иногда тебе везет, Хоткинс, – сказал Нудс, когда мы забрались с ним в искомое подземелье, а ребята тяжело задышали нам в спину, – только ты не задавайся. Фортуна – дама с приветом. Ты останешься здесь вместе с радистом, а я с ребятами пойду дальше, примерная схема Крысиных нор у меня есть, заложим радиоуправляемую взрывчатку и вернемся, думаю, что много времени процедура у нас не займет, так что часа через четыре жди нас обратно. Не скучай и береги рацию, скоро она нам очень даже пригодится! Все понял?

– Что-то эти развалины не внушают мне никакого доверия. Смотри, такое впечатление, что здесь камни не только в уступе цоколя, а везде едва держатся в пазах.

– Тем лучше! Когда рванем, желтозадые точно не выберутся на свежий воздух и сдохнут от удушья с разинутыми ртами. Все выходы завалит на века!

Я промолчал, потому что не мог с ним нормально разговаривать, все буквально закипало во мне, когда я начинал что-то ему говорить, понимая, что в ответ будет лишь одно сплошное неприятие и колкое подтрунивание. Нехорошее ощущение!

Через некоторое время после ухода ребят своды подземелья содрогнулись так, как будто началось землетрясение, однако в следующий миг все стихло, и воцарилась звенящая тишина. Я оцепенел, не зная, что думать.

Они устроили взрыв? Вряд ли! Заложив взрывчатку, они должны были возвратиться, после чего нам всем следовало убраться отсюда, прежде чем подорвать радиоуправляемый заряд. Нет, нет, скорее всего, это либо неосторожное обращение со взрывчаткой, либо…

Радист так побледнел, что белый овал его лица проступил в полумраке. Я рванул вниз по каким-то ужасным ступеням, уходившим в мрачный подземный коридор, и через несколько минут стремительного движения наткнулся на густое облако ржавой пыли.

Горло стал драть мерзкий кашель. Посветив фонариком сквозь зловещее желтое марево, я не увидел ничего, кроме груды огромных кубических строительных камней. Коридор был завален намертво, и вдруг из-за камней до моих ушей донеслись вначале едва различимые, а затем все более отчетливые душераздирающие стоны.

Дикое безумие овладело мною! Я скреб камни ногтями и грыз их зубами, однако все было бесполезно, мне не удалось не то что проход пробить, даже просто сдвинуть хоть одну глыбу с места. Радист, наконец-то придя в себя, пришел мне на помощь, однако вдвоем мы тоже не смогли ничего сделать.

Слушать жалобные стенания моих умирающих товарищей было выше моих сил, потому что я не мог им ничем помочь. Последняя капля переполнила чашу, когда я различил голос Нудса, он плакал, как женщина, тонко, навзрыд и с тяжелыми горестными вздохами.

Как пробка из бутылки я вылетел на свежий воздух. Не знаю сколько времени я как потерянный бродил среди развалин, и слезы ручьем текли из глаз.

Придя немного в себя, я принялся искать какой-нибудь инструмент, – кирку, лом, мотыгу или хотя бы железный прут, но ничего не нашел. Кругом были лишь одни изъеденные мхом камни, а между ними высокие плотные заросли из цепких колючек. Пару раз черными кольцами клубились потревоженные змеи.

Не выдержав, я встал посреди унылых развалин и истошно завопил, потому что сил держать все это в себе просто не было.

– Какой ты там бог, христианский, буддистский или еще какой, смотри, смотри, что происходит! Разве так должно быть? Кто тебе молится и зачем?!

В ответ вдруг раздалось странное эхо, и я сразу умолк. Оно исходило откуда-то сверху. С неба?.. Мне сделалось жутко.

В полном изнеможении я побрел по камням, не зная, что думать и что делать, и вдруг наткнулся на какие-то чрезвычайно узкие крепко истертые ступени. Я машинально зашагал по ним вверх. Радист последовал за мной.

Когда мы поднялись, то к своему изумлению обнаружили в верхнем помещении огромный выцветший от времени буддистский латунный колокол. Он мирно висел на внушительной дубовой балке и по форме напоминал увеличенную в несколько тысяч раз аптечную склянку. Так вот кто ответил мне эхом!

Канат, тянувшийся внутрь колокола, давно истлел, и радист ударил по сиротливо торчавшему языку прикладом винтовки. Язык качнулся, но не достал стенки. Радист снова ударил, на этот раз с еще большей силой, и пронзительный густой звук вдруг в один миг заполнил все окружающее пространство, надавил на перепонки и, кажется, проник своей чарующей вибрацией до самого сердца.

Радист бил в колокол, пока не устал. Обессиленный, он упал на пол, а я в отчаянии, сам не зная, зачем, тоже стал бить в колокол и бил до тех пор, пока не оступился на выбоине и тоже не упал на пол ничком, а колокольный звон еще долго вибрировал над нами.

Не знаю, как радист, а я лежал в странном пугающем забытьи, когда кажется, что сердце остановилось, и ты смотришь на себя со стороны. Очнулся я от того, что снаружи до моих ушей донеслись тихие встревоженные голоса. Они не произносили слова, а мелодично мяукали.

– Ай у до, ай да сай, нуй мы о до?

Приказав радисту лежать на полу, я приподнялся и, оставаясь в тени напротив узкого пролома в стене, двигаясь то влево, то вправо, нашел, наконец, нужный ракурс и обомлел, увидев в щель, что происходит снаружи. Внизу на груде каменных обломков, почти со всех сторон окруженных плотными колючками, стояли местные жители – мужчины и женщины разных возрастов. Несомненно, они пришли на звук колокола, но откуда они взялись, черт побери, если в округе нет ни одной хижины?

Кажется, они непрестанно спрашивали друг друга, что случилось. Вьетнамского языка я не знал, просто догадался по интонации. Чтобы не пугать их, я снял с себя всю амуницию, приказал радисту сторожить рацию и оружие, с колокольни не отлучаться и в эфир без моей команды не выходить, а сам спустился вниз.

Толпа вьетнамских крестьян не знала ни одного английского слова, и я знаками пригласил ее следовать за мной. Двинуться следом решились немногие, а те, кто решился скоро оказались вместе со мной в роковом подземелье и услышали душераздирающие человеческие стоны, раздававшиеся из глубины завала. С каждой минутой они становились все тише и тише.