- -
- 100%
- +
И в дальнем углу, за коробкой с удочками, стояли ещё две литровые банки с жёлтыми жестяными крышками, на которых от времени проступили рыжие пятна. Я вытащил их на свет и повертел в руках. «Говядина тушёная», этикетки выцвели так, что буквы читались с трудом, дата — не разобрать, то ли двадцать первый, то ли двадцать второй год. Жир застыл сверху желтоватым слоем, напоминающим старый воск, под ним угадывалось тёмное мясо. Крышки сидели плотно, вздутия не было ни на одной. Мясо в стекле — это всегда лотерея, русская рулетка с ботулизмом. Если крышка хоть раз потеряла герметичность, содержимое превращается в яд, убивающий за двое суток в страшных судорогах. Я покрутил банку ещё раз, посмотрел на просвет сквозь стекло: мутноватое, но пузырей и плесени на внутренней стороне крышки не было. Я решил рискнуть, прокипячу двадцать минут перед тем, как есть, ботулотоксин при ста градусах разрушается, и если повезёт, у меня будет ещё два килограмма настоящего мяса.
Тринадцать штук стекла плюс отцовские вещи, все это тянуло килограммов на пятьдесят, не меньше. За один рейд я это не подниму на второй этаж без последствий для спины. Четыре ходки минимум, а с моими восемью отжиманиями — скорее пять, и каждая будет напоминать мне о том, в какое жалкое состояние я привёл своё тело, которое через три недели должно будет драться за жизнь.
Первую партию я загрузил в отцовскую армейскую сумку с нашивками, которую он брал в горы. Огурцы и помидоры, восемь трёхлитровых банок, двадцать четыре литра стекла и рассола. Лямка врезалась в плечо с такой силой, что я на мгновение испугался, что кость хрустнет. К подъезду я дошёл с перекошенной спиной, стараясь не встречаться взглядом с прохожими, чтобы никто не спросил, зачем я тащу эти банки и не помочь ли. Помощь была последним, что мне требовалось. Поднялся на свой второй этаж, сгрузил всё на кухню рядом с горой из магазина, банки глухо звякнули, соприкоснувшись с жестянками, и пошёл обратно, почти бегом, потому что время утекало сквозь пальцы, как вода.
На втором заходе в квартиру отправились лечо, икра, мясные закрутки в стекле. И ещё столкнулся на лестнице между с тётей Зиной.
Грузная, шумная, в цветастом халате поверх тёплая кофта, в руках неподъёмный пакет и связка ключей в другой.
Сейчас она посмотрела на мои пыльные руки и сумку, из которой торчали трёхлитровые банки с мутным лечо сверху вниз, и подняла бровь с тем выражением, которое у неё означало «ну-ка, рассказывай, что затеял».
— Артём, ты что, закрутки таскаешь? — спросила она тем самым голосом, добродушно-ворчливым, от которого у меня каждый раз сжималось что-то в груди, потому что он напоминал маму.
Мама точно так же прищуривалась, когда я в подростковом возрасте приносил домой подозрительные свёртки или пытался соврать, куда иду.
— Из гаража, что ли? Ох и дурак же ты, Артём, надорвёшься ведь. Вон банки какие тяжёлые, трёхлитровые.
Я остановился, перехватил лямку поудобнее, но безуспешно, она всё равно резала плечо. Стараясь дышать ровно, посмотрел на неё. И перед глазами, секундной, но ослепительно яркой вспышкой, мелькнуло другое. Эта же заколка, но криво, почти горизонтально торчащая из грязного, свалявшегося колтуна и мёртвые, подёрнутые белёсой плёнкой глаза, остановившиеся и ничего не выражающие, кроме последнего, животного голода, который уже не имел отношения к прежнему человеку. Мои собственные руки, с непривычной, омерзительной ловкостью волокущие её тело по шершавому бетону лестничной клетки к чёрной пасти мусоропровода, и стоптанный тапочек с розочкой, такой же, как на заколке, который никак не хотел спадать с холодной, уже начавшей коченеть ноги. Затем глухой, шуршащий, какой-то утробный звук тела, уходящего в чёрную дыру шахты, тяжёлый, окончательный удар где-то глубоко в подвале.
Воспоминание длилось долю секунды, но успело оставить во рту привкус тошноты. Я сглотнул, прогоняя видение, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично:
— Ага, Зинаида Михайловна. На дачу собираюсь, за город. Хочу всё сразу загрузить, на зиму, чтобы два раза не ездить. Там и картошка своя будет...
— А что ж ты их домой-то тащишь, Артём? — она прищурилась, и в глазах её зажглось не просто любопытство, а то особенное, материнское беспокойство, от которого у меня каждый раз сжималось сердце. — Грузил бы сразу в машину. А то натаскаешься туда-сюда, спину сорвёшь. Вон какие банки тяжёлые, трёхлитровые. Я в твои годы такие по две зараз таскала, а сейчас и одну уже… Эх...
— Они пыльные, — ответил я, чувствуя, как ложь вязнет на языке, превращаясь в липкую кашицу. — Стояли два года в гараже, видите серые все, паутиной затянутые. Не хочу в багажник пачкать, там иномарка новая, китайская, муж сестры купил, а он чистоплотный... Сейчас дома протру тряпочкой, подготовлю, когда за мной приедут, загрузим уже чистыми.
Она кивнула, принимая объяснение, и в этом кивке было что-то такое знакомое, родное, что у меня на секунду защипало в носу. Я смотрел на неё и думал, что через две недели, максимум через три, ты умрёшь. Или не просто умрёшь, а превратишься в то, что я буду вынужден убить во второй раз и тащить к мусоропроводу. И никто тебя не будет оплакивать, потому что оплакивать будет некогда и некому. И я, если выживу, буду вспоминать этот разговор на лестнице, вот этот, самый обычный, ничем не примечательный разговор о пыльных банках и выдуманной китайской иномарке. И думать буду, что ведь мог бы её предупредить. Мог бы сказать… А что собственно сказать-то? Тётя Зина, через три недели вы станете одной из них, и мне придётся вас убить. Но я не скажу, потому что она не поверит, потому что это звучит как бред сумасшедшего, и нет доказательств, кроме воспоминаний о жизни, которой ещё не было.
Она кивнула с тем удовлетворённым видом, с которым принимают логичное объяснение, и посторонилась, пропуская меня на лестницу. Связка ключей звякнула у неё в руке, звук, мелодичный, переливчатый, и у меня по спине прошёл холод.
— Маминых-то рук дело? — спросила она мне вслед, кивнув на закрутки.
— Маминых, — ответил я, не оборачиваясь.
— Царствие небесное, — сказала тётя Зина тихо, и я услышал, как она перекрестилась. — Хорошие были люди, Артёмка, хорошие были.
Оставалось только кивнуть.
— Ну смотри, — сказала она, поправляя тяжёлый пакет в руке, из которого торчала бутылка кефира и батон колбасы. — А то помрёшь с такой нагрузкой, кто твои банки есть будет? Я, что ли? Я своё уже отъела, мне теперь на диете сидеть, врачи велели холестерин снижать.
Она добродушно, чуть клокочуще засмеялась, да и пошла вверх по лестнице, громыхая ключами. Я чувствовал, как внутри меня разворачивается тугая, холодная пружина. Звук её шагов затих где-то на четвёртом этаже, хлопнула дверь, и в подъезде снова воцарилась ватная тишина.
Глава 6
Я постоял ещё секунду, прислушиваясь к этой тишине, к собственному дыханию, к стуку сердца, отдающемуся в висках, и понял, что снова «залип» на ровном месте. Это привычка из того мира, который ещё не наступил.
Выгрузил банки и пошёл вниз, к выходу, на третью ходку. Ноги сами несли меня по знакомым ступеням, руки, не думая, перехватывали лямку, глаза автоматически обшаривали углы в поисках опасности, этот рефлекс уже не отключался, даже здесь, в мирном, ещё не тронутом хаосом подъезде. Даже не пытался бороться с этим, потому что знал, что через три недели он станет единственным, что отделяет меня от смерти.
В гараже я загрузил вторую партию — оставшиеся банки с огурцами и помидорами, лечо, икру, те две мясные, которые решил пока не трогать, оставил на потом, потому что они тяжелее и рискованнее. Вместо них я взял отцовское снаряжение: ледоруб в чехле, он весил прилично, килограмма три, но лямка распределяла вес, и я повесил его на плечо отдельно, поверх сумки; моток верёвки — метров двадцать, нейлоновой, толстой, той, которой потом буду связывать узлы на дверях, налобный фонарь и газовую горелку с двумя баллонами поставил в отдельный пакет, чтобы не гремели. Карабины и стропы я решил оставить на потом, они не сгорят, не испортятся, так что подождут.
На третьем заходе, когда я, нагруженный уже под завязку, выходил из калитки гаражного кооператива, я снова увидел Дашу. Она стояла у того же подъезда, только теперь не одна. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы короткой, явно не по погоде куртки, топтался молодой тощий в очках с толстой чёрной оправой, какие сейчас носят все, кому не лень. На вид он был ровесником, может, чуть младше. Студент, подумал я. Сокурсник, приятель, может, бывший, а может, и не бывший, а просто тот, кто надеется стать «масиком», когда надоест предыдущий. Даша что-то говорила ему, жестикулируя свободной рукой, телефон она держала в другой, прижатой к уху, и в её движениях было знакомое нетерпение и раздражение. Она явно от кого-то пряталась, от кого-то, кто звонил ей, и этот парень в очках был просто ширмой, прикрытием, живым доказательством того, что она занята, что ей некогда, что она не одна.
Парень в очках кивал, глядя на неё снизу вверх, она была чуть выше на каблуках, и в его взгляде читалось обожание напополам с неуверенностью, готовность сделать всё, что скажут, лишь бы не прогнали. Жалкий вид... И тут же поправил себя: нет, не жалкий. Нормально это. Очень по-человечески. Но через три недели ты, парень, будешь либо мёртв, либо превратишься в то, что бродит по улицам в поисках живого мяса, и твои очки в чёрной оправе будут валяться где-нибудь в луже крови, растоптанные чьими-то ногами. А она будет сидеть на полу моей кухни и жрать гречку, и, возможно, никогда больше не вспомнит, как ты смотрел на неё сейчас.
Я прошёл мимо них, стараясь не привлекать внимания, но сумка с банками звякнула, и Даша, оторвавшись от телефона, скользнула по мне взглядом. Тот же мимолётный, оценивающий взгляд с той же примесью брезгливости, что и утром. И снова она меня не узнала. Конечно, не узнала. Для неё я был просто одним из многих, случайным прохожим, деталью пейзажа. И в этом было что-то до того обидное, что я на секунду захотел остановиться, подойти к ней и сказать: «Через десять дней ты будешь умолять меня, чтобы я впустил тебя в свою квартиру. Через десять дней ты забудешь, как звали твоего масика, и будешь вздрагивать от каждого шороха. И тогда ты посмотришь на меня совсем по-другому». Но я, разумеется, ничего не сказал. Прошёл мимо, чувствуя на спине её равнодушный взгляд и взгляд того парня в очках, который, кажется, даже не заметил меня, потому что был занят другим. Вернее другой.
Я открыл дверь подъезда, вошёл внутрь, и только там, в тишине лестничной клетки, позволил себе выдохнуть. Прислонился спиной к стене, поставил сумку на пол, вытер пот со лба. Сердце колотилось где-то в горле, и я не мог понять, это от нагрузки или от того, что только что увидел. Или от всего сразу.
За четвёртый набег на гараж я забрал оставшиеся банки, карабины, стропы, старый отцовский рюкзак, в который можно было сложить всё это барахло, чтобы не таскать руками. Рюкзак был большой, армейского образца, с кучей карманов и нашивок, которые отец когда-то пришивал сам, сидя на полу и мурлыкая под нос какие-то туристические песенки. Я помнил этот ритуал, сидит он, скрестив ноги, вокруг него разложены карабины, верёвки, какие-то железки, и он с сосредоточенным лицом прилаживает очередную нашивку к лямке, а мама ходит рядом и говорит: «Серёжа, ну сколько можно, пойдём уже чай пить». А он поднимает глаза, улыбается и говорит: «Сейчас, Лен, ещё минуту». Минута растягивалась на час, но мама не сердилась. Она садилась рядом и смотрела, как он колдует над своим снаряжением, и в её взгляде было столько любви, что, казалось, ею можно было осветить всю квартиру.
Я встряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не время. Не место. Сейчас не до этого.
Закинул рюкзак на плечо, подхватил последнюю сумку с банками и пошёл к выходу. На пороге гаража остановился, окинул взглядом опустевшие полки. Всё ценное я забрал. Остался хлам — удочки, старые журналы, покрышки, банки с краской, которая давно высохла. Это могло подождать. Если будет время, если получится, я вернусь и разберу всё. Те же покрышки, если нашить их на брезентовую штормовку могут послужить неплохой защитой от зубов заражённых. А если не вернусь, что ж, значит, не судьба.
Я вышел, запер гараж на тот же ржавый замок, сунул ключ в карман и двинулся обратно к дому. Даши и её кавалера у подъезда уже не было. Я поймал себя на том, что ищу её взглядом, и тут же одёрнул себя. Думать нужно было о деле. О делах... Которых впереди непочатый край.
Дома я сгрузил всё на кухню, и теперь пространство у стены напоминало склад районного масштаба: горы консервов, пачки с крупой, бутыли с водой, банки с закрутками, рюкзак со снаряжением, ледоруб в чехле, прислонённый к холодильнику. Я стоял посреди этого богатства, уперев руки в боки, и пытался сообразить, с чего начать.
Телефон пискнул — сообщение.
Я подошёл, взял его в руки, разблокировал экран. Лера.
«Привет) Вечером буду, после шести. Что за разговор? Ты меня пугаешь своей серьёзностью))»
Я перечитал сообщение дважды. Смайлик. Скобочка. Обычное, лёгкое, ничего не значащее сообщение, каких между нами были сотни. И в этой лёгкости, в этой беззаботности, в этой вере в то, что впереди ещё много вечеров и много разговоров о Булгакове, было что-то до того острое, до того невыносимое, что у меня перехватило горло.
Я набрал ответ. Стер. Набрал снова. Опять стер. Потом, решившись, написал:
«Договорились. Напишу после шести. Ничего страшного, просто есть идея для одной статьи, хочу с тобой посоветоваться».
Отправил и отложил телефон. Статья. Какая, к чёрту, статья, когда через неделю рухнет мир. Но другого предлога я не придумал, а говорить ей правду сейчас, вот так, в сообщении, было нельзя. Она не поймёт. Никто не поймёт.
Посмотрел на часы — десять сорок семь. У меня было ещё почти семь часов до того, как я смогу написать ей снова. Семь часов, за которые нужно было сделать столько, что голова шла кругом.
Я начал с разбора снаряжения.
Ледоруб вышел из чехла с лёгким, шелестящим звуком. Взял его в руку, взвесил, привыкая к тяжести. Хороший инструмент. Таким можно не только лёд рубить, им можно черепа проламывать с тем же успехом, если знать куда бить. Я знал. Опыт той, будущей жизни, стоял перед глазами, я бил ледорубом снова и снова, и лица жрунов превращались в кровавое месиво, и брызги летели во все стороны, и я не останавливался, пока они не переставали дёргаться. Я зажмурился, прогоняя видение, и положил ледоруб на стол.
Верёвку размотал, проверил на прочность. Натянул, подёргал. Держала. Нейлон, сто двадцать метров, выдерживает полтонны на разрыв. Отец знал, что покупать.
Карабины — шесть штук, старые, но без ржавчины, смазанные из нержавеющей стали. Я пристегнул один к лямке рюкзака, просто так, на всякий случай.
Газовая горелка работала идеально. Два баллона, по пятьсот миллилитров каждый. Этого хватит на несколько недель, если только готовить и не жечь газ понапрасну.
Потом я перешёл к банкам. Расставил их по полкам, рассортировал. Огурцы к огурцам, помидоры к помидорам, лечо и икра — отдельно. Мясные пока оставил в стороне, решил, что вскрою одну сегодня вечером, проверю, не испортилась ли. Если испортилась, то выброшу. Если нет — оставлю на самый крайний случай, когда другой еды уже не будет.
Консервы из магазина я тоже перебрал, сложил в углу, ровными штабелями, как кирпичи. Гречка, рис, овсянка, тушёнка, рыба. Всё это теперь было моим. Моим и Дашиным, хотя она об этом ещё не знала.
Мысль о Даше снова кольнула, но я отогнал её. Не сейчас.
Я включил телевизор просто фоном, чтобы слышать, что происходит в мире. По всем каналам шла обычная утренняя муть: ток-шоу, реклама, новости про курс доллара и очередной скандал в Госдуме. Ни слова о странных случаях агрессии, о карантине, о военных у больниц. Всё было тихо. Пока тихо.
Выключил телевизор, потому что он меня начал раздражать. Подошёл к окну. За ним всё тот же серый двор, те же машины, люди, спешащие по своим делам. Жизнь шла своим чередом, и никто, кроме меня, не знал, что этот порядок всего лишь иллюзия, что тонкая плёнка нормальности вот-вот лопнет, и тогда хлынет такое, что не приснится и в самом страшном сне.
За окном заморосил мелкий и противный дождь. Капли стекали по стеклу, размывая очертания домов, и мне показалось на мгновение, что это плачет сам город, оплакивая свою скорую гибель. Но это было, конечно, глупостью. Городу было всё равно. Городу никогда не бывает больно.
К половине двенадцатого я сидел на кухне, ощущая себя загнанной лошадью. Тело, пропущенное через мясорубку физического истощения, гудело противной и болезненной вибрацией, что бывает после чрезмерного надрыва. Пять ходок на второй этаж. Казалось бы — ничтожная высота, но мышцы, отвыкшие от настоящей работы, мстили мне жестоко, отзываясь в каждом нерве тупой, ноющей ломотой. Я сидел, мокрый от липкого, холодного пота, и слушал, как бешено колотится сердце, выстукивая в висках ритм какой-то безысходной скачки.
Минут пять я просто выжидал, пока утихнет предательская дрожь в пальцах. Потом достал телефон и открыл заметки.
С банкомата было снято тридцать две тысячи. В «Пятёрочке» оставлено тринадцать тысяч шестьсот двадцать рублей, чек я сохранил с той педантичностью, что свойственна людям, привыкшим считать каждую копейку. Остаток — восемнадцать тысяч триста восемьдесят. За вычетом мелочи, растаявшей на проезд, сигареты и какую-то дрянь из автомата, выходило семнадцать с половиной тысяч чистыми.
А дальше вставал вопрос об арбалете. И здесь начиналось самое скверное.
Дешёвые поделки стартовали от восьми тысяч, серьёзные инструменты от двадцати. Двадцати у меня не было. Восемь были, но за эти деньги предлагалось ожидание в неделю и отсутствие всякой уверенности, что приобретённая игрушка пробьёт что-либо плотнее картона.
Я открыл браузер, вбил в строку поиска: «арбалет рекурсивный купить маркетплейс без разрешения». Экран высветил ряды предложений. Спортивные снаряды на «Озоне» и «Вайлдберриз», помеченные утешительным штампом «не является оружием». Натяжение до сорока трёх килограммов — юридический порог, за которым начинается зона лицензий, бумажной волокиты и внимания органов. У меня не было ни времени, ни желания играть в законопослушного гражданина, но сорок три килограмма это девяносто пять фунтов. Болт, пущенный с такой силой, пробьёт фанеру, возможно, войдёт в мягкие ткани, но человеческий череп? На десяти метрах может быть. На двадцати вряд ли, если не метить снайперски в глазницу или висок.
Впрочем, ум изворотливый всегда найдёт лазейку. Спортивную модель можно было переделать. Например заменить плечи на более жёсткие, усилить тетиву, доработать направляющую, и вот уже в руках не игрушка, а охотничье оружие с натяжением под семьдесят килограммов. Сеть кишела этими знаниями, я увидел форумы, инструкции, тайные советы тех, кто жаждал убивать без дозволения. Я жадно проглотил несколько тем, выхватывая суть: «замена плеч», «алюминиевый профиль».
Тут боковое зрение зацепилось за мигающий баннер: «Ставки на спорт — бонус до 15 000₽». Я хотел было смахнуть раздражающую картинку, но мысль, острая и циничная, пронзила мозг. Ставки. Если я действительно застрял во времени, если я знаю, что случится в ближайшие три недели, почему бы мне не знать исходы матчей? Идея была столь проста и столь порочна в своей гениальности, что я разозлился на собственную тупость. Почему я не подумал об этом раньше?
Я открыл новую вкладку. Результаты турниров: футбол, хоккей, баскетбол. КХЛ, РПЛ, НБА. Я начал методично, с холодной расчётливостью переписывать счёт матчей в заметки. Если мне суждено проснуться шестого ноября в третий раз, я проснусь богатым. А деньги решали вторую проблему, которая сверлила мозг с момента, как я прошёл мимо тридцать четвёртой квартиры.
Та самая квартира на третьем этаже. Я её зачистил. Я своими руками выбросил в окно то, что было её жильцом. Она стояла пустая, идеальная, с окнами на две стороны, удобная для обороны. Но дверь... Дверь там была насмешкой, картонкой, которую можно вскрыть консервным ножом. Будь у меня сейчас лишние тридцать тысяч, я бы заказал срочную установку стальной двери. Я пришёл бы к тем людям, живым, ещё не знающим своего конца, и солгал бы. И лгал бы вдохновенно, сказав, что дверь досталась мне по акции, бесплатно, что у них маленький ребёнок и нельзя жить так беспечно. Кто откажется от бесплатной защиты? Я бы оставил себе дубликат ключа, и через три недели у меня была бы готовая крепость.
Но на счету было девять тысяч шестьсот. На арбалет хватало. На крепость — нет. Придётся ждать следующего раза, если он будет, и надеяться на алчность букмекеров.
Я вернулся к магазину. «MK-XB21 BK», рекурсивный, сорок три кило, коллиматор, три болта. Семь тысяч девятьсот рублей. Доставка — два-четыре дня. Я взвесил эти цифры. Семь девятьсот из семнадцати пятисот. Остаток — девять шестьсот. На вторую закупку лекарств, на болты, на чёрный день. Негусто. Но жить можно.
Палец нажал «заказать». Данные, адрес пункта выдачи, оплата. Телефон пискнул, возвещая списание средств. Деньги ушли в небытие, обменянные на надежду получить посылку девятого ноября.
Я отложил телефон и откинулся назад, уперевшись спиной в стену. Кухня напоминала склад безумного выживальщика или декорацию к дешёвому фильму-катастрофе. Крупы, консервы, мутные банки с соленьями, горное снаряжение, горелка. Если бы кто-то вошёл сейчас, он решил бы, что я либо готовлюсь к ядерной зиме, либо окончательно повредился рассудком.
Девять тысяч шестьсот рублей в кармане. Арбалет в пути. Еды — на два месяца одному, на месяц вдвоём, если затянуть пояса. Медикаментов — смехотворно мало, на три пореза. Оружие — лом, ледоруб и нож. Через три дня приедет пластиково-металлическая смерть, которую ещё предстоит научить убивать.
Заносил всё это в заметки, строчка за строчкой, как бухгалтер, подводящий итог перед банкротством. Цифры на экране светились холодным светом, и в этом свете было больше успокоения, чем во всех моих лихорадочных мыслях о будущем.
Глава 7
Гречка варилась в кастрюле, над которой я стоял с ложкой уже минут десять, гипнотизируя мутную воду. Зёрна набухали неохотно, источая нищий запах из студенческой молодости, который вряд ли кто-то назовёт ароматом дома. Маслить кашу я не стал. Масло это жир, а жир это долгосрочная энергия, которая кончится быстрее, чем соль, а та, в свою очередь, испарится раньше гречки. Привыкать к пресной, пустой еде лучше на берегу, пока разум ещё не затуманен голодом, а тело готово к лишениям. Две недели до этого отката я жрал слипшиеся макароны с тушёнкой и пустой рис, и к финалу мог бы, наверное, переварить и варёный башмак, будь в нём хоть калория.
Желудок напомнил о себе ненавязчивым, но уверенным урчанием. Этот звук сигнализировал о переходе границы между «терпимо» и «глупо терпеть». Последний приём пищи был часов пятнадцать назад. Сверху наложились пять ходок с грузом по лестнице. Организм имел полное право требовать сатисфакции. Самым простым решением было бы вскрыть банку тушёнки, навернуть её с хлебом, но меня остановила мысль о дисциплине. Если впереди два месяца автономки на крупах и консервах, жрать надо стратегически.
Я выхватил телефон, открыл браузер, вбил: «питание автономное выживание крупы рацион».
На меня вывалился ворох информации: от официозных нормативов МЧС до веток на форумах, где суровые мужики с аватарками волков обсуждали аминокислотный профиль сушёной картошки. Я открыл пару вкладок и углубился в чтение, выдергивая зерна истины из шелухи словоблудия.
Первое правило звучало банально до зубовного скрежета, но оттого не было менее верным — «плавный вход». Если резко перевести организм с шавухи и пивчанского на голую гречку, кишечник взбунтуется. Вздутие, спазмы, диарея — всё. Два-три дня будешь недееспособен, лежа пластом и сидя на толчке. До отката моя диета из тушёнки и риса обернулась двумя сутками на кафельном полу ванной. Тогда я думал, что отравился. Теперь понял в чём тут дело.
Второе правило — «жевать». Долго. Нудно. Тридцать раз на ложку. Неразжёванная до состояния киселя каша падает в желудок кирпичом, требуя тройной энергии на переваривание. Энергии, которая нужна ногам и мозгу, а не желудку.