Миссис Уиггс из капустного переулка

Глава III. «Рождественская барышня»

«Румянец летний, нежный

На щёчке, как заря,

А в сердце холод снежный,

Зима лежит, горя.

Но всё изменит время,

Года своё возьмут,

Зима сойдёт на щёки,

А лето — в сердце тут».

Поздним вечером на другой день мужчина и девушка стояли в прихожей дома Олкоттов. Лампы ещё не зажигали, но пламя из камина отбрасывало уютный отсвет на пунцовые занавеси и груду ярких подушек на подоконнике.

Роберт Реддинг, стоя со шляпой в руке, давно бы уже ушёл, если бы «рождественская барышня» не была в своём фиалковом платье. Он говорил, что прощание с ней всегда занимает у него полчаса, когда в волосах у неё роза, и целый час — когда на ней фиалковое платье.

— Ей-богу, постой так минутку! Отсвет камина в твоих волосах делает тебя похожей на святую. Маленькая святая Люсинда! — сказал он поддразнивая, пытаясь поймать её руку. Она спрятала руку за спину от греха подальше.

— Не совсем святая? — продолжал он с притворным удивлением. — Тогда айсберг — славный, приличный маленький айсберг.

Люси Олкотт молча взглянула на него; он был очень высок и статен, а лицо его сохраняло много мальчишеского, несмотря на твёрдую квадратную челюсть.

— Роберт, — сказала она вдруг посерьёзнев, — я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Хорошо; что же? — спросил он.

Она несмело положила руку на его ладонь и посмотрела на него серьёзно.

— Это насчёт Дика Харриса, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты поменьше проводил с ним время.

Лицо Реддинга омрачилось.

— Ты боишься мне довериться? — спросил он.

— О нет, дело не в этом, — торопливо сказала она, — но, Роберт, из-за этого люди думают о тебе такие дурные вещи; я не могу вынести, что тебя судят несправедливо.

Реддинг обнял её за плечи, и вместе они стояли, глядя вниз на тлеющие угли.

— Расскажи мне, девочка моя, что ты слышала?

Она колебалась.

— Неправда то, что говорили. Я знала, что неправда, но у них не было права так говорить.

— Ну, давай всё-таки послушаем. Что же было?

— Вчера вечером у нас были люди из Нового Орлеана; они спросили, знаю ли я тебя, — сказали, что знали тебя и Дика в тот год, что вы там провели.

— Ну и? — сказал Реддинг.

Люси, видимо, с трудом продолжала.

— Они сказали тогда несколько отвратительных вещей — только потому, что ты друг Дика.

— Что же именно, Люси?

— Они сказали мне, что вы оба были совсем беспутными, что репутация твоя не лучше его; что... прости, Роберт, что я вообще это повторяю. Я так рассердилась, я сказала им, что это неправда — ни единого слова; что всё это по вине Дика; что он...

— Люси, — перебил Реддинг властно, — подожди, дай мне сказать! Я никогда тебе не лгал ни в чём, и не стану заискивать сейчас. Четыре года назад, когда эти люди меня знали, я и правда был таким, как они сказали. Дик Харрис и я приехали в Новый Орлеан прямо из колледжа. Ни у одного из нас не было ни дома, ни близких, кто бы о нас заботился, вот мы и пустились во все тяжкие. К концу года меня от всего этого затошнило, я взял себя в руки и приехал сюда. А бедный Дик так и продолжал.

При первых его словах краска сошла с лица Люси, она отступила на другую сторону камина и стояла, глядя на него с ужасом в глазах.

— Но ты никогда не был таким, как Дик! — запротестовала она.

— Был, — продолжал он страстно, — и если бы не Божья помощь, я и до сих пор был бы таким же. Это было ужасное усилие, и одному небу известно, как я боролся. Я никогда толком не понимал, зачем всё это, пока не встретил тебя полгода назад; тогда я понял, что эти четыре года были даны мне, чтобы я стал человеком.

Договорив, он впервые заметил, что Люси плачет. Он бросился к ней, но она отпрянула.

— Нет, нет, не трогай меня! Мне так ужасно тяжело, и больно, и... я потрясена.

— Но ведь ты не станешь любить меня меньше за то, что я преодолел всё это в прошлом?

— Не знаю, не знаю, — сказала она сквозь рыдания. — Я почитала тебя, я идеализировала тебя, Роберт. Я никогда не могла представить тебя другим, чем ты есть сейчас.

— Но почему ты должна была так думать? — умолял он. — Это был всего один год из моей жизни; слишком много, верно, но я искупил его изо всех сил.

Сила и искренность его голоса начинали влиять на неё. Она была совсем молода, с суровыми, бескомпромиссными мерками девичества; жизнь для неё была либо белой, либо чёрной, и время ещё не заполнило холст бесчисленными оттенками серого, что перетекают друг в друга, покуда все границы не сотрутся, и только Мастеру-Художнику ведомы пределы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.