В период молодости

Во храме… где-то высоко в горах священник исповеди вел.

Весь день в тот храм паломники из разных стран ходили, разных дол.

И вот уж солнце на закате, паломников толпа стихает,

Последних мольб, молитв, признаний тихонько шепот пропадает.

Священник сед, уж кари очи…

Днем люду помогая с причащеньем,

Глаза к иконе поднимая, в молитвах сам он дни и ночи.

На службе он стоит с главой покрыт,

Внимая молча, опустив глаза, словам и мыслям приходящих…

Но при свету свечей горящих

Заметен лик его в морщинах, о жизни прошлой говорящих.

В лице его отражены картины давно уж стертых с памяти мгновений,

Страданий, радости, тоски и разочарований…

Давно забытых впечатлений…

О том, что был однажды он женат, в мучениях любимая его погибла,

Когда-то встретившись однажды с ней,

Решил, что счастию не будет их конца… теперь все стихло.

Он помнил день тот, как вчерашний, как познакомился он с ней,

Как взгляд ее, его манящий,

Красот земли превосходящий, казался всех ему милей…

Он помнил, как когда-то в парке они стояли у беседки,

Разговорилися друг с другом,

Как птицы две, сидящи в клетке…

О чем тогда они делились, как мыслей было много-много,

И с силою с какой влюбились друг в друга, крепко и глубоко.

Как сын родился у него и дочка через два часа…

Как в тот момент от горя, счастья надвое разрывалася душа…

О том, как счастия, грядущего надежду, болезнь невесты разбивала в крах…

И с малолетними детьми остался он один в стенах.

Как труден жизни путь был очень, как дочь, покинув отчий дом…

Как полюбился ей убийца, вошедший в дом потом.

Как сын без послушанья старшим пошел за ним же на войну,

Не зная вовсе жизни правды, все воспринимая как игру…

Как у могил стоял их после возвращения с войны,

Как много после в размышлениях… искал своей он в том вины…

Как много думал и страдал он, не зная, что за наказание…

В чем был повинен его род, за что дались эти страданья.

Он редко вспоминал о прошлом!

Лишь изредка, когда себя видел в другом,

И слышал речь просящего прощенья…

Воспоминая о былом.

Ох … много что случилось в жизни – всех бед и благ, что было с ним, не счесть…

Он много пережил за свои годы.

Всегда был добр, хранил и честь.

И вот, дверь храма закрывая

(последний вышел уж паломник),

Священник, выход озирая, на плитке храма видит кортик.

Он замер (…только на мгновенье), поближе подошел к двери,

Рукой толкнул ее легонько и запер изнутри.

Шагнув вперед, слегка нагнулся и подобрал кинжал.

На нем, прищурившись немного, он надпись прочитал:

«О ты, заблудший во страданьи,

Не понимающий себя,

Коль суждено тебе погибнуть,

Твоею карой стану я».

«Как странно… – в мыслях промелькнуло. –

Кто в храм ко мне пришел с тобой?

Али затеял кто дурное… или хотел прийти за мной?..

Если хотел, то передумал? Зачем оставил здесь его?

Наверно, обронил случайно.

Зачем принес он, все равно?..»

И вот в руке его кинжал.

Заходит в комнату свою.

Кладет кинжал, выходит.

Идет затем он к алтарю.

Он медленно идет, не слышно даже дыхания его.

Его покой и средоточья не нарушает ничего.

И взгляд его, уверенности полный – усталости не видно тени…

Пред Богом Библию читая,

Себя он в рабство не отдаст печали, лжи, обидам, лени…

И вот стоит пред алтарем.

Стоит и книгу открывает,

Закладка есть в сказаньи том, с нее читать и начинает.

Он помнит строки наизусть… их по привычке открывает.

Он смотрит в купол, говорит, пред ним свеча стоит, сгорает,

И от нее мерцанья свет в глазах священника играет…

Проходит время с полчаса, но не замечено оно…

Еще немного… и за храмом было совсем уже темно.

Во храме ж свечи догорают, пора уже их поменять,

Священник от молитв, признаний с колен уж начал привставать.

(Уже глубокой была ночь,

Он, опустившись на колени – в мольбе себе хотел помочь).

И вот теперь, привстав немного, священну книгу закрывая,

Он слышит шепот в центре зала, глядит туда, ему внимая.

Затем молчанье, тишина – не слышно ничего в округе.

Он повернулся к алтарю и посмотрел на свои руки.

Какой-то мыслью стал пленен и просто так стоял минуту,

Как будто что-то вспоминал или забыл… – гадать не буду.

И тут от мыслей пустоты, как молнией, его отрезало сознание,

Он слышит в храме голоса,

Но не моргнет – непониманье!

Он в шоке – знать, конечно, он не может,

Кто мог вломиться в его храм?

А коли что, то кто поможет?

Опять молчанье… тишина…

Но делать нечего. Гадая,

Старик, прислушавшись, внимая,

Идет вглубь храма, тихо-тихо, чуть дыша.

Стоит теперь он в центре храма, пытается понять, что происходит.

Вокруг него иконы и кадильниц дым,

Вокруг он пристально глядит, но никого там не находит.

«Наверно поздно, все ж устал», – подумал он, легонечко вздыхая.

Пошел вдоль стен с охапкою свечей, потухшие на новые меняя.

И тут, пол западной стены пройдя, их поменяв уже немало,

Он глянул мельком пред собой, заменит странности сначала.

Все будто как-то поменялось.

Не мог понять вот только что,

Но это чувствовалось, зналось, не видно так, глазами, но…

Старик с каким-то странным чувством – тревоги полон, страх не сходит…

Он замечает, что во храме что-то плохое происходит.

Вперед он смотрит, но ничего не понимает,

Часть бывших перед ним икон висит вниз головой,

А часть мерцает…

Старик стоит на своем месте, и страх его переполняет.

Он видит, как одна из них зажглась в конце стены,

Через мгновение сгорает.

Он слышит ветра шум и стон, хотя во храме нет окон…

И света нету от свечей, хоть ими нынче храм был полон…

Иконы, по приказу словно, все, что оставалися на стенах,

Упали разом, и мгновенно застыла кровь у старца в венах.

Все загорелся, зажглися! Как будто адским пламенем объяты…

И хладом веяло от них.

Вокруг же нету виноватых…

И тут, как будто ото сна – в глазах в мгновенье потемнело,

Все озарил свет от свечей, старик привстал с коленей смело.

Все стало прежним и знакомым, и словно не происходило ничего,

Иконы вроде все на месте висят уже давно.

И снова, вновь метаморфозы – опять погас повсюду свет.

И в центре зала, у иконы вдруг возникает силуэт…

Какой-то странный блеклый образ и как в тумане, в дымке весь,

Он сам хоть красный, очень яркий, вокруг него огни… то там, то здесь.

Но так вот длилося недолго – огни погасли рядом с ним,

И стал он жгуче-жгуче черным, как от резины жженой дым.

…Священнику ничто не оставалось, как наблюдать за чудом тем,

Он ничего не мог поделать, он лишь смотрел, был глух и нем…

И вот из дыма в центре зала, как из-за двери выходя,

Пред стариком явился парень, прищурившись слегка…

Он был неплохо даже сложен, одет красиво, как богач…

В руке его был левой зонтик, а в правой – трость и плащ.

Костюм из легкой тонкой ткани – совсем как шелк почти…

В туфлях, начищенных до блеска,

Жилетка и очки…

Он все смотрел на старика. Потом минуту постоял,

Прищурился опять слегка и тихо так сказал:

«Чего ж ты смотришь на меня?

Старик, неужто не заметил,

Что я устал, я был в пути.

Ты так вот меня встретил?!

Чего молчишь, как истукан?

Сидишь здесь полулежа?!

Ты что сегодня днем был пьян?

Вот так встречать негоже!»

Еще секунду подождав, он сбросил плащ и зонтик,

Затем, засучив рукава, с жилетки вынул кортик.

«Ну что, старик, ты узнаешь вещицу вот такую?

Я специально для тебя принес ее… лихую!

Давай, давай, вставай уже!

Ну сколько можно так лежать?

Смотри, чрез три часа рассвет – пора нам поболтать!»

И с этими словами он, щелчок издав рукою…

Изящный черный табурет создал перед собою.

Затем присел он на него и руки на руки сложил,

Закурив сигарету,

Как будто просто так пришел, и дел как будто нету.

Старик сидел там, как и прежде,

И вовсе не терял сознанья.

Смотрел он гостю на лицо и целиком был во вниманье.

Затем, послушав незнакомца, поняв, что перед ним не человек,

Поднялся на ноги он робко

И, взора своего не опуская,

Присел пред ним, как будто знались целый век.

«Ты кто такой? –

спросил старик. –

Зачем явился ты в обитель?»

«Хммм… считай, что я твой лучший друг, твой личный ангел и хранитель!»

Старик не понял ничего, и цели гостя… непонятны.

И чувство холодно пришло, ладони его стали хладны.

Старик не ведал что сказать, о чем спросить и что же все же происходит.

А гость смотрел ему в глаза – вопросы сам он в них находит:

«Послушай, старец, отдышись…

Нам некуда с тобою торопиться.

Ты приходи давай в себя.

Для нас же час как век продлится.

Есть многое, о чем мне хочется спросить,

На своей должности я и не так уж долго…

На ряд вопросов быстро сможешь ты ответишь,

А на другие будет отвечать, признаюсь… колко!

Я просто не люблю возню,

И суета мне непривычна…

Вот потому я и грублю,

С людьми я так себя веду обычно».

И на лице его как искры блеснули карие глаза,

Но непонятно, от унынья или от радости сперва.

В лице его тогда читались не человека оправданья,

А нечто отвратительного, злого, бездушного – мечты, желанья.

Гость понял, что старик увидел – в глазах его какая-то идея,

Но продолжал смотреть на старца, как царь посмотрит на плебея.

Его совсем не задевала священника нужда в познаньи,

Он знал, что надо самому, свои он исполнял желанья.

«Ну ладно, хорошо, старик,

Ты вроде бы пришел в себя…

Хотя… постой-ка, погоди немного,

Дай глянуть на тебя».

И гость сначала пробежался по старику скорей глазами,

По одеянию его… как будто что-то вспоминал,

И очень быстро шевелил своими он глазами…

Рукой схватился за лицо и повернул в сторону,

Как будто что-то в нем искал… как будто бы ребенку!

Увидев тотчас, что старик не рад его затее,

Пришелец руку опустил, привстал и стал смелее:

«Я просто уточнить хотел,

Все правильно ли сделал…

Могло быть так, что ты не ты,

А я совсем не ведал.

Тебя нашли ведь для меня

По моему заказу,

Но то помощники мои…

Тебя узнал не сразу».

«Да что ж вам надо, господин?

Давайте же приступим,

Я не уверен, помогу ль....

Мы время не погубим?»

«Нет, все нормально – все как есть

И как положено, конечно…

Теперь я знаю, кто ты есть,

И мне к другим лететь нечестно.

Да… и не волнуйся о часах,

Как только разговор наш прекратится,

Ты вновь окажешься тогда,

Когда закончил ты молиться».

Гость встал и сделал шаг вперед.

Теперь стоял спиной он к старику…

«Ну что ж, давай начнем,

Терпеть я больше не могу!

Но помни… помни, старичок…

Я хоть не любитель оправданий,

Но вовсе, вовсе не из тех,

Кто помогает в исполнении желаний.

Но ты послушай наперед…

Ты только правду говори,

Одно, но лживое признанье…

Подобен станешь ты пыли!

Давай начнем-ка для начала

О детстве толковать…

Начни с того, что лучше помнишь…

Кто твой отец, кто мать?

А я пока вот тут присяду», – сказал названый гость.

Щелчком создал он стул винтажный и одежду повесил на гвоздь.

Присел на стул, с усталым видом, немного закатив глаза

И ногу на ногу сложив – как будто слушал нехотя.

Как будто все это ему не надо

И словно сам понять не может, для чего

Пришел сюда ответы слушать престарца одного…

А старец, время не теряя,

Из памяти мгновенья вспоминая,

Тут начинает свой рассказ.

Не стоя, сидя, обернувшись, слегка повернут к незнакомцу,

И взгляд его глубок и хладен, подобно темному колодцу…

Как будто видел отраженье, из прошлого картины вспоминая,

Минуты три он промолчал, воспоминаниям внимая.

«Отец родился мой и вырос,

Как матерь в детстве говорила мне…

В дали, далекой отсюда,

В холодной и глухой тайге.

Он пятый сын был у семьи,

Два первых померли при родах,

Осталось их три.

Его Никитием назвали,

Когда на свет явился он,

И вплоть до юношеских лет

К трудам семьи был приобщен.

Отца уж не было у них,

Все трое с материю жили,

Убит был зверем прадед мой,

Когда охотился в Сибири…

И так вот вместе все – три брата

Охотились и собирали,

Все вместе матери своей

До старости, седин

Дожить свой срок и помогали…

Потом отец покинул край,

В котором прожил много лет,

И перебрался в край,

В котором я держу обет.

Тут с матерью моей Марией

И познакомились они…

Затем чрез год и я родился,

И были счастливы они…»

Но тут незваный гость прервал прескромный монолог:

«Так почему отец уехал,

Остаться с матерью не смог?»

«Отец сказал, что был он в ссоре,

И оставаться там не мог…»

«Но с кем же в ссоре был Никитий,

Коль жили там лишь мать и братья,

Иль погоди… – ему хотелось испытать

Красивой женщины объятья?»

И при словах таких, последних, два чувства в сердце вызывая,

Наш гость блеснул, сверкнул глазами, ответа старца ожидая.

И не понятно, что услышать тогда хотелося ему....

То, что отец предал семью, оставшися в любви плену?

«Не надо… – говори, как есть,

Я судеб много очень видел –

Количество не счесть.

Не надо обращать вниманья

На мои глаза…

Своим ты не поймешь сознанием,

О чем желаю я…»

Старик его покорно слушал, согласие передал киваньем,

Он не хотел срывать беседу своим непониманьем.

«Я лгать не буду, – молвил он. –

Я ограничен пред тобою…

Выдумывать не стану я.

Смущаюсь, думаю порою…»

«Не надо думать, говори, что есть

И было как на деле…

Ты много думаешь вообще,

На деле все так еле-еле…»

Старик, поняв, в чем ошибку совершил,

Продолжил свой рассказ бодрей,

И так он говорил:

«Не знаю… почему ушел,

Покинул он родимый край,

Наверное, в краю долевом

Душе найти пытался рай.

Он говорил лишь, что

Оставить он не хотел родную мать,

Но были с нею сыны дома,

Они не дали ей пропасть…

Он сетовал, что очень часто

По братьям милым тосковал,

Что за здоровье мамы родной

Порой переживал.

А здесь… приехал и влюбился,

Но знать тогда не знал,

Что время быстро так промчится…

Порою сам не замечал.

Но братьям он писал пречисто,

О том, как шли дела…

Его всегда их волновала

Любименьких судьба.

Но… никогда не возвращался

Он в детства милые места…

Видать, судьба была такая

У моего отца....

Мне кажется, что очень много

Он мне не говорил,

Порою… часто-часто… одно твердил:

«Эх… коли было все иначе…

А вот тогда… а если б так…»

Но я не знал, что это значит,

Я молод был, совсем дурак».

И тут пронзительно, но тихо священник слышит ряд голос:

«А если бы сейчас его увидел, какой ему б задал вопрос?»

Старик не сразу вник, в чем дело, откуда были голоса,

Но продолжал, потея… несмело, чуть дыша:

«Я бы спросил, о чем он молвить

Все хочет, но молчит в раздумьи…

Что в душе его тревожит.

Откуда столько в нем унынья?

Я сам…

(молчит)

…Не вспоминал о сих деталях из детства своего…

Но лишь сейчас я понимаю,

Что мне не все равно!»

«Ну ладно, – молвит гость…–

Проедем, давай не будем об отце болтать…

Эмм… не пойми меня превратно,

Давай уж маму обсуждать…

Ты расскажи мне, где родилась,

Как познакомилась с отцом…

И почему в него влюбилась,

Иль дело было там в другом?»

«Ну что же…

Матушка Марина… –

Вздыхает. –

И пусть земля ей будет пухом…» –

Молчит и снова продолжает:

«Она ведь так-то из крестьянок,

Простой она была.

Красы большой, неимоверной

Ее бабуля родила…

Но вскоре стал ей срок уж

Замуж выходить,

Она боялась изменений,

Ей не хотелось жить…

И вот тогда

(опять вздыхает)

Задумала она

Пойти к реке и… утопиться…

Но… встретила отца…

Без памяти тогда влюбился

В нее родитель мой.

И чрез полгода поженился.

Вот и итог какой…

Ну… вроде жили душа в душу,

Не видел я ничего худого,

А то, что ссорились порой…

Так это у любого…

Потом отец погиб.

Мне лет так десять было,

Остались с матерью вдвоем –

Так время проходило».

«Ну что ж…

(опять его сбивает глас)

Я понимаю понемногу, и…

Мне понятен твой рассказ.

Ну что ж… теперь ты расскажи-ка,

Что делал ты, когда подрос…

Я знаю то, что мать погибла,

О том не будем… не вопрос.

И все же… что с тобою сталось,

Когда скончалась твоя мать?..

Куда пошел?.. Пошел молитвы

Свои читать у алтаря?»

И начал улыбаться… Дерзко,

Опять то щурясь, то играя…

Старик почувствовался мерзко…

«Ну… что потом…» –

Опять он неохотно молвил и с трудом…

Ох, как же не хотел воспоминаниям предаваться он,

С какой он горечью начал, да и с каким трудом…

Он начал говорить, и словно внутри него все закипело…

Да… он продолжил говорить, но тихо и несмело:

«Зачем тебе все это знать? –

Священник вопрошает… –

Ну неужель ответ уж мой

Тебе спокойно жить мешает?!»