Warhammer 40,000. Семь Клятв Святой Девы

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

Сегментум Обскурус. Сектор Эремор. Субсектор Кадмейский. Планета Восс-Прайм, северный материк, крепость-монастырь Святой Вероники Алой Купели.998.М41, шестой день траурной декады после прорыва на внешнем рубеже.

Я поймал каталку плечом, когда правое колесо соскочило с бронзовой полосы водостока, и мёртвый надзиратель пенитентной команды в саване медленно покатился к мешкам с репкой.

Саван держали три ремня. Четвёртый потеряли ещё на перевалочном посту у Пепельного моста — писарь решил, что мёртвому ремень уже ни к чему, а живому санитару лишняя работа полезна для смирения. Бог-Император любит смирение. Начальство любит его ещё сильнее, потому что смиренный человек молчит, когда тянет чужую ошибку на своём горбу. Сапог скользнул по мокрому скалобетону. Я вдавил каблук в стык плит, схватил край каталки и рванул обратно. За спиной кто-то ругнулся. На соседних носилках раненый захрипел и попросил воды. У мешков кладовщик завопил так, будто я уже залил мешки с семенным фондом трупной жижей.

— Кром, держи! — пискнул Тимон. Он ухватился за саван.

— За раму, сквигова задница, — зашипел я. — За раму держи. Саван оторвёшь, будешь потом сам святому начальству объяснять, почему герой Империума мордой в семенном фонде репы лежит.

Тимон переставил руки на стальные трубы каталки. Руки у него были длинные, худые, ещё мальчишеские, с острыми костяшками. Санитарный халат болтался на нём, как палатка, которую сносило штормом. Четырнадцать лет — возраст дурацкий. Уже хочешь быть мужиком, а тело пока не решило, выдавать тебе плечи или подождать до следующей поставки.

— М-семнадцать кормовая, — сказал Тимон, кивая на мешки. — Из неё же можно масек гнать?

— Из репки-то? Из всего можно масек гнать, если руки не из задницы...

— Матвей, а масек он вкусный?

Я пожал плечом.

— После первой стопки кажется, как будто орк нассал в дезраствор, а потом это благословили марсианские техножрецы.

Тимон скривился.

— Тогда зачем его пьют?

— Потому что дешёвый. Вот и пьют.

— Брикс говорил, что после третьей кружки на вкус уже всё равно.

— После третьей кружки у Брикса только пердёж громче обчного становится. Меньше его слушай.

— Почему, Матвей?

— Потому что ему под сорок, а он водит дружбу с четырнадцатилетними подмастерьями.

— Это что, так плохо?

— Само по себе... Нет. Но как-то настораживает. Между ушей у Брикса твоего пусто и без всякого масека, а уж когда примет на грудь пару стаканов…

— Что?

— В этой пустоте у него начинают заводиться мысли всякие. Не водись с ним, Тимон. Видел, чтобы в нашей казарме старшие специалисты водились с подмастерьями?

— Нет, не видел...

— То-то же. Со сверстниками дружбу води. Так оно всяко понятнее и безопасней.

Он меня слушал, но не слышал. Конечно, не слышал.

— Говорят, к гадкому вкусу быстро привыкаешь, и главное — высокий градус.

— Ко всему можно привыкнуть, подмастерье. К смене в восемнадцать часов, к мёртвым на каталках, к соседу, который храпит, как больной сквиг, а когда портит воздух, то сквозняком двери распахивает. Но, если у тебя есть выбор — привыкать к дряни или нет, лучше не привыкай.

Я помолчал и поинтересовался:

— А кто говорит-то? Твой новый дружок Брикс?

— Ага... А ещё он говорит, что однажды пил масек из почерневших семян репки.

— Балабол твой новый друг Брикс. Если семена репки чернеют, из них даже масек гнать уже нельзя. Если не хочешь чтобы у тебя из груди рука выросла, или появился глаз на заднице. Запомни, пригодится, когда вырастешь и начнёшь делать глупости уже не под мою ответственность.

— Мне вообще-то четырнадцать лет. Я уже…

— Ты уже держишь раму не той рукой. Прекращай гланды проветривать и давай работать.

Он переставил ладони, запоздало покраснел и сильнее упёрся ногами в скалобетон. Нормальный подмастерье. Сначала делает не то, потом обижается, потом всё-таки делает правильно. Молодые должны учиться на своих ошибках, без лишней помощи старших. Всё равно они слушают и не слышат.

Я выровнял каталку и проверил ремни. Надзиратель лежал спокойно. Сломанная челюсть бугром выпирала под серой тканью, на груди угадывались ремни пенитентного снаряжения, правая рука была обожжена почти до чёрных костяшек. При жизни он поднимал штрафников в атаку на орков, а после смерти стал обычным неудобным грузом на каталке.

Перед нами поднималась внешняя приёмная площадка крепости-монастыря. Три яруса роккритовых стен уходили вверх в серый морозный туман. На верхних галереях чернели бойницы. Над центральной аркой висела бронзовая аквила с крыльями шире грузового шаттла. Ближайший сервочереп спустился к моей каталке и уткнулся линзой в бирку надзирателя. В человеческий череп ввинтили окуляр, молитвенную пластину и пучок проводов, потом подвесили под арку следить за бирками, пломбами и живыми, которые пока ещё могли ошибаться. Даже после смерти человека можно было поставить на службу, если техножрецу хватало винтов, провода и терпения.

Вокс-динамики под аркой захрипели общим приказом:

— Верные служители Восс-Прайма, шестой день траурной декады продолжается. Рабочие смены нижних ярусов куполов обязаны явиться на выдачу пайки после подтверждения свинцовых пломб. Санитарным бригадам внешнего приёма приготовиться к передаче павших с Горловины. Слава Богу-Императору. Слава Святой Веронике Алой Купели.

После приказа певчие сервиторы вывели литанию. Металлические глотки пропели строку о святой крови, чистой жертве и стенах, которые стоят, пока люди готовы за них умирать. Звук ударил в свод арки и вернулся густыми низами. Под хорошую литанию и работать веселей — особенно когда день и ночь уже перепутались, а тело хочет лечь рядом с трупами героев и получить собственный номер.

Я толкнул каталку от мешков, но переднее колесо тут же упёрлось в край других носилок. На носилках лежал сквиг — коротконогая туша размером с крупного пса, обтянутая толстой серой шкурой с обломанными клыками и вздувшимся брюхом, в боку зияли две внушительные дыры, оставленные попаданиями из лазвинтовки, а горло и голова были обуглены до неузнаваемости из огнемёта.

Кто-то прикрепил к нему молитвенную табличку, как полагалось делать для людей, но та съехала к самому уху и жалко болталась на проволоке. От сквига тянуло грибной тухлятиной, палёной щетиной и едкой гарью. Я пнул носилки носком сапога, чтобы освободить заклинившее колесо, и махнул рукой младшему санитару, стоявшему у соседнего ряда.

— Эту радость в крематорный флигель, да побыстрее, — сказал я, — и сними проволоку, пока писарь не успел внести сквига в списки героев Империума.

Младший санитар коротко хохотнул, но, заметив рядом настоящего мёртвого гвардейца, тут же подавился смехом. Тимон, всё это время молчавший, уставился на сквига.

— Они далеко?

— Кто? — не сразу понял я, чего он спрашивает.

— Орки...

Я выровнял каталку, открутил флягу и дал раненому на соседних носилках один-единственный глоток — больше было нельзя, потому что он хватал воду ртом, как рыба воздух, и мог просто захлебнуться. Когда я убрал флягу, его пальцы слабо царапнули мой рукав и тут же бессильно разжались.

— Достаточно близко, чтобы наши печи не остывали, — спокойно ответил я, — и достаточно далеко, чтобы начальство продолжало называть нашу крепость тыловой.

Тимон снова посмотрел на сквига.

— Он с северной линии?

— С третьего редута. Вчера ночью орки пролезли по старому водостоку у шахт Кальдеры и загнали туда сквигов; пенитентов сожрали раньше, чем те успели искупить хоть что-нибудь. Потом наши перекрыли ход огнемётами, а обоз собрал то, что осталось. Вот поэтому у тебя сегодня не учебная смена, а нормальная. Радуйся, подмастерье: выучишься быстрее и будешь заступать на смены сам, без нудного наставника.

Он пожал плечами под чужим халатом, который откровенно на нём болтался.

— В учебке нам говорили, что кремация павших — это честь.

— А мне в учебке говорили, что смена длится двенадцать часов, и Империум будет мне за неё благодарен. Повзрослей уже, Тимон, и привыкай к сокращённым версиям правды.

— А у нас сколько?

— Что «сколько»? Смена? Восемнадцать, если печь не встанет, обоз не перевернётся и леди-регент не вспомнит вдруг про траурную красоту. А потом четыре часа сна.

— Всего четыре?

— Если сосед не храпит, не блюёт масеком в общий умывальник и не молится во сне так громко, будто Императору без него станет скучно.

Тимон хмыкнул, но тут же прикрыл рот рукой, потому что раненый на носилках снова закашлялся. Это было хорошо: значит, он ещё понимал, где заканчивается шутка и начинается человек, которому больно.

От крематорного флигеля потянуло гарью, золой и горячим дезраствором. Служители открыли боковой приёмник для заражённых останков, и запах хлынул к нам через распахнутый сервисный люк у правой стены. Там сервитор с закопчёнными манипуляторами принимал лотки, считыватель ритмично мигал красным, а техножрец в буром капюшоне выводил над печью короткую молитву Механикус. Он молился машине, мы же молились, чтобы машина не встала.

— Печи ведь только для людей? — спросил Тимон.

Я развернул каталку так, чтобы обойти носилки со сквигом.

— Печи для всего, что нельзя оставлять в земле. Для людей, орочьего мяса, сквиговой падали, грязных бинтов, заражённого грунта и плохих идей начальства, если бы Бог-Император был к нам чуть добрее. Орка плохо сожжёшь — через сезон из земли полезет зелёная дрянь, и всё начнётся сначала. Споры их как грибы прорастают. Человека плохо оформишь — начнутся вопросы. Печи решают все задачи круглосуточно.

— А у нас в крепости почему не прорастают? — спросил Тимон, и я заподозрил, что ему просто хотелось потрепаться.

— Холодно у нас...

Вокс-динамик под аквилой снова закашлял, и служитель объявил, что увольнения санитарных смен в нижние ярусы куполов переносятся до полного закрытия приёмки павших. Тимон поднял голову.

— Увольнения отменили? — и снова спросил, на этот раз грустно.

— Тебе туда зачем?

— Просто спросил...

— «Просто» он спросил, — повторил я и толкнул каталку дальше. — Взрослые санитары перед редкими увольнениями ведут себя хуже сервиторов после сбоя. Один скоблит сапоги, другой меняет рубаху, третий нюхает подмышки и врёт, что запах ещё терпим. Брикс однажды вообще натёр лицо дезраствором, потому что перепутал флакон с одеколоном, и всё равно ушёл довольный.

Тимон покосился на меня.

— А зачем они так делают?

— Чтобы в нижних ярусах куполов их не приняли за заразные останки.

Он задумался.

— И помогает?

— Иногда. Если девушка добрая, свет плохой и у неё тоже была тяжёлая смена.

Тимон покраснел, но взгляд не отвёл. — Ты тогда смотрел на них с таким видом, будто перед тобой открыли тайную книгу взрослой жизни, — сказал я. — Я тебе затрещину выписал и велел мыть кружки. Знаешь, почему?

— Почему? — насупился Тимон.

— Для профилактики. Чтобы ты знал, что тайная книга взрослой жизни написана кровью, потом, масеком и обычно подозрительно воняет чужими нестиранными носками.

— Я просто смотрел...

— Вот с этого всё дурное и начинается. Труд лучше всего избавляет от грешных мыслей.

Кладовщик у мешков с семенами снова сунулся ко мне. Это был плотный, плечистый мужик с туповатым выражением лица. На правой щеке у него белел старый ожог от обморожения, руки бугрились мозолями, а на поясе висела связка тяжёлых свинцовых пломб.

— Санитар, оттащи своих покойников от семенного фонда! — крикнул он. — Если кровь под брезент попадёт, я тебе эти мешки в госпиталь занесу. Вместе с докладом твоему начальству.

— Угу, — кивнул я. — Сейчас всё сделаю. Чего разошёлся-то?

Я упёрся в рукоять каталки и начал отводить её от мешков. Тимон помог, а затем нахмурился.

— Почему он тобой командует?

— Потому что, если семена репки промокнут или на них попадут споры, нижние ярусы куполов будут питаться одними литаниями, — ответил я. — А от них кишки крепче не станут. Так что меньше слов и помогай, чтобы твой новый друг не остался без масека.

Тимон взялся за боковую раму. Кладовщик сам подхватил край брезента и завернул его выше, чтобы вода из водостока не попала под нижний ряд мешков. Дело он крепко знал. К начальству относился без лишней нежности, зато мешки берёг, как собственные кишки, и я это уважал.

Репка линии М-семнадцать шла в нижние ярусы куполов. Там её варили, сушили, мешали с белковой кашей и скармливали рабочим сменам, а если кладовщик отворачивался достаточно надолго, из неё тайком гнали масек.

После трёх суток в обозе мешки пахли влажной землёй и дешёвым консервантом. Рядом с трупной химией этот запах почти примирял меня с жизнью.

У ворот писарь крепостной приёмки поднял голову от журнала.

— Центральная арка открыта только для мёртвых, — объявил он. — Почётные павшие проходят первыми. Госпитальный шлюз после споровой тревоги на обеззараживании. Раненые ждут подтверждения медикае-службы. Агри-груз держать у складской полосы до сверки свинцовых пломб.

Я посмотрел на носилки справа. Молодой гвардеец с развороченным боком держался за ремень так, будто тот был единственным поручнем над бездонной пропастью. Кожа на лице посерела, губы пошли синевой, а дыхание, цепляясь за каждый вдох, срывалось на мокрый свист. Ему нужно было попасть внутрь сейчас — до почётных павших, до складской пломбы и до того момента, когда писарь вспомнит, что живой человек ещё не является приложением к собственной посмертной ведомости.

— Этому надо срочно в госпиталь, — сказал я и кивнул на носилки.

Писарь заглянул в журнал.

— Госпитальный шлюз закрыт до окончания обеззараживания.

— Он к тому времени умрёт. Давай в обход его свезём?

Писарь провёл металлическим ногтем по строке, нашёл нужную колонку и даже не нахмурился.

— Этому придётся подождать.

Тимон рядом тихонько выругался. Это были хорошие слова, полезные для души, но совершенно бесполезные при общении с чиновниками. Я шагнул к носилкам, проверил повязку, прижал ладонь к краю раны и понял, что писарь уже выиграл. Гвардеец смотрел мимо меня на аквилу над воротами. Его глаза ещё видели, тело официально всё ещё было живо, но душа уже уходила к Богу-Императору. Пальцы на ремне разжались, дыхание стало тише, затем сделало короткую попытку вернуться и оборвалось.

Тимон наклонился слишком резко.

— Кром…

— Бирку давай.

— Может, ещё…

— Дай мне бирку, демоны варпа тебя дери.

Он достал из бокового кармана чистую мёртвую бирку, и я заменил живую отметку на посмертную. Рука у Тимона дрожала так, что он дважды не попал штифтом в отверстие. Я забрал у него бирку, защёлкнул её сам и медленно провёл большим пальцем по холодному металлу. Тело можно было не спасти и можно было потерять. Но его нельзя было назвать не тем словом, пока я держал его бирку. Я закрыл гвардейцу глаза, подтянул ремень на носилках и коротким жестом указал Тимону на следующий ряд.

Медикае-служба в этот раз получила на одного срочного больного меньше, а внутренняя приёмка — ещё одного павшего, и теперь писарю оставалось лишь вписать время, чтобы в ведомости всё выглядело аккуратно.

— Дальше, — приказал я, когда он сглотнул и попытался что-то сказать о том, что того, возможно, ещё можно было спасти. — Шевели костями. Пока ты раздумываешь над одним, следующий как раз перейдёт в удобную для транспортировки категорию.

Бог-Император простит мне эту сухость, если у Него найдётся свободная минута между тысячей войн и сотнями миллиардов таких же носилок. В Его расписание я не заглядывал — мне вполне хватало своего.

Следующим в очереди лежал мёртвый надзиратель — тот самый, которого я недавно удержал от падения на мешки с семенным фондом. В ведомости он значился как «пенитентный надзорный служитель, погибший при сопровождении штрафной группы»; формулировка была на редкость удачной, ибо она полностью скрывала и оторванную руку, и сломанную челюсть, и едкий запах палёной кожи, и те страшные ожоги, что угадывались под саваном.

Откинув край ткани у груди, я проверил ременную систему и заметил на левом боку, под обугленным плащом, грудной дозатор с красной предупреждающей меткой. Корпус оплавился, но запорный штифт уцелел, а это означало, что ни один здравомыслящий санитар не отправил бы такую вещь в крематор вместе с телом, где она могла бы лопнуть, отравить всю смену или, что ещё проще, исчезнуть в чьём-то кармане, чтобы какой-нибудь умелец решил, будто Император благословил его крепким сердцем и необычайно быстрыми ногами.

Я нажал на фиксатор, провернул штифт ножом и извлёк дозатор. Под треснувшим стеклом одну целую ампулу с надписью «ПЕНТАКОСТ-9». Буквы были мелкими, чёрными и сугубо служебными, безо всяких торжественных вензелей, поскольку обычный технический шрифт гарантировал, что боевой стим не перепутают по ошибке со слабительным.

Пентакост-9 не был предназначен для лечения, так как он просто разгонял сердце и подавлял боль, срывая мышечные ограничения, чтобы позволить штрафнику превратиться в супервоина. На несколько минут, но с гарантией и уже после той черты, за которой нормальный человек неизбежно ложится и помирает. Такая вот специальная химия, превращающая агонию в героический акт.

Тимон, увидев маркировку, отступил на полшага и тревожно взглянул на меня.

— Это надо сдать... — пробормотал он.

— Не суетись, — я даже не посмотрел в его сторону. — Сейчас не до того, да и вообще, я сдам её только под расписку, так что пока просто работаем.

Я достал из внутреннего кармана малую ведомость опасных изъятий и записал номер ампулы, номер тела, время и своё имя, хотя писать оказалось крайне неудобно, но я всё равно вывел строку до конца, поскольку любая опасная вещь, лишённая записи, быстро превращается в чужую возможность, а такие возможности обычно бьют по санитару.

— Ты её у себя оставишь? — спросил Тимон.

— Только пока не донесу до старшего медикатора.

— Это нарушение.

— Нет. Это называется «учёт», подмастерье. Сейчас нас ждут ещё живые и уже мёртвые герои Империума.

Я вложил ампулу в малый защитный пенал, зафиксировал его механическим зажимом и убрал под внутренний клапан санитарной сумки — туда, где лежали чистые бирки, запасные иглы и моя личная молитвенная пластинка с вытертым ликом Императора.

Пластинку я носил не ради красоты. Просто, когда руки по локоть в крови, полезно помнить, что кто-то однажды приказал этому миру хотя бы делать вид, будто он держится на каком-то смысле.

— Эти трое идут в зал подготовки павших, — сказал писарь. — Омовение, новый саван, проверка имплантов и почётная каталка к саркофагу. Этот, этот и этот.

Я посмотрел на выбранных. Два офицера крепостной стражи и один связист с уцелевшим горловым имплантом. Головы целы. Черепные коробки не пробиты. Горло связиста не разворотило. Импланты не выжжены и не разбиты.

Теперь я понял, почему писарь ткнул именно в них. Церемониймейстеру нужны были тела, которые не стыдно положить под новый саван. Медикае-службе — целые импланты, которые ещё можно снять и пустить в дело. Писарю — аккуратная строка в ведомости: павший выбран для почётного саркофажного обряда. Каждая служба получала своё, и все трое мертвецов слишком хорошо подходили сразу всем. Вот поэтому я поставил на бирки санитарные отметки сопровождения: номер смены, короткую метку осмотра и маленький крючок у нижнего края.

Писари такие метки не любили. С ними тело нельзя было тихо увести без старшего медикатора. Тимон заметил это.

— Ты зачем это делаешь? — спросил он.

— Чтобы без меня их не провели дальше.

— Почему?

Я затянул ремень на каталке и вытер пальцы о тряпку.

— Потому что связист с целым горлом, два офицера с целыми головами и рабочие импланты слишком удобны для почётного маршрута.

— Удобны для чего?

— Вот это и узнаем, если они не исчезнут раньше, чем мы с тобой.

Он ничего не ответил. Может, не понял. Может, понял и пожалел. Над воротами раздался удар медного церемониального колокола, и этот звук, в отличие от резкого и тревожного боя боевого набата, который гнал людей на стены, прозвучал ниже, гуще и как-то слишком уж аккуратно. Он не призывал нас идти на убой, а скорее требовал выпрямиться, принять благочестивый вид и, что самое важное, не мешать начальству проходить по своим делам.

Следом за колоколом певчие-сервиторы внутри крепости сменили литанию, из-за чего ритм стал торжественнее, а слова, поднятые на более высокую ноту, долетели до нас вместе с порывом ветра, принеся обрывки строк о святой крови, чистой жертве и вечном заступничестве. Охранники синхронно выпрямились, а писарь вдруг прикрыл журнал ладонью, хотя минуту назад он совершенно не заботился о том, чтобы защитить бумагу от мокрого снега.

Кладовщик, стоявший у мешков с семенным фондом, внезапно замолчал и поспешно подтянул живот, стараясь казаться стройнее. Из внутреннего прохода вышел церемониймейстер в тяжёлом чёрном плаще. Окинул приёмную плиту внутреннего атриума холодным взглядом и мгновенно обнаружил всё, что мог посчитать изъяном в общей красоте момента.

— Освободить центральную полосу, — распорядился он, даже не глядя на нас, — складской груз переместить к правой стене, санитарные каталки сдвинуть левее, а почётный проход подготовить к встрече леди-регента.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Я заметил, как кладовщик сжал кулаки, и перевёл взгляд с мешков на мертвецов, задержавшись на носилках с гвардейцем, которому госпитальный шлюз был уже совершенно не нужен. И в этот момент осознал, что смена стала ощутимо хуже именно тогда, когда вокруг начали наводить эту стерильную, выхолощенную красоту.

В проходе под аквилой мелькнула белая перчатка из атласного шлка на чёрном траурном рукаве, и следом за ней в арку вошла леди-регент Аврелия де ля Восс. Два стража в чёрных кирасах шли перед ней, грубо оттесняя носилки к стене, пока церемониймейстер вышагивал впереди, а сервочерепы приподнимались выше, чтобы не висеть у неё над плечом. Аврелия ступила на приёмную плиту с таким спокойствием, будто кровь на скалобетоне, едкий запах трупной химии и доносившиеся из госпитального шлюза крики были не грязью, а всего лишь плохо подготовленной частью торжественной церемонии.

Под траурной вуалью я разглядел волосы цвета спелой пшеницы. Чёрные глаза леди-регента смотрели на мир внимательно и бесстрастно. Её платье с декольте почти до пупка подчёркивало грудь и талию с такой безупречной строгостью, что я моментально вспомнил, как давно не видел ничего, кроме мертвецов, окровавленных бинтов и чужих носков.

Тимон поднял голову и застыл, отчего рама каталки в его руках дрогнула, и надзиратель, укрытый саваном, медленно съехал на палец к самому краю.

— Какая она… — едва слышно прошептал Тимон, продолжая смотреть на неё. — Какая она…

Я перехватил край каталки, вернул мёртвого в устойчивое положение и отвесил Тимону звонкий подзатыльник, потому как, если этот худой балбес сейчас уронит покойника прямо под ноги регентской свите, нас обоих отправят чистить отвал флигеля крематоров до конца декады.

— На саван смотри, балбес, — прошипел я ему на ухо, — красота начальства не повод ронять покойника с каталки.

Тимон клацнул зубами, покраснел до самых ушей и снова мёртвой хваткой вцепился в раму. Я посмотрел на белую перчатку Аврелии, понимая, что в нашем деле такая чистота среди крови почти всегда означает одно, а именно то, что сейчас грязную работу заставят выглядеть священной.

Я заметил, как рука Аврелии де ля Восс в белой атласной перчатке замерла над ведомостью, и тут же писарь у ворот перестал казаться обычным бюрократом с журналом — он вдруг стал частью чего‑то большего, почти священного. Он вытянулся в струнку, прижал стилус к груди и склонился так низко, что серебряная цепочка на шее звонко ударилась о край металлической подставки.