Страшная Эдда

А бог знает, что мы в него не верим?

(Маленькая девочка – своей няне).

Светлой памяти моей одноклассницы Юли Н. (1981 – 2003),

о которой я не раз вспоминала, когда писала эту книгу.

And I shall know him when we meet,

And we shall seat at endless feast.

A. Tennyson, In Memoriam A. H. H.1

– Отбивался, как лев, – сказал голос позади Хёгни. Лица говорившего Хёгни не видел – тот крепко держал его за заплетённые в косы волосы, не давая ему повернуть голову.

– А что это такое – лев? – спросил рыжебородый верзила напротив, трогая пальцем лезвие ножа.

– Не знаю. Ромейцы так говорят.

– Думал в бою погибнуть. Ха! – сказал рыжий и ухватил за подбородок Хёгни. Он резко мотнул головой, пытаясь вырваться, но сзади держали его волосы мёртвой хваткой. Если бы не связанные руки, он бы показал обоим… Сейчас-то их было двое, он бы справился. Но что он мог поделать, когда на него набросились сразу шестеро?

– Трусы! – задыхаясь, проговорил Хёгни. – Шестеро на одного!

– Смотри-ка, выступает, – удивился рыжий и как бы нехотя двинул его по зубам. Тот, за спиной, сказал недовольно:

– Чего тянешь? Давай.

Хёгни выплюнул кровь под ноги рыжему.

– И что вам со мной велели сделать? – спросил он, всей душой надеясь, что ничего постыдного вроде скармливания собакам – или ещё чего похуже – ему не предстоит.

– Что надо, – оборвал рыжий и, оттянув на Хёгни потрёпанную кожаную безрукавку, взмахом ножа располосовал её и содрал с него. Это почему-то приободрило Хёгни. Раздетый до пояса, он ощутил надежду на достойный исход. И он не ошибся. Нож рыжего глубоко вошёл в его грудь.

Боль прожгла Хёгни насквозь, что-то горячее потекло по животу – должно быть, кровь. В глазах у него помутилось, но он никогда в жизни не терял сознания. Усилием преодолев дурноту, он удержался на ногах. Почему он не умирает? И тут Хёгни сообразил, что нож воткнули не в сердце, а рядом.

Боль страха не вызывала; испугал его хруст его собственного мяса, когда лезвие ножа стало поворачиваться у него в груди. Вдруг он понял, что с ним делают. Тем лучше, подумал он. Из последних сил удерживаясь, чтобы не упасть, он поднял голову, глядя на рыжего, и рассмеялся ему в лицо.

Смех оборвался, захлебнувшись хриплым бульканьем. Изо рта Хёгни хлынула кровь, окрасив светлые усы, и его обмякшее тело рухнуло на землю. Нож отлетел в сторону.

– Подержал бы хоть, – недовольно бросил рыжий, нагнувшись за ножом. Вся одежда на нём промокла от крови. Второй только засопел в ответ. У него было плоское безразличное лицо гунна с выбритым лбом без бровей. Он следил за тем, как его спутник запускает пальцы в развороченную грудь Хёгни. Помогая себе ножом, тот выдрал скользкий тёмно-красный ком и с довольным видом распрямился.

– Неслабый трофей, – ухмыльнулся он, держа в руках сердце, кровь с которого капала ему на штаны. – Атли не дурак. Вот это был боец!

Он поднёс сердце ко рту и лизнул. Гунн метнул на него возмущённый взгляд.

– Только попробуй съесть! Ты забыл? Мы должны отнести это Атли.

– Ладно, ладно, это я так, – рыжий опустил руку, – вечно ты бесишься. Пойдём.

Он запихнул мокрое сердце в сумку у пояса и вытер руки разрезанной безрукавкой Хёгни.

– Постой, а если он нам не поверит? Скажет, подмена…

– Ну, за доказательствами дело не станет, – гунн подошёл к разметавшемуся в луже крови телу. Приподняв за косу мёртвую голову Хёгни с закатившимися белыми глазами и липкой кровавой коркой на усах, он вынул из-за пояса нож и отсёк ему ухо с золотой серьгой.

– Пошли, – решительно сказал он. Рыжий всё ещё медлил; бросив взгляд на раскромсанный полуголый труп – всё-таки это был его соплеменник и храбрый воин – он спросил:

– А его куда?

– Оставь тут, – отмахнулся гунн, – кому надо, подберут и сожгут.

Один был настолько не в духе после злосчастного происшествия с Сигурдом, что ушёл спать в гридницу среди дружинников. Он решительно отверг их услуги в качестве подушки и растянулся на полу, не разуваясь. Проснулся он оттого, что его мягко, но настойчиво тормошил Этельберт Брусника, медноволосый громила с веснушками на лице.

– Просыпайся, конунг! – тревожно прошептал дружинник. – Там что-то стряслось… то есть всё трясётся… В общем, пришёл Хеймдалль, и ты ему нужен.

– Брысь, – буркнул невыспавшийся бог и попытался пнуть Этельберта в ляжку. – Зубы пересчитаю… Как – Хеймдалль?

Один подскочил и сел, сбросив укрывавший его плащ. Вокруг явно творилось что-то не то. Сумрачный золотистый воздух дрожал и плыл перед глазами, из-за стен Вальгаллы доносился непонятный гул и грохот.

– Хватит спать, – сказал Хеймдалль, подступив к нему. Молодой бог застёгивал на ходу пряжку пояса. Он был заспан, льняные волосы сбились колтуном. – Мне нужен твой совет!

– Что там такое? – изумился Один, прислушиваясь к шуму снаружи. Казалось, весь Асгард трясла лихорадка.

– Старуха Хель припёрлась! Стучала, стучала, я ей не открывал, так она ногами ломиться стала.

– О норны! – Один провёл рукой по неумытому лицу, размазывая пот. – Что ей надо?

– Тебя спрашивает. Какие-то у неё там возникли затруднения.

– Тролли бы её задрали, – тоскливо сказал великий бог, вставая и подбирая плащ. Фибула никак не защёлкивалась, выскальзывая из непослушных пальцев. Кое-как закрепив на плече плащ, Один поспешил прочь из Вальгаллы, к границе миров.

Надо признаться, он несколько струхнул, очутившись нос к носу с гостьей. Даже среди богов Один не отличался высоким ростом, а Хель его макушка приходилась где-то на уровне колена. Нервно поигрывая копьём – хотя это была далеко не первая его встреча со старухой – Один сквозь зубы поинтересовался, по какому поводу она его хочет видеть.

– А по такому! – Хель шваркнула к его ногам мешок, который до тех пор держала на весу. – Забирай свою скандалистку, сладу с ней нет! Всё у меня на уши поставила!

– Эй, потише швыряйся, старая выдра! – взвизгнули в мешке. Голос показался знакомым Одину. Нагнувшись, великий ас развязал мешок.

– Брюн! – ахнул он.

Помятая Брюнхильд лежала, опираясь на локти, и угрюмо смотрела на него. Один скривился, когда мешок упал с неё – в мире Хель совершенно не заботились о качестве вместилища для душ. «То ли дело в Асгарде», – подумал Один. Брезгливо толкнув ногой то, что заменяло Брюн телесную оболочку, он поднял глаза к Хель.

– Какого тролля ты её припёрла? С чего ты взяла, что я заберу её назад?

– Заберёшь как миленький! – свирепо заявила старуха. – Пока я с тобой по-хорошему, а то гляди…

Ручьи пота заструились по лбу и груди Одина. Покусав губу, он оправил на себе плащ и, изо всех сил изображая великодушие, наклонился к Брюн.

– Ну что, Брюн, хочешь в Асгард?

– Как скажешь, конунг, – с плохо скрытым презрением прохрипела Брюн. В этом презрении было что-то располагающее. Как ни странно, поняв, что от Брюн ему не отделаться, Один ощутил долю уважения к её упрямству. Но забирать её в Асгард? С другой стороны, дружина стала задавать слишком много вопросов, куда делась их любимица… К счастью, сообразительность ему не изменила.

– Вот что, – сказал он и принял решительный вид, оперевшись на копьё. – Я охотно возьму девчонку назад, если ты отдашь мне Сигурда.

– Ага, сейчас! – возмутилась Хель. – А больше тебе ничего не надо? Сигурда закололи в постели ударом в спину, он мой по всем законам!

– Его подвигов хватит на десяток балбесов, которые пьют у меня в Вальгалле только потому, что вовремя подставились под меч! И вообще, все помеченные остриём оружия – мои, забыла?

– Это ещё кто из нас забывчив – незачем сочинять такие правила, что и сам запутался, друг сердечный.

– Горный тролль тебе друг! Мало тебе было Бальдра?

– Успокойся, Бальдра я обещала выпустить, – усмехнулась Хель. Один стиснул зубы.

– Да, когда меня в живых не будет! Вот что: или не рассчитывай, что я выполню твоё нахальное требование, или отдавай Сигурда.

Старуха пристально уставилась на великого аса сверху вниз. Её губа ехидно отползла вверх, открыв жёлтый зуб.

– Ведь он твой сынок, так?

Один не счёл нужным отвечать и промолчал.

– Вышла неожиданность с высокой тощей беляночкой? У тебя-то, Один, волосы были каштановые, пока не поседели, мне ли не помнить…

– Не твоё дело, – злобно ответил бог, держа копьё в опасной близости от её щиколотки. – Ну что, отдаёшь?

– Пёс с тобой, – сплюнула Хель, – забирай. Только чтобы этой… этой выхухоли я больше не видела!

– Значит, так, – властно заговорил Один. – Немедленно доставляешь мне Сигурда. И распакованным – мне эта грязь в Асгарде не нужна.

Он с отвращением взглянул на тело Брюн, которое и телом-то назвать было сложно.

– Ладушки, – согласилась Хель, почёсывая голову. – Ты мне ворона, что ли, одолжи…

Через мгновение – а может, и больше, кто знает, как отсчитывать время в зазоре между миров, – ворон уронил в ладонь Одину тяжёлую золотую трубочку, внутри и снаружи покрытую рунами.

– Он весь тут? – подозрительно спросил Один, разглядывая руны. – Ошибки никакой?

– Как можно! – фыркнула Хель и, пока бог, чего доброго, не вздумал расторгнуть сделку, с грохотом провалилась в щель между мирами.

Убедившись, что она исчезла, Один сунул золотую трубочку под плащ и крепко прижал её к телу. Очертания рун вдавились в пальцы и в голую грудь. Он читал их не глядя. Да, он получил то, что требовал.

Всё ещё пряча под плащом нагретую от его груди трубочку, он свистнул. Раз, другой, третий. Две валькирии выскользнули из ворот Асгарда.

– Тащите её, – велел он, указав на обессилевшую Брюн. – Придётся привести её в порядок, не пускать же её в Асгард в таком виде.

Третья валькирия, маленькая и пухлая, подлетела чуть позже. Сложив крылья, она почтительно кивнула Одину.

– Я здесь, ас.

– Вот что, Труди, – тепло сказал Один, приобняв её за плечо и понизив голос. Ему пришла на ум некая мысль, которую он намеревался осуществить. – Слетай-ка в Мидгард и кое-кого там прихвати, пока костлявая не опомнилась.

– Кого? – деловито поинтересовалась валькирия. Приятно трепеща от перспективы обставить мошенницу Хель, Один наклонился к её уху и шепнул имя.

– Сбондить, значит? – возбуждённо переспросила Труди. – Будет сделано, ас, без сомнений.

Хёгни очнулся от того, что ему было не так плохо, как он ожидал. По-другому сказать было нельзя. Он ещё не знал, умирает он или уже умер – он только подивился тому, что пришёл в сознание после всего, что с ним сделали. Или они не довершили свою работу? Он лежал обнажённый на широком ложе из тёплого, чуть шероховатого камня, на ощупь похожего на парусину. Единственное, что ему досаждало, это жгучая боль в груди, с левой стороны. Если он был ранен, то, по-видимому, не стоило подниматься – повязки на ране не было – но глаза он всё-таки разлепил.

Он увидел приглушённое золотистое сияние, похожее на летний закатный сумрак. Над ним стояла рослая девушка в белой полотняной рубахе без рукавов, подпоясанной простым ремнём. Отставив в сторону какой-то кувшин, девушка улыбнулась Хёгни.

– Проснулся? Ничего, бывает и хуже.

– Догадываюсь, – с трудом шевеля пересохшими губами, выговорил Хёгни. – Я ранен?

– Успокойся, – засмеялась девушка, – будь ты ранен, ты бы здесь не был. Ты убит.

Внутренне Хёгни был готов к этому, он, как и любой его соплеменник, ожидал этого и даже, случалось, видел во сне. Но всё-таки это известие вызвало у него потрясение.

– Так я в Асгарде? – изумлённо спросил он. Девушка кивнула.

– А ты кто?

– Хильда, – ответила она и протянула ему небольшой ковшик. – На, попей. Тебе нужно восстанавливать силы.

Хёгни хотел приподняться, но Хильда остановила его.

– Не надо. Тебе ни к чему пока видеть себя. Лучше я подержу тебе голову.

С помощью Хильды он отпил несколько глотков и не понял, что же это такое. По вкусу напиток походил на молоко, но обладал всеми свойствами крепкого мёда. И не только ими. Глотнув из ковша, Хёгни ощутил тепло, которое прошло сквозь всё его тело до кончиков пальцев. Боль в груди унялась; дышать стало легче. Хёгни вопросительно скосил глаза на Хильду.

– А, это? Молоко козы Хейдрунн, – пояснила Хильда, – ты здесь его будешь пить, сколько захочешь. Теперь полежи спокойно, не двигайся.

Девушка куда-то отошла. Хёгни повернул голову вправо и увидел, что она вынимает что-то из кузнечного горна. Удивительно было, что жар не шёл от горна, и вместо красного цвета он светился всё тем же смутно-золотистым. Стоя у наковальни с молотком и кузнечными клещами, Хильда что-то ковала, напевая себе под нос. Работа отняла у неё не так много времени. Сняв с наковальни что-то округлое и сверкающее серебром, Хильда подошла к лежащему Хёгни.

– Не бойся, – сказала она, – больно не будет.

Хёгни хотел обидеться, но почему-то не получилось. Серебряный предмет, на его глазах вынутый из кузнечного горна, оказался прохладным; он скользнул в рану на груди с такой лёгкостью, как будто она только его и ждала, хотя предмет этот был размером с кулак, не меньше. И сразу боль отпустила, как будто её и не было. Хильда ладонью растёрла грудь Хёгни и сказала:

– Теперь можешь сесть. Там уже ничего нет.

Хёгни приподнялся. Не в состоянии пересилить любопытство, он тут же опустил глаза. Грудь его была совершенно чистой, без единой царапины.

– Но ты же мне что-то запихнула в грудь, – обратился он к девушке. – Что это было?

– Нужно же было сделать тебе новое сердце, – невозмутимо ответила Хильда, ставя на огонь большой чугунный котёл.

– Серебряное?!

– А что, – через плечо бросила Хильда, ворошившая угли, – износа оно не знает, выковано на целую вечность.

Хёгни охватила тревога. Он подскочил и сел на своём каменном ложе.

– Но оно же не настоящее, – облизав губы, проговорил он. – А я с ним – настоящий?

Он вспомнил, из-за чего он попал сюда. Всю историю, от начала и до конца.

– Это серебряное сердце… оно может любить?

Хильда резко выпрямилась и вытерла руки о рубаху.

– Дураком ты был, дураком и останешься, – сказала она, – воскрешение ума не прибавляет. Любовь не в сердце, она в душе. А душа у тебя прежняя.

Хёгни почувствовал, что краснеет. Он знал, почему. Но стоило ли говорить это Хильде?

– У меня был друг там, в Мидгарде, – признался он. Хильда взглянула на него.

– Знаю. Ты его предал и убил собственными руками. Теперь ты хочешь попросить у него прощения.

– Я его увижу? – взволнованно воскликнул Хёгни. Возможно ли это? Неужели он здесь?

– Увидишь, – улыбнулась Хильда.

– Когда?!

– Не подскакивай как угорелый, – хмыкнула Хильда, – здесь никто никуда не торопится. У вас будет ещё целая вечность. А пока тебя нужно привести в порядок.

– А душа тогда где? – Хёгни задумался над вопросом, которым никогда раньше не задавался. – В печени?

– Ещё одно глупое поверье, – пожала плечами Хильда. – Если ты думаешь, что печень у тебя та же самая…

– Как?

Только теперь Хёгни, разглядывая себя, понял, что его смутно тревожило с того момента, как он приподнялся и опустил взгляд вниз. Это тело, полулежавшее на нагретом камне, было не вполне его. То есть оно походило на его тело: можно было узнать его крепкую грудь, длинные руки и даже родинку возле левого колена. Но кое-что изменилось, и существенно. Новый Хёгни был тоньше в поясе, ноги у него были стройнее, а кожа стала неправдоподобно белой и гладкой и как будто отливала золотом. При жизни в своём поселении Хёгни вовсе не считался дурно сложенным (пока не появился Сигурд). Но прежний его облик не шёл ни в какое сравнение с тем, что он увидел сейчас.

– Это же не я, – пробормотал он, ощупывая свои руки и ноги. Хильда снова засмеялась.

– Тебе что, не нравится?

– Нравится, – выпалил Хёгни, потом снова растерялся: – Так это моё тело или не моё?

– Твоё, конечно, только новое. Твоё старое тело сгорело в погребальном костре. Или ты не знаешь, что происходит с трупами?

– Знаю, – буркнул Хёгни. Мысль о том, что произошло с его прежней оболочкой, не доставила ему удовольствия. – Ну а душа? Где она у меня теперь?

– Везде и нигде, – ответила Хильда, помешивая в котле. – Объяснять это, наверное, не имеет смысла. Если ты ещё не понял, что твоё теперешнее тело – не то, что было у тебя раньше, то посмотри сюда.

Она подала ему круглое серебряное зеркало. Тут только Хёгни осознал, что ещё не видел своего лица. И оно было там. Его лицо. Безусловно его, но неузнаваемо красивое. Черты его приобрели чеканность узора на металле, обветренные щёки посветлели и разгладились, исчез рубец от ожога, полученного ещё в детстве. Глаза, ещё недавно серые, теперь сияли серебром, удваивая блеск полированного зеркала. У Хёгни всегда были плохие волосы, это был его главный изъян – тусклые и слабые, они рано поредели, и он смазывал их маслом и заплетал в косы, чтобы придать им сносный вид. Но у отражения в зеркале на голове лежал целый ворох светлых, как лён, кудрей, не заплетённых и спускавшихся на плечи. Хёгни невольно провёл рукой по голове. Зеркало его не обманывало. Он обратил внимание, что у отражения не было серёг в ушах. Он тронул пальцами мочки – они не были даже проколоты. Впрочем, он не особенно пожалел о серьгах – ведь они были сделаны из того злополучного золота, с которого всё и началось. Но что с ним произошло? Помолодел он или нет? Ему было двадцать шесть, когда он навсегда оставил Мидгард; тот, в зеркале, не выглядел мальчишкой – у него остались те же длинные усы, высокие скулы и твёрдый подбородок, но какая бритва сделала этот подбородок настолько гладким? Ему не могло быть меньше двадцати шести, это был зрелый воин, но в то же время казавшийся поразительно юным.

– Что вы со мной сделали? – спросил Хёгни, когда к нему вернулся дар речи.

– Ничего особенного. Сделали тебя таким, каким ты всегда хотел быть. Одним из воинов Одина.

– И я буду с ними в Вальгалле?

– Немного терпения, дружок. Тебе нужно искупаться.

С этими словами Хильда легко, как пёрышко, подхватила огромный котёл. Хёгни не успел поразиться её силе – он ужаснулся, увидев, что было в котле. Котёл до краёв был заполнен кипящим молоком, в котором бурлили и лопались пузыри. Не дав Хёгни времени для каких-либо размышлений, Хильда опрокинула на него котёл.

Хёгни, лихорадочно соображавший, как выказать мужество, очутился в дурацком положении. Никакой боли от ожога он не почувствовал; он ощутил лишь приятный жар и щекотание по всему телу, когда кипящее молоко обдало его с головы до ног. Необычайнее всего было то, что струйки молока, сбегая с него на каменное ложе, тут же испарялись, не оставляя никаких следов. Вскоре Хёгни сидел на своём месте сухой и чистый, заметно посвежевший – откуда-то вдруг нахлынула бодрость, и ему не терпелось встать и разыскать вход в Вальгаллу, разыскать Сигурда, взглянуть на него наконец, узнать, что с ним…

– Да что ты, ей-же-ей, – сердито сказала Хильда, ставя котёл на пол. – Привыкнешь, это тебе не Мидгард. Я всегда всех мою кипящим молоком, лучшее средство вернуть силы, после того как тебя убили.

Серебряным гребешком она расчесала ему спутанные волосы и усы.

– А что я надену? – Хёгни вдруг вспомнил, что на нём ничего нет. В мире богов, должно быть, носят богатые одежды, подумал он. Воображению его представился какой-то небывалый наряд, сверкающий драгоценными камнями. Хильда, похоже, прочла его мысли – он уже свыкся с тем, что она знает всё, о чём он думает.

– Твоё боевое снаряжение не будет слишком тяжёлым, – с усмешкой ответила Хильда. Она потянулась куда-то в пустоту, и в руках у неё очутилось что-то мерцающее. Девушка разложила эти предметы перед Хёгни.

Их было всего три – лёгкий плащ из неизвестной, никогда не виденной Хёгни серебристой ткани, серебристые сапожки и перевязь с мечом, всё того же лунного цвета. Хёгни не сумел скрыть замешательства.

– Это всё?

– А больше тебе и не надо, – отозвалась Хильда. Она присела на корточки и обувала его в сапоги. – Тебе что, холодно?

– Нет, – честно ответил Хёгни. Он нисколько не мёрз – в пещере Хильды (или не пещере?) было тепло, как в разгар лета. – Но там, дома, у меня была куртка из зелёного сукна и много другой одежды…

– Она тоже сгорела в твоём погребальном костре.

– Я думал, боги одеваются лучше любого из смертных.

– Встань, – сказала Хильда и закрепила на нём перевязь с мечом. Такого лёгкого меча ему ещё не приходилось носить. Плащ она застегнула ему на правом плече. – Здесь не принято нагружать себя лишним.

Хёгни подумал, как, должно быть, нелепо он выглядит в одном плаще, то и дело разъезжавшемся на правом боку, да ещё и с перевязью прямо на тело. При жизни ему случалось сбрасывать одежду во время состязаний, но ходить в таком виде постоянно? И уж конечно, он не принадлежал к числу тех одержимых, которые сражались нагими и брали вместо щита второй меч в левую руку, иначе бы он очутился здесь не в двадцать шесть лет, а намного раньше.

– Этот плащ согреет тебя лучше всей одежды Мидгарда, – заметила Хильда. – А если вывернуть его наизнанку, то станешь невидимым для живых.

Выпростав руку из плаща – тот оказался совсем коротким, не доходившим до колен – Хёгни вынул меч и принялся его рассматривать. Меч блестел, как хорошая сталь, но это не могла быть сталь – он был почти невесомый и с ребра казался тоньше волоса.

– Не вздумай пробовать пальцем, – предостерегла Хильда, – его затачивал сам Виланд.

Хёгни вложил меч назад в ножны, мягко скользнувшие по обнажённому бедру.

– А теперь что?

– А теперь иди.

– Куда?

– В Вальгаллу, конечно.

– Но я не знаю, куда идти.

– Тебе и не нужно знать. Вальгалла сама найдёт тебя.

В полном недоумении Хёгни повернулся и сделал несколько шагов. Полумрак вокруг сгустился, и вдруг он обнаружил, что он больше не в берлоге Хильды. Перед ним открывался просторный зал, размеров которого сразу было не разглядеть; золотистая полутьма заполняла его, как будто в нём были зажжены факелы – но огня нигде не светилось. Ни потолка, ни дверей видно не было. В сумраке мелькали какие-то фигуры, слышались смех, звон и пение. Кутаясь в плащ, Хёгни двинулся туда. Глаза его постепенно привыкали к слабому золотистому свету, и он вгляделся в то, что предстало перед ним.

Зал был полон воинов, молодых, красивых и сильных, похожих на отражение Хёгни в зеркале, но всё-таки разных – сидевших, стоявших и лежавших на полу, сплошь покрытом пушистыми шкурами неизвестных зверей. В стороне стоял длинный стол с двумя скамьями, но им почти никто не пользовался – пирующие утаскивали со стола блюда и ковши и располагались на полу. Крылатые валькирии бесшумно скользили между воинами, то и дело подавая им еду или питьё, до которых те не могли дотянуться, или присаживаясь рядом с ними поболтать. Все были нагие, в гриднице Одина было жарко, как у очага, и испарина сверкала на их телах. Посредине, на возвышении, похожем на барабан, плясала обнажённая валькирия с двумя мечами в руках, в сияющем шлеме, в стальных поножах; косы её развевались из-под шлема, расправленные крылья трепетали за плечами, и оба меча пели, рассекая воздух. У Хёгни перехватило дыхание. Где-то среди этого счастливого веселья был Сигурд – Сигурд, которого он не знал, как искать, не знал, что скажет ему, когда найдёт. Узнает ли он Сигурда при встрече? Да полно, может, Хильда пошутила над ним, и никакого Сигурда тут нет? Разве сюда пустят человека, убитого в собственной постели ударом в спину?

Хёгни слишком хорошо помнил, кто нанёс этот удар. Он стиснул кулаки, и глаза ему обожгли слёзы.

– Хёгни! Это ты? О боги!

Неужели ему послышалось? Он не слышал этого голоса уже больше двух лет, с тех пор, когда сам заставил его умолкнуть. Он торопливо вытер глаза краем плаща. Из глубины зала к нему шёл высокий стройный воин, бесцеремонно переступая через лежащих сотоварищей.

– Хёгни!

Это был Сигурд – такой, каким его запомнил Хёгни, невыносимо прекрасный, с улыбкой протягивавший руки к нему, Хёгни – после всего, что случилось тогда. Только вместо лохматой волчьей шкуры на его плечах лежал серебристый плащ, отброшенный за спину. Хёгни потупился.

– Ты говоришь так, как будто очень рад меня видеть.

Сигурд крепко взял его за плечи.

– А если это правда?

– Но то, что я с тобой сделал… – Хёгни не знал, куда деваться от стыда. Он совершил самое ужасное, что только может сделать воин во всех девяти мирах – и вот человек, с которым он так обошёлся, приветливо смотрит на него и пытается его обнять. Хёгни вырвался.

– Я же убил тебя, – задыхаясь, сказал он, – убил собственного названого брата, ударом в спину, вот этими руками…