Свадьба по чужим правилам

- Заходи.

Марк протягивает ему стакан, садится в кресло и скидывает ботинки. Они работают вместе девять лет. Марк знает Глеба так, как не знает никто, включая бабушку, и поэтому позволяет себе вещи, за которые любой другой уже искал бы новую работу.

- Знаешь, что я сейчас думаю? - говорит Марк.

- Нет.

- Что ты ведешь себя как последний подонок.

- Спасибо.

- Не за что. - Марк отхлебывает кофе. - Серьезно, шеф. Я составил этот договор, я подготовил лист за листом то, что ты просил. И я смотрел, как ты ломаешь девчонку об колено.

- Я не ломал.

- Ты организовал так, что ей некуда идти. Ромашов. Три банка. Приставы. Сначала ты закрыл ей все двери, потом открыл одну. Свою.

- Приставов я отозвал.

- Потому что она позвонила. После того, как ты довел ее до звонка.

Глеб молчит. За окном проплывает баржа, огни ползут по воде, как гусеницы.

- У нее было два пути, - произносит он наконец. - Согласиться на мои условия или разориться. Я не мог дать ей третий.

- Почему?

- Потому что третий путь для нее был бы Громов.

Марк замирает со стаканом у рта.

- Громов давно предлагал им помощь?

- Он позвонил ей в тот же вечер, как узнал о выкупе долга. Мне рассказал человек из банка. Он готов был закрыть вопрос. Выкупить пакет, войти в управление, «помочь по-родственному». Через полгода у нее не осталось бы ни цеха, ни отца в должности, ни даже права войти в здание. Только красивая справка о том, что фабрика признана неплатежеспособной.

- Это ты ей объяснил?

- Нет.

- Почему?

Глеб поворачивается от окна.

- Потому что она бы не поверила, - говорит он. - Для нее дядя Лёня семья. Крестный отец сестры. Человек, который носил ее на руках. Если бы я пришел и сказал: он тот, кто три года назад...

Он замолкает.

В номере становится слышно, как гудит кондиционер. Марк медленно ставит стакан на столик.

- Глеб.

- Не сейчас.

- Ты ей не скажешь?

- Скажу. Когда придет время. - Он делает короткий глубокий вдох. - Когда у меня будут доказательства, а не только мое слово против его.

- А если не будет такого времени? Если она сама все поймет раньше?

- Тогда я отвечу.

- Тебе придется. - Марк наклоняется вперед. - Потому что она не дура. Я видел, как она читала договор. Она читала так, как читают приговор, и искала в нем слова, которых там нет. Такие люди не прощают, когда оказывается, что в приговоре была приписка.

Глеб потирает переносицу.

- Мне не нужно ее прощение.

- Тебе нужна ее подпись, ее присутствие и ее фабрика. Это я знаю. А что еще тебе нужно?

Он не отвечает.

На самом деле он и сам не знает. В кабинете на Пресне он ожидал увидеть испуганную девочку, беспомощную и готовую на все. Вместо этого вошла женщина, которая смотрела на него снизу вверх и все равно умудрялась смотреть сверху вниз. В темно-синем костюме, с прямой спиной, с руками, спрятанными в карманы, чтобы он не видел, как они дрожат. Он видел.

Вчера, когда он вышел из машины у проходной и увидел облупленную вывеску, ему вдруг перехватило дыхание. «Вересовъ. С 1957 года». Он знал этот шрифт по старой жестяной коробке, на которой много лет назад была нарисована клубника и... нет. Не сейчас.

Он достает из внутреннего кармана пиджака фотографию, сложенную вдвое, и разглаживает ее на колене.

На снимке смеется молодая женщина с темными волосами и таким же серым взглядом, как у него. Она сидит на подоконнике какого-то офиса, болтает ногами и держит в руке надкусанный зефир. Фотография старая, углы затерты.

- Кать, - тихо говорит он, не поднимая головы. - Если бы ты видела, что я делаю.

Марк не произносит ни слова. Встает, берет стакан и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глеб остается один с рекой.

Он помнит все до секунды, хоть и пытался стереть. Звонок в четыре утра. Мокрое шоссе под Тутаевом, перевернутая «Ауди», и голос инспектора: «Водитель потеряла управление, к сожалению, скорость была превышена». Катя никогда не превышала скорость. Она боялась скорости с детства, с того дня, как отец разбился на трассе.

Три года он слушал всех, кто твердил: несчастный случай. Три года не слушал себя. А потом нашел в ее старых вещах блокнот с одной-единственной записью, сделанной за неделю до смерти: «Вересов. Громов. Договор поставки. Проверить подписи». И дальше аккуратным Катиным почерком: «Сказать Глебу».

Она не успела сказать.

Он узнал, что его сестра ездила на фабрику в Ярославле для внешнего аудита, что она работала там под рабочей фамилией и что закончила проверку досрочно. Что после ее смерти аудиторский отчет исчез, а договор поставки признали «технической ошибкой». И что в то же время некто Леонид Громов получил тридцать процентов акций фабрики, а затем начал методично подводить ее к банкротству.

Это не доказательства. Это только цепочка совпадений. Глеб нанял людей, поднял архивы, выкупил долг фабрики за полцены и начал ждать. Но Громов был осторожен. Бумаги у него были чисты, а те, кто мог говорить, уже молчали.

Оставалось одно: войти внутрь. Стать частью семьи, получить доступ в здание, к архиву, к личному сейфу Андрея Вересова, где, по мнению Глеба, могли храниться копии Катиных документов. Просто прийти с проверкой он не мог: Громов тут же замел бы следы.

Но муж наследницы, совладелец, человек, у которого есть право бывать везде...

- Это вовсе не подлость, - вслух говорит Глеб, и голос его звучит чужим. - Это единственный способ.

Он повторяет это второй раз, потом третий, и понимает, что звучит все менее убедительно.

Потому что утром, у проходной, она сказала: «Вы единственный, кто не оставил мне выбора».

А он подумал: «Я знаю».

Телефон на подоконнике вибрирует. Бабушка.

- Глебушка, - говорит она, едва он нажимает на зеленую кнопку. - Ты что там, в самом деле решил жениться? Марк мне вчера проболтался. Я ему этого не забуду.

- Бабушка, это ради завещания.

- Не ври мне, голубчик. Ты можешь врать всему Совету директоров, но не мне. - В трубке тишина, потом тихий вздох. - Привези ее на ужин, посмотрю.

- Она не знает...

- Тем более привези.

Он закрывает глаза.

- Хорошо, - говорит он. - В субботу.

Глава 5.Ужин с бабушкой

Аделаида Георгиевна Северина живет в высотке на Кутузовском, на девятом этаже, в квартире, где время остановилось где-то в семидесятых. Огромные окна, дубовый паркет, рояль, на котором никто не играет, и ни одной фотографии на стенах.

Я замечаю это сразу, пока Марк берет у меня плащ. В коридоре, в гостиной, у лестницы - везде светлые прямоугольники на обоях, где явно что-то висело раньше.

- Не удивляйтесь, - тихо говорит Марк. - Она так живет. Не любит смотреть на то, чего нет.

Глеб идет впереди, и спина у него напряженная. В машине мы почти не разговаривали. Он спросил только, умею ли я пользоваться столовыми приборами. Я ответила, что в кондитерском деле без вилок не обойтись, и он впервые за три дня слегка улыбнулся.

- Ульяна, - произносит Аделаида Георгиевна, и я вздрагиваю.

Ей восемьдесят четыре. Она сидит в кресле у окна, прямая, сухая, в темно-зеленом платье с брошью. Седые волосы уложены безупречно, а глаза такие же серые, как у внука, только острее. Она смотрит на меня, как на деталь, которую нужно проверить на прочность.

- Подойди ближе. Не бойся, я не кусаюсь. Зубы вставные.

- Бабушка, - вздыхает Глеб.

- Молчи, я не с тобой разговариваю. - Она протягивает мне сухую узкую руку. - Значит, ты та самая Вересова. Зефир, пастила, трубы и честное слово. Помню вашу вывеску. Мой муж возил мне ваши конфеты из командировок, когда еще был жив.

- Рада знакомству, Аделаида Георгиевна.

- Врешь. Но вежливо, это хорошо.

Ужин накрыт в столовой с темным столом на двенадцать персон, за которым нас четверо. Женщина в белом фартуке подает суп, холодную телятину, картошку с укропом. Я ем аккуратно, как учила мама, и чувствую, что меня разглядывают сбоку, как под лупой.

- Сколько тебе лет? - спрашивает бабушка.

- Двадцать семь.

- Образование?

- Технологический, пищевое производство. Потом два года стажировки в Болонье на фабрике.

- Мужчины были?

- Бабушка! - Глеб ставит бокал так, что вино плещется.

- А что такого? Я хочу знать, кого берут в семью. - Она не сводит с меня глаз. - Были?

- Были, - отвечаю я спокойно. - Один, на третьем курсе, мы расстались, потому что он ревновал меня к рецептурам. Второй, в Италии, который оказался женат. Ничего серьезного.

- Вот это честно. - Аделаида Георгиевна откидывается на спинку кресла. - А замуж почему согласилась?

За столом наступает тишина. Марк изучает свою тарелку. Глеб не шевелится.

Я кладу вилку.

- Потому что мне предложили сделку, от которой зависит мой дом. Я не сказала нет, потому что не нашла способа сказать его без последствий для людей, которые на меня рассчитывают.

- То есть ты его не любишь.

- Бабушка...

- Глеб, я не к тебе. Ты у нас любишь только цифры.

Я смотрю на Аделаиду Георгиевну. Никогда не думала, что можно одновременно уважать человека и желать его слегка придушить.

- Я знаю этого человека пять дней, - говорю я. - Любить его было бы глупо. Но я могу уважать его решимость и надеюсь, что мы оба сумеем честно выполнить договор.

- Договор, - повторяет бабушка, и в ее голосе неожиданно звучит что-то похожее на удовольствие. - Прекрасное слово. Мой муж тоже заключал договоры. Всю жизнь. И только один раз ошибся.

- Какой?

- Женился по расчету. - Она улыбается тонко, одним уголком рта. - Правда, он потом хотел это исправить, и исправил.

Глеб резко отодвигает стул.

- Я выйду на минуту.

Он выходит, не дожидаясь ответа. Марк тоже находит срочное дело на кухне, и мы остаемся с Аделаидой Георгиевной одни. Она берет бокал, подносит к свету и рассматривает рубиновое вино на просвет.

- Он вам рассказал про завещание? - спрашиваю я осторожно.

- Про какое?

- Он сказал, что дед оставил условие: чтобы получить контрольный пакет, Глеб должен жениться до тридцати шести лет.

Она слегка вздергивает брови. Потом смеется. Тихо, сухо, как будто в горле у нее шуршит бумага.

- Условие, - произносит она. - Мой Сергей Аристархович оставил завещание за три года до смерти. Я его наизусть помню. Знаешь, что там было про Глеба? «Внуку моему, Глебу, передаю компанию и все дела. Пусть распоряжается как сочтет нужным. А жениться ему лучше по любви, или не жениться вовсе».

У меня сжимается желудок.

- То есть никакого условия нет.

- Условия-то нет, - спокойно подтверждает она. - Есть упрямый внук, который придумывает причины, когда не хочет объяснять настоящие.

- Какие настоящие?

- Это пусть он тебе сам расскажет.

Дверь открывается. Глеб возвращается, и по лицу видно: он слышал хотя бы последнюю фразу. Взгляд у него сухой и холодный, как у человека, у которого украли карты прямо во время игры.

- Ульяна, нам пора. Завтра рано вставать.

- Мы не доели десерт, - замечает бабушка.

- Спасибо за ужин, Аделаида Георгиевна, - говорю я, поднимаясь.

- Приезжай еще. Без него. - Она подмигивает. - Научишь меня печь зефир.

В машине он молчит. Марк тоже. Город плывет за окном: огни, мосты, широкие вечерние проспекты. Я смотрю на отражение Глеба в темном стекле и жду.

- Она любит драматизировать, - произносит он наконец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.