Белые палаты, чёрная кровь. Посвящается моему двоюродному брату Феденьке

Первые звоночки

Май в тот год выдался ранним и сухим. Уже в первых числах на бульварах распустилась сирень, и Москва на неделю утонула в лиловом дыму. Олимпийские стройки шли полным ходом: на Ленинском проспекте достраивали гостиницу «Спорт», по Садовому кольцу вешали гирлянды флагов, а по радио каждые полчаса передавали «Олимпийский вальс» Пахмутовой. Весна обещала лето, полное света, побед и всеобщего счастья.

Фёдор почти забыл про фурункул. Локоть зажил, остался только розовый рубчик, похожий на маленькую звезду. Мать перестала его обрабатывать, отец перестал спрашивать. Жизнь вернулась в привычную колею: школа, двор, марки, изредка — матчи по телевизору. Но что-то изменилось. Фёдор сам не мог понять, что именно. Просто после Пасхи, которую в тот год отмечали в середине апреля, он стал быстро уставать.

Сначала он списывал на весенний авитаминоз. В классе все жаловались на сонливость, даже отличница Света Ковалёва клевала носом на литературе. Фёдор думал: ну, пересидит, перебегает, поможет. Но день шёл за днём, а сил не прибавлялось. На физкультуре он пробежал стометровку за семнадцать секунд — на три хуже обычного. Учитель Мирон Саныч, бывший фронтовик с нашивками за ранения, подозрительно посмотрел на него.

— Лопатин, ты курить начал?

— Никак нет, Мирон Саныч.

— А чего тогда пыхтишь, как паровоз? Ступай, отдышись.

Фёдор отошёл к стенке, сел на скамейку. Сердце колотилось так, будто он только что сдавал нормативы ГТО на золотой значок, хотя сделал всего полкруга. Перед глазами поплыли жёлтые круги. Он опустил голову между колен, как учила мать, когда у него в детстве случался обморок после прививки. Круги рассеялись, но слабость осталась.

«Ничего, — подумал он. — Просто перегрелся».

В мае в классе писали годовые контрольные. Фёдор всегда был твёрдым хорошистом — четвёрки по русскому и математике, тройки по немецкому, пятёрки по физкультуре и пению. Но теперь он с ужасом смотрел на диктант, где буквы плыли перед глазами. Он написал «прекрастный» вместо «прекрасный», пропустил запятые в причастном обороте и дважды перечитал условие задачи, прежде чем понял, что от него хотят. Татьяна Аркадьевна, проверяя работы, подняла бровь:

— Лопатин, ты где был на уроках? У тебя почерк стал как у первоклассника.

— Устал, Татьяна Аркадьевна.

— Устал он, видите ли. В вашем возрасте уставать некогда. Бегом на улицу, на свежий воздух!

Но свежий воздух не помогал. Фёдор выходил во двор, садился на лавочку у подъезда и смотрел, как другие играют. Вовка Чистяков звал его в футбол, но Фёдор отмахивался — нет настроения. Он даже не брал с собой марки, просто сидел и смотрел на одуванчики, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте. Иногда к нему подходил Пашка Клюев, хлопал по плечу: «Ты чего скис?», и Фёдор отвечал: «Не знаю».

Однажды в начале мая Клавдия стирала его футболки и заметила, что они стали слишком свободными. Заглянула в табель успеваемости — оценки съехали, две тройки за четверть. Она хотела было отчитать сына, но посмотрела на него, когда он сидел за столом и вяло ковырял ложкой кашу, и что-то ёкнуло у неё внутри. Щёки у Фёдора были бледные, не по-весеннему бледные, с голубоватыми прожилками у висков. А под глазами — тени, будто он не спал неделю.

— Федя, ты себя хорошо чувствуешь? — спросила она, трогая его лоб.

— Нормально, мам.

— Температуры нет?

— Не знаю. Наверное, нет.

Клавдия приложила губы к его лбу. Губы ощутили сухое, чуть горячее тепло. Не температура, но и не норма. Тридцать семь, может, тридцать семь и два. «Авитаминоз, — убеждала она себя. — Надо давать ему поливитамины, „Ундевит“. И рыбий жир. И побольше гулять».

Она пошла в аптеку, купила баночку жёлтых драже «Ревит» и заставила Фёдора глотать по две штуки после завтрака. Фёдор глотал, не споря, но легче не становилось.

Следующую неделю Клавдия внимательно наблюдала за сыном. Утром он просыпался с трудом, будто его вытаскивали из глубокого колодца. В школе он начал проситься выходить из класса — якобы в туалет, но на самом деле просто стоял у окна в коридоре, отдыхая от необходимости сидеть прямо и слушать. После уроков шёл домой медленным шагом, не забегая во двор. Дома садился за уроки и засыпал над тетрадкой через полчаса.

— Женя, — сказала она мужу вечером, когда Фёдор уже лёг спать. — С Федей что-то не так.

— Опять ты со своей мнительностью, — Евгений Петрович сидел перед телевизором, смотрел «Время», где показывали учения «Запад-79». — Переутомился, конец года. Я в его возрасте тоже еле ноги таскал.

— Он бледный, Женя. У него синяки на ногах.

— А ты не смотрела, как он на велике гоняет? Упал, ударился. У мальчишек всегда синяки.

— Он давно не гоняет. Он вообще из дома не выходит.

Отец вздохнул, выключил телевизор, повернулся к жене. В тусклом свете торшера его лицо казалось усталым, морщинистым.

— Клава, послушай меня. Мальчик растёт, у него гормональная перестройка, весной все дети вялые. Не надо паники. Пусть больше спит, меньше сидит за уроками. Лето на носу, съездим на дачу — как рукой снимет.

— А если нет?

— Если нет — сходим к врачу. Но не сейчас. Дай ему отдохнуть.

Клавдия хотела возразить, но промолчала. Она знала, что в спорах с мужем, когда он говорил спокойным, рассудительным голосом инженера, она всегда проигрывала. Он был логичен. Она — эмоциональна. Весной все дети вялые. Авитаминоз. Гормональная перестройка. Слова как гвозди, которые забивают её тревогу.

Но тревога не умирала.

На следующее утро Клавдия помогала Фёдору надеть брюки и увидела его ноги. От коленей до щиколоток — мелкие, частые синяки. Не большие, как после удара, а крошечные, похожие на красновато-фиолетовые точки, которые не были похожи на обычные гематомы. Она знала медицинское название — петехии. Так выглядят кровоизлияния в кожу при нарушении свёртываемости крови.

— Федя, ты ударялся обо что-то? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не помню, — ответил он равнодушно. — Наверное, на физкультуре.

— На физкультуре ты не занимаешься, ты сидишь на скамейке.

Фёдор пожал плечами. Он действительно не помнил, откуда взялись синяки. Они появлялись сами собой, как грибы после дождя. Но он уже привык не обращать на них внимания — их было много, и они почти не болели.

Клавдия заставила его раздеться до трусов. Осмотрела всё тело: несколько мелких синяков на груди, один на животе, россыпь на ягодицах. Десны — бледные, но не кровоточат. Лимфоузлы на шее — не увеличены. Печень — не прощупывается. Она провела беглое медсестринское обследование и ничего смертельного не нашла. Но грызущий страх не уходил.

В поликлинике, куда она пошла в свой обеденный перерыв, она заглянула к педиатру — молодой врач Светлана Алексеевна, недавно из интернатуры, с косичками и розовыми щеками.

— Свет, посоветуй, — Клавдия присела на край стула. — У сына синяки по всему телу, вялость, субфебрильная температура, гемоглобин в прошлом году был сто двадцать, сейчас, наверное, упал. Не наводит на мысли?

Светлана Алексеевна подняла глаза от карты. Взгляд у неё был внимательный, но ещё не научившийся скрывать испуг при серьёзных подозрениях.

— Анализ крови делали? — спросила она.

— Нет. Он боится иголок.

— Клава, ты медсестра. Ты знаешь, что при такой картине анализ — первое дело. Приходите завтра утром, я выпишу направление. И не тяни.

Клавдия кивнула. Выйдя из кабинета, она прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове пронеслось: «Субфебрильная температура, петехии, утомляемость, бледность…» Она перебирала в уме возможные диагнозы. Тромбоцитопеническая пурпура? Гемолитическая анемия? Инфекционный мононуклеоз? И самое страшное, что она боялась произнести даже мысленно, — лейкоз.

«Глупости, — одёрнула она себя. — Лейкоз — это редкость. У нас в районе за десять лет ни одного случая. А у Феди просто авитаминоз и глисты. Надо сдать кал на яйца глист».

Но на следующий день она всё равно повезла Фёдора на анализ крови.

В процедурном кабинете Фёдор сидел на высоком стуле, вытянув палец. Лаборант, молодая девушка с короткой стрижкой, протёрла безымянный палец спиртом, взяла скарификатор. Острый металлический язычок уколол палец. Фёдор даже не дёрнулся.

— Молодец, — сказала лаборант. — Не больно?

— Нормально, — ответил Фёдор. Он смотрел, как капли крови наполняют стеклянный капилляр, и думал, что кровь у него какая-то бледная, водянистая, не ярко-алая, как обычно, а розовая. Как клубничный сироп, разбавленный водой.

Результат обещали через два часа. Клавдия отвела Фёдора домой, сказала, что ей нужно «на работу по срочному делу», и побежала в поликлинику. Светлана Алексеевна читала анализ, и лицо её менялось. Румянец сошёл, оставив бледность. Она перечитала цифры, потом ещё раз, будто надеялась, что ошиблась.

— Что там? — спросила Клавдия, хотя уже знала ответ по лицу врача.

— Гемоглобин — 68, — тихо сказала Светлана Алексеевна. — Лейкоциты — 112 тысяч. Тромбоциты — 15 тысяч. Клава… это очень плохо.

Мир раскололся надвое. До этой секунды и после. Клавдия стояла посреди кабинета и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Не в прямом смысле — ноги оставались на месте, но внутри, в груди, в животе, во всём теле разом наступила пустота, как будто кто-то выключил свет в огромном зале.

— Это лейкоз? — спросила она чужим голосом.

— Не знаю. Нужна стернальная пункция. И срочная госпитализация. Клава, я сейчас позвоню в Морозовскую. Ты сама знаешь, туда направляют с подозрением на онкогематологию.

— Звони, — сказала Клавдия и села на стул, потому что ноги больше не держали.

Светлана Алексеевна вышла в регистратуру, звонить по городскому телефону. Клавдия осталась одна. Она смотрела на бланк анализа, лежащий на столе, на цифры, выведенные фиолетовой шариковой ручкой. Гемоглобин 68. Лейкоциты 112 тысяч. В норме — до 9 тысяч. В её голове билась одна мысль: «Фурункул. Это из-за фурункула. Я занесла инфекцию, и она дала осложнение на кровь». Она знала, что лейкоз не лечится антибиотиками, но тогда, в тот момент, логика не работала. Работала только вина.

Она вышла из поликлиники на улицу. Майское солнце било в глаза, отражалось от стекол троллейбусов, от блестящих бочков с квасом. Мимо шли люди с цветами, с сумками, с детьми. Жизнь продолжалась, как ни в чём не бывало. Только для Клавдии Лопатиной жизнь остановилась. Она дошла до скамейки у подъезда, села и закурила. Она не курила уже три года, но сейчас достала из кармана пачку «Явы», которую нашла на тумбочке мужа, и затянулась. Горько, до кашля, до слёз.

«Как я скажу Жене? — думала она. — Как скажу Феде?»

Фёдор в это время сидел дома, листал альбом с марками. Он ждал мать с результатами анализов, но без особого беспокойства. Он вообще перестал беспокоиться в последнее время — сил не хватало даже на страх. Сидя на диване, он подтянул колени к подбородку и увидел, что на голени появился новый синяк — фиолетовый, размером с пятак. Он надавил на него пальцем — не больно. Провёл ногтем — кожа тут же покраснела, но через секунду вернулась в бледное, почти прозрачное состояние.

— Мама придёт — скажу, — пробормотал он и закрыл альбом.

Но когда мать вернулась, он не сказал. Потому что мать была не одна — с ней пришла Светлана Алексеевна из поликлиники, и за их спинами маячила женщина в белом халате с портфелем «скорой помощи». У «скорой» были красные полосы на бортах, и водитель не заглушил мотор — он урчал внизу, под окнами.

— Федя, — сказала Клавдия, опускаясь перед ним на корточки. — Мы поедем в больницу. Хорошую, детскую. Там тебе помогут.

— Зачем? — спросил Фёдор, хотя в его голосе не было испуга, только усталое любопытство.

— Нужно обследоваться. Просто обследоваться.

Фёдор посмотрел на неё, потом на врача, потом на женщину с портфелем. Он вдруг понял, что мать врёт. Не потому, что хотела обмануть, а потому, что боялась правды. И эта ложь была страшнее любой правды.

— Мам, у меня что-то серьёзное? — спросил он.

Клавдия не ответила. Она обняла его, прижала к себе, и вся её уставшая, напряжённая, полная запретных мыслей фигура задрожала в беззвучных рыданиях. Фёдор лежал у неё на груди и чувствовал, как колотится её сердце — часто, как у испуганной птицы. Он вспомнил, как в детстве они читали с ней сказку про мальчика, которого унесла Снежная Королева, и мать сказала тогда: «Если с тобой что-то случится, моё сердце разобьётся». Сейчас ему казалось, что это сердце бьётся о рёбра в последний раз.

— Поехали, — сказал он и встал с дивана. — Я готов.

Он взял с собой портфель, хотя врач сказала, что в больнице всё дадут. Из портфеля торчал угол альбома с марками. Фёдор сунул его поглубже, застегнул пряжку и посмотрел на отца. Евгений Петрович стоял в дверях, бледный, с серым лицом, и молчал. Он ничего не сказал — ни «не волнуйся», ни «всё будет хорошо». Только кивнул, как кивают на похоронах, когда не могут подобрать слов.

Скорая везла Фёдора по Садовому кольцу. Сирена молчала — не экстренный случай. Фёдор сидел на откидном сиденье, рядом мать, напротив фельдшер с картой в руках. За окном проплывали знакомые дома, магазины, кинотеатр «Ударник» с афишей фильма «Осенний марафон». Мимо проехали площадь Гагарина, памятник первому космонавту, взлетающему в бронзовом рывке. Фёдор подумал: «Я тоже хотел быть космонавтом. Теперь, наверное, не получится». Но эта мысль пронеслась и ушла, не задев, как пуля, которая уже потратила всю свою силу.

Клавдия смотрела в окно и не видела ничего, кроме отражения сына в стекле. Она перебирала в уме последние недели: вот Фёдор сидит на лавочке, вот он не доел суп, вот он говорит «не хочу играть», вот синяки, вот анализ, вот слово, которое она не может произнести даже про себя.

«Лейкоз. У моего сына лейкоз».

Она не знала, что через час в приёмном покое Морозовской детской больницы профессор Кисляк назовёт этот диагноз вслух. Что мир рухнет окончательно. Что следующие полгода станут адом, которого она не пожелает даже врагу. Что вина за фурункул въестся в её душу, как ржавчина, и не выведется никогда — даже когда врачи скажут, что фурункул был не при чём.

Скорая свернула на 4-ю Добрынинскую улицу. Впереди показались белые корпуса Морозовской больницы — старые, с высокими окнами, облицованные кафелем, похожим на больничный. Фёдор посмотрел на них и подумал: «Красивые». Это была последняя детская мысль в его жизни, которая ещё не знала, что такое игла в позвоночник, кровь из носа, которую не остановить, и мамины глаза, красные от бессонницы.

Они заехали в ворота. Начиналось лето 1979 года — самое долгое лето в истории одной маленькой семьи с Садового кольца.

Страшное слово

Приёмный покой Морозовской детской больницы пах хлоркой и страхом. Этот запах невозможно спутать ни с каким другим — он въедается в стены, в халаты, в кожу, в память. Фёдор, переступив порог, на секунду зажмурился. Ему показалось, что воздух здесь гуще, чем на улице, тяжелее, словно вместо кислорода здесь что-то серое, липкое, забивающее лёгкие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.