Дом на синичке. Исповедь сапожника

– Крепчаешь. И слава Богу. Мягких тут сожрут.

Но настоящим спасением стала война. Не та, что отняла у них дом, а прежняя, Великая Империалистическая. Она еще бушевала где-то на западе, пожирая людей. И ей все еще нужны были солдаты. Егору было шестнадцать, но он был высоким. Он пришел на пункт записи в добровольцы, соврав про свой возраст. Его осмотрел усталый фельдшер, посмотрел на его горящие решимостью глаза, на крепкие, уже рабочие руки.

– Конюхом в обоз определят, – буркнул он. – Или в пехоту. Хочешь?

– Хочу служить, – хрипло ответил Егор. Война казалась ему выходом. Четким, мужским делом. Местом, где можно получить профессию, еду, шинель. Местом, где его прошлое – сын служанки из красного деревянного дома – не будет иметь никакого значения.

Он попал в кавалерийский запасной полк, стоявший под Тулой. Мир Егора сузился до казармы, плаца, конюшни и запаха – стойкой гремучей смеси пота, кожи, конского навоза и махорки. Его определили в конюхи. Работа была каторжной: чистить, поить, кормить два десятка нервных, норовистых лошадей. Он боялся их сначала – этих громадных, горячих, сильных животных с умными и подозрительными глазами. Но страх быстро сменился уважением, а потом и любовью. Он научился понимать их с полувзгляда, находить общий язык ласковым ворчанием и твердой рукой. Лошади, чувствуя его спокойную уверенность, отвечали ему доверием.

Именно в конюшне он встретил старого солдата, дядьку Степана, бывшего унтера, оставшегося в полку из-за ранения в ногу. Степан был сапожником от Бога. В свободное время он чинил сапоги и сбрую для всего эскадрона. Его уголок в конце конюшни был святилищем: запах дегтя, юфти, густой черной смолы для подметок. Егор завороженно наблюдал, как кривые, мозолистые пальцы Степана ловко орудуют шилом, дратвой, деревянной колодкой. Как из рваной, безобразной дыры рождается аккуратная, крепкая заплатка. Как мертвая, потрескавшаяся кожа снова становится упругой и блестящей под слоем ваксы.

– Что уставился, орленок? – хрипел Степан, не глядя на него.

– Учусь, дядя Степан.

– А зачем тебе? Коням хвосты крутить – твое дело.

– Конь без подковы – калека. А кавалерист без сапога – пехотинец, – выпалил Егор, повторяя услышанную в полку поговорку.

Степан прищурился, оценивающе посмотрел на парня.

– Ловко сказал. Ладно. Подь сюда. Держи.

Он вручил Егору старый, искореженный сапог и тупой нож.

– Верх от подошвы отдели. Аккуратно. Чтоб кожу не испортить.

Это был его первый урок. Пальцы немели, нож скользил, Егор трижды порезался. Но к концу дня он справился. Степан молча кивнул. Так началось его ученичество. После конюшенной работы он часами сидел в углу с дядькой Степаном, впитывая премудрость ремесла. Как различать кожу. Как готовить дратву. Как ставить заплатку, чтобы она не натирала. Как прибить набойку так, чтобы она не отлетела после первого же перехода. Ремесло было тяжелым, грубым, но в нем была своя, строгая логика и честность. Ты либо сделал хорошо, и сапог служит, либо сделал плохо, и все сразу видно. Эта честность успокаивала душу, израненную предательством и хаосом внешнего мира.