- -
- 100%
- +
Отец выбрался из воды и ссадил мальчика на траву. Тот сделал два шага и тут же шатнулся обратно к ногам взрослого. На него из-за желтой листвы зиял темным входом старый полуразвалившийся шалаш. Он был давно необитаем. И оттого исполнен угрозы.
– Здесь жил Робинзон? – спросил Саша.
– Два Робинзона, – рассмеялся отец. – Никто из них не хотел быть Пятницей.
Варшава.
Константин Павлович стоял на веранде Бельведера – октябрь в Варшаве теплый месяц – и курил александрийскую сигару. Ему надо было подумать. А думать великий князь не любил. Утром он получил письмо от императора, в котором тот заверял, что все обещания исполнены. Эта загадочная фраза заключала в себе сокровенный смысл. Теперь надо было решать. На одной чаше весов лежал постылый венец, на другой… О, на другой была рука Жаннеты. Выбор казался ясен. И все же, все же… Заставлять его отказываться от прав на наследство жестоко и несправедливо. Он старший за Александром, и никто не может отнять то, что принадлежит ему по закону! С другой стороны, Жансю католичка и не принадлежит ни к одному царствующему дому. Но разве Петр Великий не посадил рядом с собой на трон прачку?
Константин не был Петром Великим. Да и времена другие. Словом, от него требовали отречения. И началось это не вчера.
– Когда кто-нибудь имеет честь управлять таким народом, как наш, он должен быть готов ко всему. – Осенью 1819 года в Варшаве братья прогуливались по парку Брюлевского дворца. Александр был недоволен неуступчивостью сейма, но еще более установившейся в гвардии нарочитой вольностью. – Монарх должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока может удерживать в уме всю империю. Я же смертельно устал…
– Вы слишком много времени проводите в дороге, – осторожно отозвался Константин. – Уверен, пара месяцев покоя в Царском восстановят ваши силы.
Государь покачал головой.
– Я говорю не о физической усталости. Хотя и о ней тоже. Нравственное утомление превышает ее во сто крат. Признаюсь тебе: я хочу отречься. Ты должен решить, что будешь делать в сем случае.
Александр Павлович любил говорить о желании оставить трон. И всегда внимательно следил за реакцией собеседника.
– Я попрошу у вас место вашего второго камердинера, – не моргнув глазом, отозвался Константин. – И стану чистить вам сапоги.
Император улыбнулся.
– Когда настанет срок, я вас оповещу, и вы напишете свои мысли матушке.
О чем писать? Разве такой разговор можно почесть серьезным? Константин потер лоб. Как получилось, что снять корону хотел старший брат, а отрекаться заставляют его?
На веранду вышла Жозефина Фридрихс и обняла великого князя за плечи.
– Ты слишком много куришь. Это вредит легким.
– Ах, оставьте. – Константин взял ее за руку. – Мне надо с вами поговорить. Вы старый друг. Вы дадите мне добрый совет.
Жозефина повела его в сад, усадила на скамейку и позволила положить голову к себе на колени. Это была смуглая быстроглазая дама с веселым личиком. В 1803 году она содержала в Петербурге шляпную мастерскую. Царевич влюбился в смешливую модистку и поселил у себя, сначала в Стрельне, потом в Варшаве. Жозефина родила ему сына Пашу, но никогда не посягала на исключительное внимание Константина.
– Государь пишет, что препятствие со стороны моей бывшей жены устранено. Она готова дать развод. Но, решаясь на брак с полькой-католичкой некоролевских кровей, я должен помнить о законе нашего отца. Подобные союзы запрещены. Дети от них не имеют прав на престол. Император намекает, что я должен отречься.
Последние слова дались великому князю с трудом.
– Но ведь ты никогда не хотел царствовать! – удивилась Жозефина.
– Да, да, – торопливо выдохнул великий князь. – Меня удавят, как батюшку. Я знаю.
– Так за чем дело стало? – ободрила его мадам Фридрихс. – Разве у тебя отнимают пост? Или состояние? Кажется, ты жертвуешь только заботами. А приобретаешь любовь.
– Так-то оно так, – начал Константин.
– Так и только так! – воскликнула собеседница. – Ваш платонический роман с Жаннетой продолжается уже пять лет и всем в Варшаве надоел. Съешьте наконец вишенку! А то девушка устанет ждать и выйдет замуж за другого.
– Никогда! – Великий князь вспыхнул. – Кому я нужен, старый, толстый, лысый! Только ей!
– Ну и еще капельку нам с Пашей, – засмеялась Жозефина.
Царское Село.
Император Александр сидел у себя в Малом кабинете. На стенах три горных пейзажа. В окно направлена зрительная труба, чье блестящее медное тело и полированный деревянный штатив хорошо гармонировали с зеленым сукном столов. Уютно, тихо, безопасно. Как раз так, как и должно быть сегодня, когда он призвал к себе архиепископа Филарета для прощального разговора. Добрый пастырь кое-что увезет в Москву, но об этом никто не должен знать.
На столе перед государем лежали три документа. Каждый из них был по-своему хорош.
За номером первым шло письмо брата Константина из Варшавы. Александр долго выманивал сей невинный текст. Понимал ли великий князь, на что решился? Или думал, что, черкнув несколько строк об отказе от наследственных прав, после смерти старшего брата успеет все переиграть? Александр этого не позволит. Одна бумага не делает погоды, но в сочетании с официальными манифестами перестает звучать по-семейному и приобретает политический смысл. Поэтому к посланию брата император добавил еще два документа, о которых Константин узнает в свое время. Один сделает его счастливым. Второй… отберет счастье у другого человека, навеки лишив свободы.
Губы императора сжались. Так должно быть. Николай выдержит. Четверть века он, Александр, сам несет тягчайшее бремя, и видит Бог, не хотел бы передавать проклятье по наследству. Но нет выбора. Брату придется сломать себя. Груз велик, телега еле ворочает колесами. Нужно впрягать молодую лошадь.
Архиепископ Филарет явился ровно в три. Этот сорокалетний пастырь никогда не опаздывал. У него было умное, проницательное лицо, светившееся мягкостью. Очень красивый, добрый человек. Император ему доверял.
– Садитесь, ваше высокопреосвященство, – после взаимного поцелуя рук сказал государь. – Взгляните на это.
Филарет присел к столу и взял первый документ. По мере того как он читал, на его лице отражалось удивление. «Не чувствуя в себе ни сил, ни дарований, чтобы взойти на отеческий престол, осмеливаюсь просить Ваше Величество передать мое право тому, кому оно принадлежит после меня». Архиепископ поднял на императора глаза. Тот молча кивнул, жестом остановив возможные вопросы.
Второй документ перекочевал в руки гостя. Это была копия ответного письма Александра в Варшаву. «Дорогой брат, ценя возвышенные чувства Вашей души, я увидел в добровольном письме Вашем новые доказательства горячей любви к Отечеству. Уважая изъясненные Вами причины, я решился дать Вам полную свободу следовать сделанному выбору».
Наконец третья бумага была передана Филарету, и архиепископ увидел, что это черновик манифеста, в котором император подтверждал отречение от престола цесаревича Константина и назначал своим преемником брата Николая.
– Поправьте и перепишите документ прямо здесь, – приказал Александр. – Никто не должен знать о его существовании. Он будет положен в конверт, который вы отвезете в Москву и поместите в ковчег в алтаре Успенского собора. Будут еще три копии. В Сенате, Синоде и Государственном совете. Но законную силу имеет только ваш экземпляр. Если со мной что-то случится, эту бумагу нужно обнародовать прежде всякого другого действия.
Архиепископ был человеком спокойным и привычным к послушанию. Он переписал манифест четыре раза. Запечатал листки в конверты. Дождался, пока государь сделает на них надписи, уведомлявшие должностных лиц, что в случае его кончины письма следует немедленно вскрыть. А потом спросил:
– Ваше Величество, не кажется ли вам, что это худший способ добиться желаемого? Уже два десятка лет имя цесаревича Константина произносится как имя наследника на каждом молебне. Если вы хотите, чтобы подданные привыкли считать Николая Павловича вашим преемником…
Государь поднял руку.
– Все, что я хочу, я изложил вам. Исполните свой долг. А я исполню свой.
«Движение дел у нас теперь меланхоличное», – писал бывший дежурный генерал Арсений Закревский бывшему начальнику Главного штаба князю Петру Михайловичу Волконскому. Оба доигрались. 1823 год ознаменовался полной сменой высших военных чинов. Змей проглотил Солнце. Граф Аракчеев – армию.
Ропот, поднятый господами офицерами по поводу похода в Италию, до глубины души оскорбил государя. Симпатия к карбонариям и нежелание «воевать за австрийцев» были всеобщими. Отдать войскам любой приказ император не мог. Это решило судьбу Главного штаба.
Как-то во время Государственного совета, где Волконский демонстрировал том «Военных законов», специально изданный Закревским для аудиторов, Аракчеев спросил:
– Это те самые дрянные законы, которые не позволяют мне повесить провинившегося прапорщика?
– Да вот законы-с, – отвечал князь.
– Ну, извините, я на медные деньги у дьячка учился! – съязвил Змей.
– А я закончил Пажеский корпус.
Они воззрились друг на друга с такой ненавистью, что всем стало ясно: даже присутствие государя не удержит их от склоки. Одна половина армии – холеная, образованная, проникнутая якобинским духом и гордая победами минувшей войны, – не переносит другую – лапотную, выпестованную в поселениях, приобвыкшую к пощечинам и жадную до должностей.
Выбор остался за императором. Волконский был отправлен на воды в Карлсбад. Закревский получил назначение генерал-губернатором Финляндии и командиром Отдельного Финляндского корпуса. Если это и была ссылка, то почетная. Но Арсений закусил удила. Единственный из всех, он ушел, хлопнув дверью. Напечатал в типографии при Главном штабе «Отчет по управлению армией» и разослал тираж по полкам. До трети потери личного состава от бескормицы, отказ обучать солдат чему-либо, кроме фрунта, выдавливание в отставку офицеров с боевым опытом…
Воспламенив умы, Арсений Андреевич удалился в Финляндию. Откуда попросил отставки. Но получил лишь молчание. Ощущение собственной ненужности придавливало душу. Все были недовольны государем. Государь – всеми.
Неаполь. Италия.
– При чем здесь вы? – Госпожа Закревская кидала вещи в саквояж с таким остервенением, словно за ней гнались. – Я не собираюсь следовать за вами в Англию. Я еду в Россию.
Принц Леопольд Кобургский ей не верил.
– Кто может положиться на твое слово, Венера? Вчера ты устроила мне истерику, будто я хочу тебя бросить. А я всего лишь хочу жениться на английской принцессе. Поверь, не каждый день делаются такие предложения.
Аграфена фыркнула, выражая презрение к Англии, тамошним девицам, тайной дипломатии и продажным немецким принцам.
– Я не еду за тобой. Я еду в Россию, – повторила она.
– А почему же ты сегодня на балу упала в обморок, когда я объявил о своем решении?
Груша одарила любовника одним из тех взглядов, которым женщины говорят: вы слишком высокого о себе мнения.
– Я получила письмо из Петербурга и читала его в тот самый момент, когда вы осчастливили публику заявлением о своей помолвке.
– Вы не получали никакого письма. Вы все выдумали! Вы собираетесь преследовать меня! Аграфена, умоляю, ради всего святого…
– Да кому вы нужны?! – Закревская взвилась. – Вот письмо. Тут сказано, что моего мужа сняли с должности и сослали в Финляндию. Я минуты здесь больше не останусь.
Леопольд продолжал ей не верить. Это был красивый мужчина чуть за тридцать, брат первой жены цесаревича Константина. Их роман с Аграфеной продолжался полтора года, и принц питал убеждение, что ревнивая Венера намерена его погубить.
– Ваш муж? Не смешите меня! За время нашего знакомства вы ни разу о нем не вспомнили!
– Откуда вам знать, о чем я вспоминала?! – бросила Груша. – Мой муж – честнейший человек. Вы даже не знаете, что это за человек! Это прекрасный человек! Не чета вам.
– Да уж, конечно! – съязвил Леопольд. – Вы явились ко мне голодная, как из монастыря. Что-то он не особенно вас баловал.
– Удовольствия, которыми вы хвастаетесь, может доставить любой конюх! – парировала Закревская. – Посмотрите на себя. Вас покупают. Вы продаетесь. Нам не о чем говорить.
Не собираясь больше сносить ее оскорбления, принц Кобургский поднялся.
– В таком случае я желаю вам доброго пути. – И уже у двери, обернувшись, переспросил: – Вы действительно едете в Россию?
Финляндия.
Погода в Або не хуже, чем в Петербурге. Снять дачу в предместье все равно, что на Каменном острове. Арсений Андреевич уверял себя в преимуществах тихой жизни. Он привез в Финляндию дочь, которая была слишком мала, чтобы понимать, каково сейчас отцу. Девочка легко привыкла жить без матери, потому что ветреная супруга генерала редко уделяла ребенку внимание. Ее исчезновение потрясло кого угодно, только не Лидочку.
Сам Арсений носил в сердце занозу. Один раз судьба одарила его по-летнему щедро. Почему он не скончался вскоре после свадьбы? В пылу взаимных упреков генерал бросил Аграфене:
– Незачем было выходить замуж!
– Когда вы звали меня под венец, то собирались оставить вдовой, – отрезала она.
– Прости, что не умер.
Действительно, его жизнь тянулась, не нужная теперь никому. И особенно тяжко было сознавать, что тянулась благодаря Груше. Она возила его на воды. Нашла лучших врачей. Не позволяла переутомляться за бумагами. Им было хорошо вместе. Проклятая семеновская история!
Вечером в субботу генерал Закревский возвращался из города на дачу и велел кучеру ехать нешибко, наблюдая, как солнце садится в туман над заливным лугом. Вдруг из-за поворота показалась дорожная карета, которую влекла четверка сильных немецких лошадей. Она двигалась в том же направлении, но с большей скоростью. Расстояние сокращалось. Разъехаться на узком проселке было невозможно. Уступать генерал-губернатор не собирался. Раздраженный жизненными неудачами, он стал спесив.
– Ваше высокопревосходительство, сшибут нас! – обернулся к нему кучер.
– Я им покажу, сшибут. Тоже моду взяли…
В этот момент карета, по приказу седока, затормозила. С запяток спрыгнул лакей, не по-здешнему загорелый, и поспешил к коляске.
– Ваша милость, – обратился он к Закревскому, низко кланяясь. – Не прогневайтесь. Путешествующая знатная дама просит вас подойти.
Арсений крякнул. На черта ему дама? Но все же тряхнул воспитанием и отправился за слугой. Парень растворил перед генерал-губернатором дверцу. В полутемной глубине кто-то зашуршал атласом, и знакомый голос произнес:
– Не могу ли я попросить ночлега на той ферме, которая виднеется за лугом?
Глава 6. Бес арапский
Одесса.
Весть о приезде графини застала Михаила Семеновича врасплох. Около восьми часов утра он диктовал секретарю запрос в Министерство финансов о торговом обороте Одесского порта за год. По подсчетам, проведенным его служащими на месте, таковой составлял девять миллионов рублей. Наместнику было любопытно, какую сумму подали наверх. Зная ее, вчерне можно было судить о размере хищений.
Разбор дел на время усыплял самолюбие Воронцова. Но стоило какой-нибудь бумажке благополучно перекочевать с его стола на секретарский, как граф снова вспоминал свое положение. Недовольство государя ни для кого не секрет. Карьера буксует, как тележное колесо в грязи. Полными генералами стали списочные сопляки, герои вахтпарадов! А его опять отхлестали по щекам!
– На чем встали?
Канцелярист хотел прочесть последнюю фразу, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась и в щели мелькнуло удивленное лицо Казначеева.
– Ваше высокопревосходительство, из дома сообщили. Госпожа графиня приехала вместе с дочерью. Ждут вас.
Михаил подскочил как ужаленный. Когда? Почему без предупреждения? Что-то случилось? Ни на один вопрос Саша не знал ответа. Он смотрел на начальника и глупо улыбался, полагая, что весть радостная. Сам Воронцов похолодел. Хорошо, если Лиза в порядке. Но что заставило ее пуститься в путь? В теперешнем состоянии? Граф вообразил худшее. Они опять потеряли ребенка. И жена не смогла остаться в Белой Церкви, где все напоминает о горе.
Канцелярия генерал-губернатора располагалась в доме Потоцкого, нанятом для казенных нужд. До собственного особняка – двухэтажного каменного здания во дворе строящегося дворца – было два шага пешком. Но наместники по улицам не бродят. Едва сдерживая нетерпение, Михаил доехал в коляске. Путь же по двору проделал галопом. Мимо изумленных слуг, разгружаемых тюков, сундуков и корзинок, которые вереницей носили на второй этаж. Двери зала были распахнуты. Еще утром пустой, он заполнялся вещами, так что ногу негде было втиснуть.
– Лиза!
Графиня с Александриной на руках стояла посреди этого царства неразберихи и отдавала распоряжения. На голос мужа она обернулась и просияла. Ее большой, выпирающий живот не могло скрыть даже свободное платье. У Михаила отлегло от сердца.
– Ты очень рисковала, – выдохнул он наконец, продравшись к ней через брустверы коробов и свертков.
– Я соскучилась.
Воронцов притянул жену к себе.
– У меня тут… Полный беспорядок… Ничего не готово…. И еще всякие обстоятельства…
Лиза коснулась губами его щеки.
– Мне кажется, тебе будет полезно на время забыть об обстоятельствах и поволноваться за меня.
Петербург.
К Талону не принято было ездить гурьбой. Всякий приходил сам себе господин и, лишь вступив под благословенную сень ресторации, соединялся с товарищами. Арзамасцы любили это местечко, впрочем, как и кавалергарды, а вот гусаров и улан принимали заведения на другой стороне Невского. Часов около шести, в пятницу, здесь сошелся за портером, лимбургским сыром и страсбургским пирогом «опекунский совет» бессарабского изгнанника. Ибо всякому ясно, что сами о себе поэты не заботятся. Не ведают, что творят.
– Говорили ли вы перед отъездом графу Воронцову о Пушкине? – спросил, протирая очки, князь Вяземский. – Я сам, ей-богу, не осмелился. Вы знаете его короче.
– Конечно, говорил. Я не отличаюсь вашей застенчивостью. – Александр Тургенев, брат Николая, придвинул к себе тарелку с трюфелями. Он мало походил на брата-ипохондрика. Полноватый, кудрявый, с добродушным лицом и толстыми губами эпикурейца. Друзья в ужасе воззрились на сотрапезника. Изысканные блюда французской кухни заставляли его желудок исполнять трели эоловой арфы.
– Вот как дело было. Я спросил Нессельроде, у кого Пушкин теперь должен служить, у Воронцова или у Инзова? Нессельроде утвердил графа и сам сказал ему об этом. А потом уж и я истолковал Воронцову положение вещей. Каков Пушкин и что нужно для его спасения. Наместник обещал употребить Сверчка для какого-нибудь дела и дать его таланту досуг. Все пойдет на лад. Меценат, море, исторические воспоминания. За дарованием дело не станет. Лишь бы не захлебнулся.
Вяземский удовлетворенно кивнул.
– Давно пора кому-нибудь из сильных мира сего взять беса арапского под крыло. Сверчок писал мне, что хочет остепениться. Ему скучно в Кишиневе. А досада – плохой советчик. Того и гляди, настрочит что-нибудь язвительное. Беда!
– Вы полагаете, в Одессе он будет вести себя тише? – с сомнением проговорил Жуковский, склонив голову к плечу и ласково глядя на собеседников. – Живя здесь, он по утрам рассказывал мне, где всю ночь не спал. Целый день делал визиты к б… недостойным женщинам, а вечером играл в банк. Боюсь, офицеры генерала Инзова его только испортили.
– Сверчка не худо бы года на три запереть в Геттингенский университет и кормить молочным супом, вместо шампанского, – кивнул Тургенев. – Талант тоже можно промотать. Сидит в глухой дыре, а об его выходках спорят обе столицы!
– Не могу не согласиться, – вздохнул Вяземский. – Хотя все это очень умно.
– Что? – почти хором спросили собеседники, не угадывая ход его мыслей.
– Да поведение нашего Байрона. Будь я его антрепренером, лучшего бы не придумал. Пушкин так умеет обставить свои выкрутасы, что о них говорят во всех гостиных. От него вечно ждут эдакого. Чтоб уши краснели, а сердце замирало. Половиной известности он обязан скандалам. А поэзия заставляет всех с симпатией брать его сторону в любом споре.
Оба сотрапезника молча смотрели на Вяземского, на их лицах читалось осуждение.
– Вот-вот. Вы на себя, господа, поглядите. Зеркало напротив! – сухо рассмеялся князь. – Мы, друзья, не можем уберечь нравственность Пушкина и предлагаем человеку, который Сверчка в глаза не видел, заняться его воспитанием. Ей-богу, если бы Воронцов знал, какую свинью вы ему подложили, сбежал бы из Одессы!
Одесса.
Михаил Семенович принял Пушкина ласково. Еще летом разбойник выпросил у Инзова разрешение отбыть в Одессу. Де-здоровье и застарелый аневризм требуют морских ванн. Генерал пустил пташку на волю. Из глубины азиатских степей Сверчок явился в Европу, отогрелся на солнце и застрекотал на все лады. Ресторации и итальянская опера заметно взбодрили поэта. Между тем колесо судьбы крутилось без всяких усилий с его стороны. Новый наместник, узнав, что ссыльный очень кстати сам заявился куда его не звали, не выказал ни малейшего неудовольствия и пригласил Александра Сергеевича к себе.
Прибыв в губернаторскую канцелярию около 12-ти, поэт застал хозяина Новороссии за столом, припорошенным бумагами. Двое секретарей, стоя с обеих сторон, попеременно подкладывали наместнику то один то другой документ. Воронцов быстро пробегал текст глазами и либо отодвигал в сторону, либо подписывал, если не имел никаких вопросов. Заметив посетителя, он немедленно отложил перо, не выдерживая положенной начальственной паузы. Этот жест объяснялся не особым вниманием к Пушкину, а желанием поскорее покончить с ним, освободившись для других дел. Граф указал поэту на стул.
– Вы имеете предписание от вашего начальника министра иностранных дел Нессельроде перейти в мое подчинение. Новым местом вашего жительства определена Одесса. Я вижу, вы здесь освоились? – Воронцов улыбнулся. При этом дрогнули только его губы. Остальное лицо не изменилось. Утомленное и замкнутое, оно не позволяло сказать, как граф на самом деле относится к переводу ссыльного. – Со мной говорил о вас Александр Тургенев. Я знаю его с самой лучшей стороны.
Пушкин поклонился. Михаилу Семеновичу показалось, что он уже где-то видел этого человека, и воспоминание не было приятным. Длинный черный фрак, галстук, затянутый так, что из-под него не заметен ворот рубашки. Да полно, есть ли она там? Малый явно нуждается. Предложить ему заработок?
– Ваше жалование определено в семьсот рублей. Вы приписаны состоять при моей канцелярии. Меня просили дать вам свободный досуг, и я не стану посягать на ваше время. Если соскучитесь без дела, милости прошу. Работы горы. Об оплате…
Александр Сергеевич поспешно покачал головой.
– Мое жалование из министерства я воспринимаю не иначе как паек ссыльного. Оно едва покрывает расходы и присылается крайне неаккуратно. Поэтому я считаю себя свободным в выборе занятий. Скажу вам, как светский человек светскому человеку…
Воронцов еле скрыл улыбку. Молоденький коллежский секретарь пытался держаться с ним на равных. Это было забавно. Не оскорбительно, а забавно. Ведь никакого равенства между ними быть не могло. «Прав Бенкендорф, это послевоенное поколение не имеет ни малейших понятий о субординации».
– Как светский человек светскому человеку, – продолжал Пушкин, – что я литератор и живу главным образом, публикуя свои стихи в журналах.
«Тоже пошла мода брать деньги за рифмы! – в душе возмутился граф. – Скоро на домашние спектакли билеты начнут продавать!»
– По этой причине я должен много работать пером. И не могу тратить время на составление деловых бумаг.
– Воля ваша. – Наместник развел руками. – Хотя, знаете, и Ломоносов, и Державин были государственными людьми и не стыдились заниматься службой. Впрочем, как вам будет угодно.
Таким ответом Пушкин был удовлетворен.
– У меня богатая библиотека, – продолжал граф. – Человек пишущий, без сомнения, должен продолжать самообразование. Можете ею пользоваться.
– Благодарю, – просиял поэт.
– Кроме того, как генерал-губернатор я держу открытый стол для своих чиновников и милости прошу на обед, когда у вас случится желание.
Пушкин боднул головой, выражая не то согласие, не то замешательство. В приглашении ссыльного к столу было много барства. К тому же, упоминая «своих чиновников», граф сразу указывал поэту его место. А ведь тот пришел к наместнику, как дворянин к дворянину.
Встав из-за стола, Воронцов протянул гостю руку для прощания. Но это не было открытое братское рукопожатие. Пальцы наместника скользнули по ладони поэта, как бы стряхивая ее. Александр Сергеевич напоследок обвел глазами кабинет и остановил их на пачке гербовых листов. Граф поймал взгляд гостя.