Заноза

Запах – дорогой парфюм, смешанный с потом, бессонницей и чем-то диким, первобытным – захлестнул. Его губы оказались в сантиметре от её уха. Дыхание – горячее, прерывистое – обожгло чувствительную кожу шеи, вызвав мелкую дрожь, которую Софи не смогла подавить. Шёпот был низким, хриплым, наэлектризованным яростью и чем-то невыразимо иным:

– Ты. Не. Для. Меня.

Каждое слово – раскалённый гвоздь, вбиваемый не в её сознание, а в его собственную плоть. Пальцы на запястье девушки сжались сильнее– не от злости, а от нечеловеческого усилия сдержать что-то большее. Она почувствовала бешеный стук его сердца сквозь слои одежды, удары в унисон с её собственным. На мгновение ей показалось, что его губы дрогнули, почти коснувшись её кожи у виска.

Дино отпустил.

Резко, грубо, будто отшвырнул раскалённый уголь. Пустота, где только что было тепло его тела, зазвенела ледяным ветром.

Софи шатнулась назад. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица: громко, нагло, заполняя гулкую тишину коридора. Гнев – чистый, белый, ослепляющий – вскипел в груди. Но не от страха. Голос, когда она заговорила, дрожал от ярости, от невыносимой близости, от этого обжигающего «почти»:

– Что что это значит, Дино?

Его стало каменным. Мгновение назад в глазах бушевал ад – желания, отчаяния, запретной боли. Теперь – абсолютная пустота. Ледяная, мёртвая, непробиваемая. Он отступил на шаг, сливаясь с тенями у стены, будто сам стал частью портретов мёртвых донов. Последние слова упали на неё, как надгробные плиты, глухие и окончательные:

– Забудь.

Он растворился. Он не ушёл – он исчез, будто его и не было. Но следы остались: терпкий, горьковатый запах кожи, въевшийся в ноздри; красная полоса на запястье, где только что смыкались его пальцы; пульсирующее тепло на груди и животе – там, где он вдавил её в себя. И вопрос, который она не посмела задать вслух. Он горел на языке, требуя выхода: «Почему «почти»? Почему не коснулся? Почему не взял, если так хотел?»

Софи осталась стоять одна. Дыхание сбивчивое, запястье пылает, а в глазах – не потухший гнев, а тлеющие угли чего-то нового, опасного и бесконечно желанного. Портреты на стенах молчаливо судили.

Офис Дино. Глубокая ночь.

Кабинет, больше похожий на логово хищника: массивный дубовый стол, заваленный картами с кровавыми пометками, стены, увешанные оружием и старыми фотографиями с тех времён, когда он ещё верил в честь. За окном – ночной Неаполь, утопающий в огнях. Всё это стало лишь фоном, Дино видел проступающее сквозь дым сигары…

Папка глухо ударилась о столешницу. Санто говорил тяжело, будка каждое слово доставал со дна лёгких:

– Дино, ты опять не слушаешь.

Дино поднял глаза. Медленно, тяжело.

Пальцы сомкнулись на стакане с виски до треска.

Голос мужчины звучал как лезвие, затупленное усталостью:

– Повтори.

Санто, качая головой, закурил:

– Чёрт с тобой. Я сказал – завтра встреча с Сиенскими. Они хотят пересмотреть границы.

Дино откидывается в кресле, затягивается. Дым кольцами уплывает к потолку.

Он подумал про себя: «Границы. Территории. Кровь. Всё, что у меня есть. И все, что мне не нужно».

– Тебе опять мерещиться эта девочка?

Молчание. Тяжёлое, как свинец.

Дино встаёт – кресло летит на пол, грохот режет тишину. А потом звук выключают вовсе. Вакуум.

– Она – дочь Энрике. – Голос тихий, но каждый слог – в грудь, навылет. – Ещё слово – и твой язык украсит подарочную коробку на её свадьбе.

Санто белый, как полотно. Но гнёт своё:

– Ты сам не свой. Месяц. Все видят.

Дино – к окну. Стекло ловит отражение: под глазами тени, на подбородке щетина. И она. Её лицо, проступившее поверх его.

«Не для этого мира. Не для меня. Но, чёрт возьми»

Ночь. Стрип-клуб «Лабиринт»

Воздух был густым от дыма сигарет с дешёвым табаком, перегара и сладковато-приторного запаха женского пота и дезодоранта, не справлявшегося с нагрузкой. Дино, как труп на поминках, был раскинут на липком кожаном диване. Третья бутылка недорогого виски стояла почти пустая между его ног. Пустота. Внутри – выжженное поле. Девчонки, эти накрашенные манекены в блёстках, обтекали его угол широкой дугой. Они знали – сегодня Босс не ищет траха. Он ищет дна.

Но одна, рыжая тварь с накаченными губами (слишком знакомый изгиб, слишком похожий блеск), решила, что она – исключение. Подползла на каблуках, закатив глаза под лоб.

Затем сипло прошептала:

– Скучаешь, папочка? Может, я могу помочь?..

Дино вскинулся не как человек – как механизм смерти. Железная хватка обвила её тонкую шею, не давая вдохнуть. Не за волосы – за горло.

Притянул так близко, что её накладные ресницы задели щеку. В его запавших глазах, мутных от алкоголя и бессонницы, не было похоти. Была тоска хищника в клетке и леденящая пустота. Он вдохнул коктейль её духов и страха – запах слабости.

Дино сказал тихо, но с такой яростью что слюна брызнула ей на щеку:

– Завали ебало. Тихо. Или сломаю.

Тогда он сделал шаг.

Туда, куда она звала его всё это время – молча, взглядом.

Он не ублажал её. Он наказывал. Наказывал себя. Наказывал её призрак. Движения были грубыми, функциональными, как у станка. Он въехал в неё, не глядя, не чувствуя ничего, кроме тупого трения и волны отвращения к себе, к ней, к этому вонючему миру. Её тело под ним било дрожью, но не от приятных ощущений, а от страха. Музыка билась, как припадок, свет резал глаза. Но сквозь грохот пробивался только один голос, чистый и убийственный:

«Почему ты не можешь быть добрым?»

Дино стиснул зубы, пытаясь задавить этот звук глушителем ярости.

Процесс (именно процесс, не акт) занял не час – вечность в аду. Когда он откинулся, девчонка сползла на пол, не рыдая – она беззвучно тряслась, поджимая колени к груди. Синяк расцветал у неё на горле, ни слезинки – только животный ужас в глазах. Живая кукла с разбитым механизмом.

Дино глянул на неё. И на миг – пьяный, выжженный, опустошённый – увидел не вещь. Увидел испуганную девчонку, дрожащую на грязном полу. Увидел следы от своей руки на её шее. Внутри что-то коротко, жалко дрогнуло. Не жалость – осколок чего-то давно забытого.

Чувство сразу испарилось и перекрылось

Яростью. Бешеной, самоуничтожающей яростью за эту слабость, за эту мимолётную дряблость души. Он рванулся с дивана, шатаясь.

Пьяная ненависть клокотала в жилах. Дино увидел своё отражение в огромном зеркале у стойки – измождённое, мерзкое, в глазах пустота. Удар.

Кулак со всей дури проломил стекло. Треск! Осколки – острые, холодные слезы – дождём посыпались на грязный пол. Кровь выступила на костяшках, смешиваясь с пылью и остатками виски.

Дино заорал в пустоту, хрипло, с надрывом:

– Добрый?! ДОБРЫЙ?! Ты, святоша ебаная, знаешь, скольких я погасил?! Чтобы не сдохнуть в дерьме?! Чтобы эти твари… – он плюнул в сторону рыдающей девчонки, – не обглодали мой скелет?!

– Доброта? Ха! Доброта – это первая кишка, что вылезет наружу, когда тебе распорят живот в подворотне!Я выжил! Понимаешь?! ВЫЖИЛ! На костях! На крови! На вонючей лжи!А ты… ты со своим «добрым»…

Голос сорвался в пьяный шёпот, полный невероятной горечи:

– Ты лучше скажи, как выжить после того, как ты ВСЕХ перерезал, а внутри – нет сожаления, только пустота. Как, Софи?.. Как, блядь?

Дино стоял, тяжело дыша, над осколками своего отражения. Кровь капала на битое стекло. Не человек. Призрак с окровавленными кулаками. А в ответ – только вой музыки и всхлипывания той, кого он сломал вместо того, чтобы навредить себе.

Утро. Кошмар.

Звонок ударил по голове, как сверло – горячее, вращающееся, вжикающее прямо в кость. Похмельный туман взорвался болью. Дино не открывал глаз. Рука сама потянулась к звонку – и дрогнула. Пальцы нашарили телефон, но кисть отозвалась болью, тупой, ноющей. Он на мгновение замер – и вспомнил. Бинт. Грязный, пропитанный засохшей кровью.Боль при движении пальцев – тупая, назойливая, пульсирующая в такт головной боли. Напоминание о вчерашнем.

– Алло… Кто? – хрипло произносит Дино в трубку, его голос скрипит от сухости и боли, словно песок в горле.

– Дино! Сынок! Ты жив! – голос Энрике в трубке звенит от самодовольной радости, будто трель мерзкой птицы. – Слушай, у меня новости! Эпохальные! Невероятные!

Дино сжимает веки, пытаясь выдавить боль, как гной из раны. Голос Энрике, отца Софи, режет слух своей деловой, отвратительно бодрой интонацией.

«Сынок»… Это обращение теперь звучит как изощрённая издёвка.

– Моя дочь! Моя прекрасная София! Наконец-то её будущее устроено! – продолжал Энрике, не дожидаясь ответа. – Я только что всё окончательно согласовал с Рикардо!

Имя «»Рикардо»» впивается в сознание Дино, как зазубренный нож. Бывший друг. Делец. Акула из самых глубоких и грязных вод. Тот, кто когда-то предал его в бизнесе, а теперь… теперь забирает последнее, что осталось.

– Она выходит за него замуж! Через неделю! – торжествовал Энрике.

– Представляешь масштаб? Это же идеальный союз! Рикардо – надёжная гавань, перспективы – фантастические! Кольцо он выбрал – бриллиант, настоящий огонь! Идеально для статуса! Софи ещё не знает, это будет сюрприз! Всё будет на высшем уровне: шампанское, оркестр, пресса…

Всё схлопнулось. Огромный, тяжёлый, давящий мир сжался до крошечной чёрной точки где-то в центре зрения. Ещё миг – и не останется ничего. Только мрак.

Голос Энрике превращается в отдалённый гул, как жужжание комара: «Через неделю… Она ещё не знает…»

Рикардо… Отец просто продаёт дочь, как лот на аукционе, своему деловому партнёру. А Софи… Его Софи, даже не подозревает, что её жизнь вот-вот станет разменной монетой в сделке между её отцом и его бывшим другом. Предателем. Предателем, который теперь собирается жениться на ней.

– Поздравляю… Энрике, – голос Дино – мёртвый, плоский, безжизненный. Он произносит это сквозь стиснутые зубы, и каждый звук даётся с невыносимым трудом..

– Рикардо… Молодец. Счастлив… за них.

В трубке – пауза, тяжёлая и неестественная. Энрике, кажется, наконец уловил нечто большее, чем просто похмелье. Разочарование? Злость? Или же предвкушение чужой боли?

– Дино? Ты как? Звучишь… хрипло, – с лёгкой натяжкой, но всё ещё голосом победителя, произносит Энрике, словно играет свою роль. – Вчера в твоём клубе опять шумно было? Говорят, ты там… разошёлся.

Вчера… Вспышка боли в кулаке, острая, режущая. Обрывки воспоминаний: ярость, ненависть к себе, к своей беспомощности, к этому миру, где всё решают деньги и такие, как Энрике и Рикардо. Отдельная комната для утех – с её тусклым светом и зеркалом на стене. Собственное отражение – опустившийся, проигравший. И кулак, летящий в это отражение с криком бессилия. Звон бьющегося стекла. Кровь на осколках. Боль… Физическая боль как единственный выход для душевной. Единственный способ заглушить вой внутри.

– Да… Шумно, – резко, почти рыча, отвечает Дино, сжимая перебинтованный кулак. Новая волна боли пронзает руку, заставляя его вздрогнуть.

– Разбил… зеркало. Неудачно открыл шампанское, – он сказал это иронично, ощущая как желчь оседает на языке. – Всё в порядке. Просто… новость. Очень… радостная. Неожиданная. Передай Софи… поздравления. Когда… когда узнает.

– Обязательно! Она будет счастлива, я уверен! Такой шанс! – снова оживляясь и игнорируя сарказм, будто его и не было, говорит Энрике. – Ты же приедешь? Без тебя, как без… Моего хорошего друга никак! Рикардо тоже будет рад старому другу!

Старому другу… У Дино подкатывает тошнота, грозящая захлестнуть всё сознание. Видеть, как Рикардо берёт руку Софи… Видеть её лицо, когда она узнает о «сюрпризе»… Быть свидетелем этого циничного торга. Быть марионеткой в их отвратительной пьесе.

– Да. Приеду. Договорились, – механически произносит Дино, глядя на свой разбитый кулак.

Он бросает телефон, не дослушав. Трубка со звоном ударяется о стену рядом с трещиной от прошлых срывов. Дино встаёт, его шатает. Подходит к зеркалу над умывальником. В тусклом утреннем свете – чужое лицо. Запавшие, воспалённые глаза с расширенными зрачками. Щетина. И правая рука в окровавленном бинте – немой свидетель вчерашнего приступа саморазрушения. В этих глазах – не просто боль. Ярость. Безграничная, ярость зверя, загнанного в капкан. Капкан из денег Энрике, амбиций Рикардо и неведения Софи.

«Я потерял её. Даже не имея».

Он смотрит на себя – не в зеркало, в самую суть. На кулак, в котором запеклась кровь. И впервые за долгое время позволяет себе не лгать. Ярость поднимается изнутри, ледяная, прозрачная, обжигающая горло, как глоток жидкого азота.

«А он… он продаёт её как вещь. Рикардо… Этот гад… И она… она даже не знает, что её продали. Но она узнает. И тогда… тогда начнётся настоящая игра».

Старый клуб «Коза Ностра».

Дым сигар застилал воздух густой пеленой, смешиваясь с запахом старинного дерева и скрытых амбиций. Дино вошёл, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Он был безупречен. Тёмный, идеально скроенный костюм сидел как влитой, начищенные до блеска туфли не издавали ни звука. Свежая стрижка, чисто выбритое лицо – ни единого намёка на похмелье или буйство прошлой ночи. Только его глаза, чуть более тёмные, чем обычно, выдавали внутреннее напряжение. Его взгляд сразу нашёл их – Энрике в центре зала и её, Софи, слишком хрупкую среди этих волков в дорогих костюмах. Дон поднялся из-за стола с улыбкой человека, который рад тебя видеть. По-настоящему рад? Неважно. Важно то, что пряталось за улыбкой. Его взгляд скользнул по Дино – цепко, профессионально, без лишней спешки. Холодный расчёт под маской радушия. Дино умел это читать.

– Наконец-то! Уже думал, ты забыл дорогу! – громко поприветствовал Энрике, хлопая приятеля по плечу.

Дино почувствовал, как его челюсть непроизвольно сжалась. Он сел напротив Софи, избегая её взгляда, но всё равно видел напряжение в пальцах, сжимающих бокал.

Энрике наклонился вперёд, голос стал тише, но каждое слово било точно в цель:

– Ты избегаешь меня. Избегаешь её. Почему?

Дино почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

– Я сказал – дела, – ответил Дино, отхлебывая виски.

Энрике рассмеялся – тихо, почти ласково. Смех старого, много повидавшего человека. В нём не было насмешки. Было хуже: понимание. Будто он заглянул Дино в грудь, увидел всё, что тот прячет, и одобрил это.

– Ага, дела, – Энрике лишь хмыкнул. Он уже повернулся к залу, поднимая бокал.

– Объявление!

Гул голосов стих, когда Дон Энрике встал.

– Друзья! – громко начал Энрике, сделав драматическую паузу.

– Сегодня великий день! Моя дочь Софи выходит замуж за Рикардо Альберти!

Тишина. Затем – взрыв аплодисментов.

Дино не слышал ничего, кроме звона в ушах.

Софи побледнела. Её глаза – огромные, полные ужаса – уставились на Дино, будто ища спасения:

– Ты… знал? – прошептала она, её голос был едва слышен.

Дино не ответил.

Её реальность рушилась. Она знала, что в их мире – мире старых денег, связей и тёмных сделок – такие браки по расчету всё ещё практикуются. Она читала об этом, слышала в сплетнях. Но это всегда были чужие истории, далёкие, невозможные для неё. Не для Софи. Не с ней.

Отец… как он мог? Он просто продал её, как лот на аукционе, даже не спросив.

Рикардо поднялся, улыбаясь во весь рот – шире, чем Неаполитанский залив. Приблизился к Софи, взял за руку. И Дино увидел: её пальцы дрожат.

Внутри – короткое замыкание. Искра. Пожар. Он уже не сидит – бежит. Стол летит в сторону, посуда вдребезги, осколки впиваются в ладонь – плевать. Кулак нашёл цель. Лицо. Нос. Хруст – мягкий, влажный, правильный. Больно ему. Хорошо.

«Это за её дрожащие руки!»

Ещё удар.

«Это за её испуганные глаза!»

Но в реальности…

Дино не двинулся.

Только пальцы впились в скатерть так, что суставы побелели.

Софи резко встала, опрокинув бокал. Красное вино разлилось по скатерти, как кровь. Её взгляд метался между отцом, Рикардо и Дино. Глаза наполнились слезами, а губы задрожали, пытаясь выдавить что-то ещё. Казалось, она хочет кричать, но голос застрял где-то глубоко в горле. Вдруг, словно что-то сломалось внутри, она отшатнулась, схватившись за голову.

– Нет! – громко и с отчаянием в голосе воскликнула Софи.

Она выбежала из зала, растворяясь в толпе.

После этой сцены Энрике рассмеялся, разливая новую бутылку, как будто ничего не произошло.

Дино сидел словно окаменевший.

Где-то в глубине сознания зашевелилась мысль: «»Я должен найти её. Сейчас же.»»

Но тело не слушается. Дино остался неподвижным, пока зал вокруг снова наполнялся гулом голосов, смехом, звоном бокалов.

А внутри – тихий ад.

Утро. Спальня Дино.

Голова раскалывалась на части, словно кто-то вколотил в череп раскалённый гвоздь. Дино приоткрыл один глаз и тут же захлопнул его – солнечный свет резал, как нож. Во рту стоял вкус перегара и чего-то ещё… женских духов?

– Чёрт возьми… – выдохнул Дино, хрипло, сквозь зубы.

Он попытался приподняться, но тело отказалось слушаться. Только сейчас он заметил – на подушке рядом лежал длинный темный волос. Не её. Не может быть.

Из ванной донесся шум воды.

– Кого я, чёрт меня дери, притащил? – паника внутри нарастала.

Он с трудом поднялся – тело слушалось плохо, с перебоями. Рука вслепую нашарила на вешалке чёрное полотенце, обернула вокруг пояса, кое-как заткнула край. Не глядя. Не думая. Шаг к двери – и стена поймала его плечо. Он оттолкнулся и пошёл дальше. К ванной.

Дверь была приоткрыта. Пар клубился, окутывая фигуру под душем.

Софи.

Вода стекала по её спине, очерчивая каждый изгиб – хрупкие плечи, тонкую талию, мягкие бёдра. Она тихо напевала, и этот звук ударил Дино точно в грудь.

Он застыл в дверном проеме, не в силах оторвать взгляд.

«Чёрт подери. Это что, мираж? Вода Она стекает по ней, как жидкий свет».

Очерчивая каждую линию – эти хрупкие плечи, которые можно сломать одним прикосновением. Эту тонкую талиюКак она вообще держится? Чёрт, а бедра Мягкие. Округлые.Неприлично прекрасные. И этот звук Её напев. Он не просто ударил в грудь – он выбил воздух. Как нож под ребро. Дверной косяк впился в ладонь. Дино не заметил, как сжал его. Отвести взгляд? Тоже оказалось невозможным.

Софи повернулась. Капли воды задержались на ресницах, губы приоткрылись от неожиданности.

«Боже, он…» – пронеслось в голове девушки. Её глаза расширились, скользя по его телу – широкие плечи, шрамы на груди, полотенце, которое едва прикрывало то, что прошлой ночью…

– Кухня. Через пять минут, – резко выдавил Дино, его голос был сухим и отрывистым, как выстрел. Он развернулся и выскочил, хлопнув дверью так, что стены вздрогнули.

На кухне Дино поставил варить кофе, прибывая в мыслях от увиденного.

Кофе закипел с угрожающим шипением. Дино стоял у окна, сжимая кружку.

«Как она здесь оказалась? Что они делали?»

Вопросы роились в голове, не давая покоя.

Послышались лёгкие шаги. Она вошла – в его банном халате, который болтался на ней, как на вешалке. Волосы ещё мокрые. Крупные капли срывались с кончиков, оставляя воду на полу.

– Ты ничего не помнишь, да?– без обиняков спросила Софи, глядя ему прямо в глаза.

Дино прикусил язык, чтобы не выругаться.

– Освежи память, – буркнул он, отворачиваясь.

Она села напротив, обхватив чашку руками, словно пытаясь согреться или собраться с мыслями.

– После «анонса» моего замужества я три часа бродила по городу, – начала Софи, её голос звучал ровно, но в нём сквозила усталость. – Потом твоя машина…

Флешбэк всплыл в голове. Ночь. Она идёт по набережной, ветер треплет волосы. Притормаживаю рядом. Опускаю стекло.

– Садись, – приказал я ей хриплым голосом. Голос был мутным от алкоголя, глаза – словно затянуты туманом.

– И что? Убьешь? – бросила она в ответ, но дверь уже открылась, словно приглашая.

– Мне было всё равно, – вырвав из воспоминаний пожала плечами Софи, её взгляд был каким-то отстранённым.

Дино стиснул зубы.

– И что было дальше? – потребовал он, почти рыча.

Пауза. Напряжение повисло в воздухе.

– Ты сказал: «Он тебя не достоин», – Софи медленно подняла на него глаза, в них читался вызов вперемешку с ранимостью.

– А потом…

Её губы дрогнули, слова застряли. Дино почувствовал, как по спине пробежали мурашки, неприятный холод.

– Хватит,– резко прервал он, поворачиваясь к ней. – Собирайся.

– Куда? – Софи вскинула брови, в её голосе сквозило удивление, смешанное с сарказмом.

Дино уже был в дверях. Он не обернулся.

– На остров. Пока твой «жених» не начал стрелять.

Дорога. Молчание.

Машина мчалась по трассе. Софи смотрела в окно, сжимая пакеты с вещами – купленными наспех, как беглянкой. Мысли крутились в её голове, словно дикий вихрь.

«Что я наделала…» – пронеслось у неё в сознании, а по щеке скатилась одинокая слеза.

Дино сжал руль так, что кожа на костяшках затрещала. Его взгляд был устремлён вперёд, на дорогу, но перед глазами стояло лишь её лицо.

«Она моя» – мелькнула мысль, твёрдая, как сталь.

«Даже если придется сжечь весь Неаполь».

Самолёт ждал их на взлётной полосе, чёрный и угрожающий, как их будущее. Стюард, высокий, безупречно одетый, подошёл к Дино.

– Куда летим, синьор? – спросил он, склонив голову.

Дино бросил короткий, тяжёлый взгляд на Софи, словно сверяясь с ней без слов.

– Туда, где прошло моё детство, – отчеканил он, его голос был низким и резким, не оставляя места для вопросов.

Частный аэродром. Остров Капри.

Самолёт коснулся взлётной полосы с едва слышным скрипом. Софи прижала ладонь к стеклу – за ним расстилался ковёр из кипарисов и оливковых деревьев, сливающихся с лазурью моря.

– Не задерживайся, – резко бросил Дино, выходя первым, даже не оглянувшись.

Чёрный «Ленд Крузер» ждал их у рулежки. По дороге к вилле Дино молчал, пальцы нервно барабанили по подлокотнику, отбивая какую-то одному ему понятную мелодию.

«Он будто боится этого места…» – пронеслось в голове Софи. Ей показалось, что напряжение, витавшее в воздухе, пропитано чем-то давно забытым.

Вилла «Диамант».

Ослепительно белая, с террасами, увитыми бугенвиллеей, она возвышалась на скале, как крепость.

Софи замерла у входа, не в силах сдвинуться с места, поражённая видом. Пахло жасмином и солью. Где-то вдалеке кричали чайки, их крики казались такими свободными, в отличие от её нынешнего положения.

Дверь открылась.

Вара стояла на пороге – миниатюрная, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Но глаза… Глаза были молодыми, пронзительно-голубыми, и в них светилась необычайная доброта.

– Добро пожаловать, мисс Софи, – мягко произнесла Вара, слегка склонив голову. Её голос звучал, как тёплый мёд, обволакивая девушку.

Софи непроизвольно улыбнулась, чувствуя, как часть напряжения отступает.

– Спасибо. Вы… вы знали, что я приеду? – спросила она, не ожидая прямого ответа. Вара хитро прищурилась, и лёгкая морщинка появилась у уголка её губ.

– В этом доме ждут только тех, кто важен, – ответила она. И в её словах читалось нечто большее, чем просто вежливость.

Дино резко кашлянул, проходя мимо, словно пытаясь прервать их зарождающийся контакт:

– Кофе. И чтобы меня не беспокоили, – отрезал он, не глядя ни на одну из женщин.

Он исчез в глубине дома, оставив Софи одну с этой загадочной женщиной, чувствуя себя неуютно под её внимательным взглядом.

Кухня оказалась просторной, сияющей чистотой, с медными кастрюлями, развешанными над очагом, и запахом свежих трав. Вара двигалась легко, будто танцуя, привычно доставая посуду.

– Мой секрет – кардамон в турку, – подмигнула она, улыбаясь.

– Так любит наш мальчик.

Софи вздрогнула, услышав это прозвище.

– Мальчик? – переспросила она, удивленно вскинув брови.

Вара, не переставая наливать кофе в изящные фарфоровые чашки, кивнула:

– Для меня он всегда будет пятилетним сорванцом, который прятал лягушек в мою сумочку, – в её голосе послышалась тёплая нежность и лёгкая нотка ностальгии.

Кофе оказался волшебным – густым, с нотками шоколада и…

Софи прикрыла глаза, наслаждаясь ароматом.

– Это… корица? – предположила она почти шёпотом.

– Вижу, вы разбираетесь! – радостно воскликнула Вара, её глаза озорно блеснули.

Они сидели у открытого окна. Лёгкий ветерок играл занавесками, наполняя комнату запахом моря.

– Вы знали его родителей? – осторожно спросила Софи, понимая, что тема очень деликатная.

Тень пробежала по лицу Вары, её улыбка исчезла.

– Прекрасная пара,– ответила она тише, её взгляд ушёл вдаль.

– Она – итальянка с испанской кровью, играла на арфе так, что ангелы плакали. А он… – Вара сделала паузу, словно вспоминая что-то сокровенное.