- -
- 100%
- +
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.
Эта книга не является магическим пособием, сборником обрядов и заговоров. Она написана в развлекательных целях. Все обряды, указанные в книге – вымышленные.
Сила и власть моя во веки веков. Царствие мое от начала начал
Ибо я пишу книгу жизни. И не просто ее пишу – я ее хозяйка.
Та, кого боятся больше всего в жизни, потому что я Сама ТЬМА.
Пролог.
Вы думали, я живу на кладбище, среди мрачных, поросших мхом памятников и изъеденных гнилью крестов? Или я обитаю вне времени и пространства, раз нет тела, нет надобности и в крыше над головой.
Вы не правы. Я живу в каждом вашем сердце, которое предательски сжимается и бешено стучит, когда вы видите призрачную тень.
В каждой вашей голове, в которой ваш ребенок, задержавшийся на десять минут, уже разбился, сгорел, погиб в уличной драке, и вы оплакиваете его в мельчайших мучительных подробностях.
В каждой больничной палате, в каждом гоночном болиде, в каждом прыжке с тарзанки. В каждом вздохе, в каждом биении, в каждой клетке вашего тела.
Но основная моя резиденция – огромный готический замок, где-то далеко, настолько далеко, что ваше воображение даже не дерзнет представить себе это место. Это не край света, это то, что лежит за его пределами, там, где заканчиваются все географические карты и обрывается сама мысль.
Высоченная скала, чернее ночи и древнее времени, вздымается из вод, что не зовутся ни одним именем. И из самой сердцевины этой скалы, будто ее кристаллизовавшийся ужас, высится замок. Непостижимый, громоздкий, весь из стрельчатых арок и взметнувшихся шпилей, цвета пепла и окаменевшей грозы.
У его подножья ревут и воют волны. Они бьются о базальт с таким слепым, яростным грохотом, словно пытаются смять саму твердь, раздробить мироздание в пыль. Это шум конца концов и начала начал.
Но переступи порог – и ты в сердце тишины. Той самой, что была до первого звука и останется после последнего. Воздух здесь неподвижен, холоден и прозрачен, как сердцевина тысячелетнего ледника. Гул океана не долетает сюда. Его поглощают стены толщиной в вечность и покой, тяжелый, как свинец, и абсолютный, как истина.
Своды зала теряются в вышине и сумраке, который не властны рассеять яркие огни бесчисленных свечей. Они горят в канделябрах и люстрах – тысячи, десятки тысяч ровных, немигающих огоньков. Но они не греют. Они просто пылают, вечные и беспристрастные, отливая в мертвенном свете полированный камень пола и гранит колонн.
А высоко-высоко, там, где стены встречаются с невидимым потолком, раскинулись витражи. Огромные, яростные всплески цвета посреди этой всепоглощающей серости. Через них льется свет нездешнего солнца, и, преломляясь в серебре и стекле, оживает. Вот первая слеза младенца, вот жар любовного вздоха, вот хруст кости под сапогом завоевателя, а вот тихий ужас одинокой кончины. Рождение и гибель, экстаз и мука, взлет мысли и прах распада. Все виды бытия, от сияния рая до клубящегося дна адских пучин, застыли здесь в вечном, кричащем безмолвии. Они не для красоты. Они напоминание. Иллюстрация ко всему, что было, есть и будет.
И здесь, в центре этого ледяного, ослепительного, громового безмолвия, – мой трон.
Его не строили, он вырос из самой сути этого места, как черная жемчужина из песчинки, оброненной в утробу хаоса. Основа – не камень и не металл, а полчища павших. Те, что еще вчера были царями, героями, великими воинами, а сегодня их кости, причудливо и с неумолимой геометрией свились в ажурное, устремлённое ввысь кружево. Черепа, лишённые глазниц, стали капителями колонн; переплетённые ребра – изгибами подлокотников; фаланги пальцев, сложенные в вечном жесте, обрамляют спинку. Всё это сплетение покрыто тончайшей, почти невесомой кожей, натянутой так, что под ней проступает рельеф древнего узора и увенчано мягчайшим бархатом цвета запёкшейся крови, тёмно-алой, поглощающий свет свечей и оттого кажущейся бездонной.
На нем – восседаю я, сама Тьма. Наблюдающая. Не царствующая, ибо царство подразумевает желание управлять. Я же просто есть.
Моё окружение бесчисленно: Хранители мест, Жнецы. Сотни тысяч бесплотных, незримых духов, которые пронзают мир и поражают воображение настолько, что человеческий мозг не в силах вынести их безобразный облик. Они одновременно везде и нигде. Многие способны почувствовать их леденяще дыхание за спиной, едва уловимый ветерок на коже, холодок вдоль позвоночника, острое очертание в отдаленном углу, но лишь единицы способны признаться себе в этом. Потому что их появление значит только одно: ваша нить жизни мгновенно оборвется точным и резким ударом косы Жнеца.
Меня не обожествляли, ибо обо мне боялись даже думать, не то, что произносить мое имя вслух.
Мой культ был единственной универсальной религией человечества. Его не провозглашали с амвонов и не писали в священных книгах – он жил в самой плоти, в глубинном, животном знании о конечности бытия.
В Египте мне строили ладьи из кедра и наполняли их яствами, веря, что я поведу души по звёздной реке.
В Скандинавии в мою честь рубили кровавого орла, выкладывая лёгкие на щит – дар одновременно ужасный и исполненный отчаянного уважения.
В степях кочевники оставляли коня под седлом у могилы, чтобы я даровала всаднику путь в вечную охоту.
В тибетских монастырях рассекали тела усопших, отдавая плоть грифам – самый щедрый дар из того, что у вас есть, возвращение стихиям.
Вы хоронили с усопшим оружие, украшения, рабов, жен, целые армии терракотовых воинов. Вы выводили заунывные трели и танцевали траурные танцы, вы брили головы и рвали на себе одежды. Вы осыпали тело цветами, окуривали его смолами, оберегали амулетами.
Все эти дары, все эти почести были не для меня. Они были для вас. Попытка упаковать непостижимое в обёртку знакомого. Ритуал был спасательным кругом в океане ужаса, тем тщетным усилием навести хоть какой-то порядок в лице абсолютного хаоса, который я олицетворяю.
В этом был дикий, трогательный пафос. И полное непонимание.
Мне не нужна ваша ладья. Я есть океан.
Мне не нужно ваше золото. Я царица над вечным мраком, где нет ни блеска, ни тлена.
Мне не страшны ваши проклятия и не нужны ваши молитвы.
Но я наблюдала. Я видела, как в этих ритуалах рождалось нечто большее, чем страх. Уважение. Смутное, инстинктивное понимание величия момента, священнодействие. И даже не зная лика священника, вы инстинктивно склоняли головы.
И потому я допускала эти ритуалы. Позволяла вам возводить гробницы и слагать песни. Это был ваш язык, на котором вы говорили с вечностью. Жалкий, ограниченный, человеческий язык. Но в нём была… красота. Красота вашего отчаянного, упрямого желания осмыслить немыслимое. Одарить не требующее даров. Умилостивить то, что не знает гнева.
Я всегда была на границе миров. На острие лезвия между «ещё» и «уже нет». Я не служу никому, я нейтральна. Я – всесильна, ибо я могу оборвать вашу трепетную, пульсирующую, такую никчёмную и такую бесценную жизнь в любой выбранный мной миг. Я стою за вашим плечом и жду момента, когда же цена жизни будет для вас столь высока, что ее утрата станет самой большой болью.
Я наблюдаю за вашими мучениями, как вы, изнуренные болезнью, отчаянно боритесь каждый хриплый, обжигающий лёгкие глоток воздуха.
И я же поддерживаю немощного старика под локоть, бережно храня его последние вздохи и эхо тепла солнца на его морщинистой коже.
Передо мной все равны. Тиара императора и жестяная кружка нищего имеют здесь одинаковый вес. Рыдания королевы и первый крик младенца звучат в одной тональности. Прах есть прах. Тлен есть тлен
Меня нельзя подкупить – у меня нет желаний.
Меня нельзя уговорить – у меня нет ушей.
Меня нельзя разжалобить – у меня нет сердца.
Меня нельзя запугать – я и есть окончание всех страхов.
Единственная ценность для меня – ваши годы жизни.
Но вы упорно тащите фарш…
Глава 1. Хаос
Своды готического зала вспыхнули алым. Ярко-красный, почти живой свет кровавой луны ворвался сквозь многоцветные витражи, слился воедино с холодным, немигающим сиянием сотен тысяч восковых свечей – и застыл.
Воздух леденящий и прозрачный, налился густым багряным цветом, насыщенным до предела. Его наполнил несметный, многоголосый ропот не звуков, голосов: шёпот угасающих звёзд, тяжкий вздох далёких океанов, скрип корабельных мачт в забытых бурях, последний выдох, первый крик, молитва на непонятном языке, детский смех, затерявшийся во времени. Этот разнородный, гудящий хор нарастал, поднимаясь к самым сводам, и там, в вышине, сливался в единый, немыслимый вздох, приветствие, признание.
И в этот миг, в самой сердцевине этого рождённого из мрака багрового сияния и звучащего безмолвия, явила себя Сама Тьма.
Она предстала, как предстаёт изначальная истина – внезапно, как будто была всегда, а вы просто не замечали. Облечённая не в одеяние, а в саму ткань ночи, в которую были вплетены мириады угасающих и рождающихся вселенных. Её шлейф – чёрный, мерцающий бесчисленными точками-мирами бесконечностью, простирался за стены зала, за пределы мысли, растворяясь в самой основе мироздания. Она была центром, вокруг которого кристаллизовался этот кроваво-звучащий мир. И всё – свет, эхо, само пространство – склонилось перед этим явлением.
Восседая на своем троне, она слушала Хранителей мест. Ни внимания, ни раздражения, ни удивления, ни гнева – ее безликий профиль не отражал абсолютно ничего. Просто принятие фактов, а факты были неожиданными.
– «На Химкинском – беда», – пожаловался Хранитель места, представший в образе измотанного шута. Его высокие сапоги, топавшие мрамор царских палат, были покрыты грязным слоем пыли, с налипшими окурками и фантиками. Шутовской колпак съехал набок, подчеркивая поистине древнее и изможденное лицо, в морщинах которого могли утонуть целые династии.
– «Что не перекресток – то бутылка водки, разорванные пачки сигарет. Я уже в этом хаосе вязну. Зато хоряники кладбищенские на работу как на праздник бегут. Объявление о наборе хороняк никто не дает, а очередь аж за забором стоит. Все хотят к нам устроиться. Только не работают, су*** дети. Носятся по кладбищу, водку подбирают, да за памятниками попивают. Смотритель уж с ними замаялся, а я ничем помочь не могу», – продолжал он.
–«Э, водка – это полбеды. Ее хоть работяги растаскивают. Мне, намедни, восемь килограмм свиной печени и бутыль крови приперли. Зачем? Псы со всех окрестных помоек на запах тухлятины сбежались. Меж собой передрались, еще полкладбища изгадили. Смотрителя и хороняк в сторожку загнали. Пришлось главному службу по отлову животных вызывать, иначе выйти не могли», – выдал Хранитель места Алабушского кладбища в виде средневекового рыцаря, чьи латы когда-то звенели на турнирах, теперь глухо побрякивали, покрытые пятнами вонючей свиной крови. А к клинку, не знавшему поражения, прилип кусок тухлого мяса, как насмешливая пародия на былую славу.
–«Бетонным двухметровым забором периметр кладбища обнесли. Камеры чуть ли не на каждом фонаре повесили. Хороняки без устали шастают, постоянно за порядком блюдят. Ворота на ночь запираем на амбарный замок. И? Лезут, эти чертовы магуны и через забор, и дыры, что кроты прорывают, будто им тут медом намазано. Синюшных куриных голов накидали с шелухой семечек вперемешку, да тухлую рыбину подсунули – мол, это вам на откуп. Откуп! Где ж вы такой откуп видали! Раньше монеты золотые приносили, а теперь помойки разгребают и нам несут, гордо откупом зовя»,– зло проговорил Хранитель места Кунцевского кладбища, посиневшими губами, нервно дергая ирокезом и стряхивая с бледно-розовой сморщенной кожи лап прилипшую семечку.
«Эээ, – проговорил Хранитель места Города-на-болоте, в виде сгорбленного старика, в телогрейке, с длинной окладистой бородой и торчащим из кармана сухарем,– у вас заборы, камеры и то все захламили. А у нас? Два метра забора, три метра пустоты. Ни калитки, ни ворот. Город нищий, а работников не найти. Хороняк – пара забулдыг и то, морок на них повесил, чтобы не убежали. По кладбищу ни днем, ни ночью не пройти, народу больше, чем на центральной улице Ленина. А уж откупов выбор – больше чем в Пятерочке: и водка, самая паленая, и печень куриная, и фарш соевый. Надысь двух девок напугал, тринадцать лет им, а поперлись учителя физкультуры привораживать. Знаете, что в дар, как они его называют, принесли? Хлеба, два полных пакета. И свежайшие булки, и заплесневелые корки, и засохшие буханки. Что у них за батон в голове? Кто им это советует?»
Тьма продолжала беспристрастно слушать жалобы Хранителей мест. Ни одна морщинка задумчивости, обеспокоенности или удивления не коснулась ее невозмутимого каменного лица.
Корки, фарш, паленая водка – это плата? Оскорбление? Увы, симптом. Симптом деградации общества. Когда алчное желание денег, тоска без сильного мужского плеча Васи, едкая разъедающая ненависть к соседу затмевает разум настолько, что страх нищеты, одиночества, зависти становится выше страха смерти, страха наказания за последствия своих необдуманных обрядов. Когда люди становятся жадны в своих желаниях, но мелочны в своих стараниях и заменяют подношение на подачку, требуя при этом особого эксклюзивного отношения к себе, свято веря, что у них есть на это право.
Тьма незримо повела холодной величественной рукой, невесомым и властным движением, словно хотела разгладить складки на одеянии вечности. Полотно пространства не просто рассеялось, оно истончилось, свернулось в прозрачный свиток и открыло зияющий проем. И в черной пустоте этого проема, в самом центре готического зала, зажглось, не свет – виде́ние. Объемная, живая, дышащая картина, сотканная из теней и отсветов. Она не висела в воздухе, она прорастала из самой сути реальности, вбирая в себя мерцание свечей и лед лунного света с витражей, становясь плотнее и осязаемее, чем камни под ногами.
Хранители мест, позабыв о жалобах, замерли, внимательно всматривались в представшую перед их взором миниатюру. Они смотрели не на изображение, они смотрели сквозь портал прямо в бурлящее, жалкое, невероятное сердце мира живых.
Сотни людей прильнули к синим экранам. Мониторы компьютеров, матовые поверхности и ноутбуков, холодные стекла экранов и планшетов – все они отражали одно и то же: раздел под грозным названием «Кладбище» на форуме черной магии.
Здесь, в цифровом сумраке стирались границы. Рядом с юной девчушкой, чьи щеки еще сохранили невинный румянец школьной перемены, сидела убеленная сединами старуха, чьи морщины могли служить картой всех ее неудач. Домохозяйка с потухшими глазами, уставшая от бесконечного быта и измотанная бесконечными истериками тревожного ребенка мать, беззвучно шевеля губами, читали один и тот же заговор. Успешный бизнесмен в дорогом халате, только что закрывший миллионную сделку машинально листал ту же ветку, что и потерянный работяга, чьи руки, покрытые жесткими мозолями, неуклюже тыкали кнопки дешевого телефона.
Этот разнородный, разновозрастной состав объединяло лишь одно: неистовая жажда. Жажда чуда, жажда денег, жажда любви, жажда власти, жажда изменить свою ненавистную жизнь одним щелчком пальцев.
И первым постом в этом разделе шли не правила, в которых бы опытные магуны в 100500 поколении, посоветовали желторотым новичкам, если уж они стройным косяком, как рыба на нерест, прут в магию, то им нужно хотя бы научиться уважительно относиться к столь сакральному месту, а поражающие воображение заговоры.
Первым красовался «проверенный поколениями опытных магунов, передававшийся от бабки к дедке, от жучки к внучке страшной Тамбовской ведьмы Иванессы» обряд под грозным названием «Подчини себе врага» (а можно и друга).
Действо было до безобразия простым, но не менее ужасающим.
«Коль человечинку в рабину удумал обратить, то вещицу его умудрись достать, покрасть, аль выпросить. На полнехонькой луне, как стрелки часов воедино сойдутся и острием своим циферу двенадцать закроют, вещицу ту хватай и под вой собак на погост дорожину меряй. Коль собаки не взвоют, то до следующей луны, кругль имеющей, отложи. Коль воют и делу быть, то на погосте осторожно ступающи, могилину от правого куста пятую слева взыщи. На нее вещицу ту положи и громко 13 раз скажи, пока язык молотить не устанет слова сии заговорные, силу знающие: «Как ты мертвец мыслей не имеешь, так и рабина божий (тут имя скажи) головою пуст.
Как ты молчишь, так и рабина божий (тут имя скажи) против моей воли слова не скажет.
О чем бы я не попросила, ни в чем мне не откажет. Как гром грянет, так он на век моим рабом станет.
Как землица сия на его спину падет, так он указ мой выполнять пойдет».
Горстину землицы хватай да беги до избины человечинки. Поджидай его под забором. Коль мимо пройдет, кинь землицы этой ему в спинину. Навеки твоим рабом будет. Все исполнит, ни о чем не попросишь».
Под постом развернулась целая ветка уточняющих вопросов:
– А на полную луну делать?
– А на Васю можно?
– А вещи нет, на фото можно?
– А блюдечко какое брать?
– Повышения хочу, на начальника можно?
– А если в цветочный горшок землю насыпать?
– А можно свою шариковую ручку закопать? Она у меня на столе лежала, он ее видел. Это же за контакт считается?
– А откупом, откупом что нести?
Вторым был еще более обсуждаемый обряд: «Приворот «Вместе до гроба».
«Коль с любимым прожить хочешь веки вечные, одним телом, одним делом до самой гробовой доски, то приворот крепкий твори. Ленту длинную бери, локтей десять. Коль благостной жизни нужно,то белую хватай. Коль страсти и любви пламенной хоца, то красную готовь. Коль зажитка верного надобно, то желтую тяни. Коль крепкой связи, чтоб ни одна паскуда не отделала, то черную выбери.
Как луна серпом своим рогатым, неба звездную гладь поткнет, то на погост путь знай. Могилу супружников ищи. Как полночь грянет, ни секундой позже, лентой этой, кресты их крепи, по солнцу ход творя. Туго-туго мотай, крепко-крепко привязывай и тараторь не замолкая:
«Души мертвых восстаньте, в помощь мне (имя свое тут скажи) встаньте.
Силу свою покажите ко мне рабину божьего (имя его скажи) навеки привяжите, тоску смертную в него посадите.
Пусть давит рабину божьего (имя его скажи) тоска как гробовая доска.
Света белого он без меня не взвидет, каждый миг без меня возненавидит.
Похоть яростную в рабину божьего (имя его скажи) вдохните, пылание страсти в нем ко мне разожгите.
Чтобы он меня любил, чтобы он по мне страдал, чтобы жизни без меня не представлял.
Как вы лентой связаны и вас друг от друга не отнять, так и нам отныне вместе жить-поживать.
Да покуда вам в гробу гнить, до тех пор не татю, ни року нас не разлучить».
Землицы с могилы бери, да в еду ему сыпь по грамулечки. Да в постель вашу супружескую сыпь. И никакому охальнику вас не разлучить по самой смерти».
Сопли и слюни полетели со всех сторон:
– А кто делал?
– Делал кто?
– Подскажите, обряд рабочий?
– Ленту какого цвета брать?
– Сколько раз читать?
– А в какую сторону мотать по часовой стрелке или против?
– А это обязательно семейная пара должна быть? Отец с сыном подойдет?
– Нашла могилу, две бабки захоронены, ее можно использовать?
– Откуп куда нести?
– А нужно каждый день на эти могилы ходить? И помин носить?
– А свечи куда ставить?
Когда вопросов стало больше, чем чешуек на рыбе, которую прикапывали под старой облезлой кладбищенской осиной в обряде на деньги, то пользователь с гордым ником «Ночь Сатаны» решила снизойти до начинающих магунов и язвительно заметила: «Конечно, это проверенный обряд. Не работающие здесь не выкладывают. Делала его для клиентки. У них была очень запущенная ситуация. По диагностике выходило, что одна малолетняя стерва взялась привораживать ее любимого мужа. Я тут же приворот этой пигалицы, сняла, порчу ей подарком отправила, мужа и клиентку «почистила» и в довершение сделала этот красивый действенный обряд на вечный и крепкий союз. Но новичкам, там делать нечего. Это – для потомственных, опытных практиков, которые могут отличить блюдце от свечки и по хрусту кладбищенской ограды понимают толковый ли обряд. Но если вам надо, то хотя бы правила работы на кладбище почитайте для начала».
– «Где? Где?» – замигали маячки вопросов.
Хранители мест затаили дыхание. Неужели, кто-то действительно знающий, даст разумный совет и табун полоумных магунов прекратит свои скачки, по могилам, роняя бутылки с водкой то тут, то там. Или хотя бы будет делать это, уважая место Силы и чтя его традиции.
– «Я поделюсь с вами тайными знаниями», – многозначительно начала потомственная ведьма в сто пятом поколении с важным ником «Ирина Иванова» раздел, затерявшийся в самом конце форума под названием: «Правила работы на погосте».
«Итак, – продолжила она, – кладбище – это место, где есть захоронения. Мы туда ходим 2 раза в год: на уборку перед Радоницей и несем помин на саму Радоницу. Когда убираетесь важно мусор собрать и бросить как можно дальше от могилы родственника. Если попадет на чье-то захоронение, да и черт бы с ним. У этого покойника тоже есть родственники – уберут. Нет, так и поделом ему, пусть в грязи лежит.
На Радоницу несем как можно больше пластика: цветов, венков, стаканов, тарелок одноразовых. Чем у них изобильнее, тем больше и у вас на столе будет. Конфет в бумажках клади не жалея: пусть вороны передохнут, пытаясь их сожрать. Пакетов целлофановых побольше оставь. Чтоб у них там, все как у вас было, чтоб свет белый не забывали, да в гробу от вашего бесчинства переворачивались.
Это советы для людей. Как дань традиции соблюдать.
А колдунам и ведьмам – другие советы. Это место работы твоей, храм твой и дом. Обустрой его как полагается. Все, что нужно для обрядов снеси, да меж могил попрячь. Воров не бойся, какие воры, если ты хозяину кладбища приказ сторожить дала».
Хранители мест переглянусь.
– «Это она, видать, про смотрителя кладбища речь ведет. Кому ж еще она приказ может дать?– догадался Хранитель места Пыхтинского кладбища в облике монаха в тяжелой ниспадающей рясе. – Вон и про водку дальше пишет. Много раз видал, как на Пыхтинском кладбище смотритель и хороняки выпивают. А что поделать, работа у них тяжелая. Землю копать и хоронить – не самое приятное дело, водка, видать, притупляет скорбь и боль от потери».
А величественная интернет-магуниха продолжала: «Когда по делу идешь, водки побольше возьми. Бутылку, а то и две чекушки. А если серьезно колдовать настроен, то и фарша набери».
– «А фарш зачем?» – удивился Хранитель места Новодевичьего кладбища, милый ангел с белыми переливающимися крыльями и кудрявыми локонами.
– «Эх, ничего вы не понимаете», – ответил Хранитель места Новогражданского кладбища, оскалившийся усатый котяра в поношенном сюртуке и высоченной шляпе, на которой, как бляха сиял отполированный вороний череп, – не все хоронякам водку хлестать, закусить тоже чем-то надо. А так глядишь котлеток пожарят, купат навертят. И сыты, и пьяны, и миром довольны».
Ирина Иванова без устали печатала: «Где открыто, там и входи. Если ночью идешь, а ворота заперты, не стесняйся, лезь через них.
Хозяев не привечай, спины не сгибай, пусть знают, что ты тут главный. Никогда! с позиции просителя не говори. А то разбалуешь их, потом ни один обряд делать не будут, только откупы просить. Поэтому сразу им на их место укажи: вещи твои оставленные сторожить, порчи наводить, привороты лепить, денег тебе отсыпать по первому требованию.
Не представляйся, цель прихода не говори. Что они за духи такие, если сами мысли прочитать не смогут.
Защит от мертвецов и бесов погостных побольше поставь. Серебра цепочку с кулоном на шею повесь. А лучше кольчугу серебряную закажи, тогда точно ни одна нечисть, да нежить не прицепится.
Водку с фаршем откупом на землю швырни, да громко презрительно скажи:
«Эй вы, мертвецы, да бесы погостные ко мне немедленно явитесь, да мне в ноги поклонитесь. Я пришел, вам дар принес, а вы мне за это мне обряд сотворите. Как повелеваю, так дело и поверните».
Как на кладбище идешь, то украшения сними, денег с собой не бери. Духи они такие, прошаренные – могут и из карманов ценное что спереть, а то и золотые сережки снять.
Когда уходишь, зло скажи: «Что вам велел, немедленно исполнить». Чем злее скажешь, тем быстрее исполнять побегут.
Чтобы ничего не зацепить, чтобы никакой мертвяк не привязался – надежно оденься. Сапоги кирзовые или берцы, а лучше рыбацкие болотники, чтоб и колени закрыть, вдруг запнешься и упадешь. Защитный костюм, перчатки толстые, прорезиненные, дождевик хороший – чтобы ни одна капля воды на тебя не попала, ни одна пылинка кожи не коснулась, ни один камушек в обувь не закатился.