Дорога в никуда

2

Дочь купца первой гильдии Ипполита Кузмича Хардина Лиза, читая письма Полины, всегда испытывала чувство подспудной, неосознанной зависти. Нет, Лиза завидовала не красоте подруги, даже не тому, что она вышла замуж. Одно обстоятельство вызывало у Лизы определенное чувство зависти, причем уже давно. Конечно Семипалатинск не станица, а губернский центр, один из крупнейших городов в Сибири, и отец у нее, как никак, один из богатейших купцов. Да вот только, хоть и богат Ипполит Кузмич, а всё-таки в городе далеко не первое лицо, не то, что отец Полины у себя в станице.

Их отцы были знакомы очень давно. Не одну сотню тысяч рублей заработал купец Хардин благодаря содействию атамана Фокина, когда, минуя обязательные чиновничьи проволочки и без лишних взяток, вывозил с Гусиной пристани своими пароходами отборную верхнеиртышскую пшеницу к себе на склад-элеватор и дальше по России и на экспорт, за границу. Полина жила в их доме большую часть из тех семи лет, что училась в гимназии, и потом когда заканчивала гимназический педкласс. Лиза и Полина фактически выросли вместе, делили одну комнату и множество больших и малых девичьих секретов. В четырнадцатом году Лиза вместе с отцом и матерью, опять же на своем пароходе отправилась в гости к подруге и три недели пользовались гостеприимством станичного атамана и его хлебосольной супруги. Конечно, Усть-Бухтарма показалась ей изрядной дырой, ни тебе кинематогрофа, ни театра, ни цирка, ни балов и прочих развлечений, нет ни блестящих офицеров, ни воспитанных молодых людей, молодёжь все больше неотесана и малообразованна. Но чему, тем не менее, позавидовала тогда Лиза, тому, что в этой большой военизированной деревне отец Полины являлся самым большим начальником, и подруга там имела возможность вести себя не иначе как местная принцесса.

Увы, у отца Лизы при всех его капиталах реальная власть ограничивалась двухэтажным домом, двором, магазином, складами, элеватором и пароходами, и потому его дочь в Семипалатинске вести себя также как Полина в станице не могла. Не могла носиться на лошади, одеваться в то, что на ум взбредет, и ей при этом никто вслух замечания сделать не посмеет, разве что родная мать, или любящий отец иногда пожурят. Очень часто так бывает, когда человек имея нечто с рождения, не представляет истинной ценности оного, и мечтает о том, чего не имеет. Лиза, имея богатейшего отца, мечтала именно о власти и потому выйти замуж хотела за человека ею наделенного. И вот завтра предстоит торжественная встреча на городском вокзале Анненкова, человека уже ставшего легендой, вызывавший одновременно и восхищение и ужас. Среди семипалатинских барышень ходили самые невероятные слухи о лихом атамане, о необычных ритуалах заведенных в его отряде… и о том, что он совершенно равнодушен к женщинам. Какая ерунда, почему равнодушен, ведь он же мужчина? Значит, просто ещё не встретил ту, которая сможет тронуть его сердце. В депутацию почетных граждан для торжественной встречи входил и Ипполит Кузмич. Лиза упросила отца… В общем, для вручения хлеб-соли из нескольких претенденток выбрали ее. И вот с утра Лиза, наряженная в сарафан и кокошник, репетировала перед большим зеркалом ритуал подношения. А всевозможные пышные ритуалы с оркестром атаман, по всему, любил.

Когда к перрону подходил личный поезд атамана, оркестр заиграл «Слався», а разодетая публика, состоявшая в основном из купцов, мещан, чиновников еще прежнего дореволюционного «закала», казаков, их жён и дочерей… Жены и дочери достали свои лучшие платья, жакеты, накидки платки, шляпки, боты, ботинки, зонты и выглядели в соответствии с возможностями. Недолгое пребывание у власти большевиков, нагнало на всех этих господ страху, но их материального благополучия фактически не поколебало. Местный Совдеп не успел, да и не имел возможности за те три-четыре месяца, что властвовал в городе, произвести ни реквизиции, ни тем более национализацию имущества и собственности бывших имущих классов. Ну и, естественно, не успели большевики привнести в жизнь города и огромной по территории области, то, что они привнесли в Центральной России, голод и разруху. Потому местные «сливки общества» встречали героя «белого движения» как в старое доброе время, нарядными и сытыми.

Удлиненное, некрасивое лицо атамана, в котором ничего не указывало на породу, его дворянское происхождение, не выражало никаких чувств, когда он принимал хлеб-соль. Лишь мельком взглянул он на депутацию и девушку, одетую в национальный русский наряд, подававшую ему блюдо… Но вот, когда вслед за этим ему поднесли генеральские погоны в натуральную величину… из чистого золота добытого на прииске Акжал, Георгиевского уезда… Это его по-настоящему тронуло, он явно не ожидал такого подарка. Не ожидал он и того, что местные купцы так расщедрятся, хоть и слышал об их баснословных богатствах.

После встречи состоялись банкет и бал, но Анненков совсем не напоминал виновника торжества, ел мало и совсем не пил вина. При нем и его офицеры вели себя более чем скромно. Лиза чуть не плакала от досады. И тут прахом пошли все ее приготовления. На бал она одела свое лучшее платье, но бал с самого начала как-то не получался. Даже местные офицеры из частей и служб расквартированного в городе частей 2-го Степного корпуса при аскете-атамане не решались предаваться развлечениям, а анненковцы… Чувствовалось, что среди «партизан» не так уж много «истинных» офицеров, кто не был произведен из казачьих вахмистров, или урядников. Скучая в обществе знакомых девиц, Лиза увидела, как к ее отцу подошёл какой-то хорунжий-анненковец. По выправке и манерам чувствовалось, что и он совсем недавно и скоропалительно произведен в офицеры из казаков. Тем не мене отец пожал этому увальню руку и стал с ним оживленно разговаривать. Потом Ипполит Кузмич взял хоруежего за локоть, подвёл к Лизе и представил:

– Вот дочка, познакомься, хорунжий Степан Решетников. Представляешь, какой сюрприз, он брат мужа Полины Фокиной, которая теперь уже Полина Решетникова. Хорунжий, это моя дочь Лиза, ближайшая подруга вашей невестки. Вы, наверное, знаете, Поля нам как родная…

Наконец всё-таки начался настоящий бал. Начался по давно уже заведенной традиции вальсом «На сопках Манжурии», но танцующих сначала набралось немного. В отличие от большинства прочих дам и барышень, кавалер у Лизы вроде бы обозначился. Но это был совсем не тот кавалер. Брат мужа Полины оказался на редкость неотесанным мужланом, судя по всему попавший на бал впервые. Танцевать ни вальс, ни какие другие «благородные» танцы он не умел, в чем, ничуть не стесняясь, сразу же и признался. Зато Лиза узнала от него массу подробностей о жизни своей подруги в доме мужа, о чем Полина в письмах умалчивала. Степан вообще оказался довольно говорливым:

– … Я ж чего к папаше-то вашему подошел. Гляжу личность мне его знакомая. Подумал и вспомнил. Это же купец, который у нашего станичного атамана Тихона Никитича, пшеницу кажный год покупает, и склады на Гусиной пристане держит. Не один раз папаша ваш к нам в станицу приезжал, вот я его и припомнил. И вас барышня я помню, летом 14-го, аккурат перед войной, вы с им, папашей вашим и матушкой приезжали, в доме у атамана нашего гостевали. Ну, тогда-то вы еще совсем молоденькая были, а счас не узнать… барышня видная. Кабы не папаша ваш, не узнал бы ни за что,– Степан сделал что-то вроде комплимента, и вновь принялся рассказывать о причинах побудивших его подойти к Ипполиту Кузмичу. – Так вот, думаю, раз он, папаша ваш, нашего станичного атамана хороший знакомец, и здесь человек не маленький, то я как теперь Тихону Никитичу сродственник, то, значится, имею все права тоже с ним поручкаться…

Это многословное обоснование настолько утомило Лизу, что она поспешила направить рассказ хорунжего несколько в иное русло:

– А вы, значит, у Анненкова служите?

– Так точно, у Бориса Владимирыча.

– А дома давно не были?

– С месяц назад ездил, как раз опосля славгородских дел. Небось, слышали, как мы этим мужикам ввалили по… – тут хорунжий хотел вставить крепкое словцо, но вовремя спохватился. – Извиняйте барышня, чуть по-нашему по казацки не сказал, забылся что с образованной барышней разговор веду. Дома-то как приехал, не раз вот так же скажу что-нибудь, а на меня, то мать, то отец цыкают. Дескать, не матерись, у нас Поленька, она к словам таким непривычная. Вот и пришлось в родном доме рот чуть не на замке держать.

Упоминание о Полине, сразу возбудили повышенный интерес у Лизы, до того лишь снисходительно, вполуха воспринимающей мужицкий лексикон Степана:

– Вы и Полину видели всего месяц назад? Как она… после замужества. Наверное, в вашем-то доме ей непривычно, она же у родителей совсем к другому привыкла.

– Да уж, это вы верно заметили. Но у нас ей совсем даже и не плохо. Мать с батей из кожи лезут, чтобы ей угодить. Даже прислугу ради нее наняли. Девицу сироту Глашку, чтобы, значит, все по дому делала и за скотиной ходила, вместо ее, а то мать-то уже старая, а тут невестка такая, что в хозяйстве помощи от нее не жди, – с явной недоброжелательностью заметил Степан.

– Зато, наверное, она вам приданного принесла столько, что можно десять таких Глашек нанять,– в свою очередь с обидой в голосе вступилась за подругу Лиза.

Степан почувствовал изменение тона Лизы и поспешил согласиться:

– Что верно, то верно, Полинка-то… то есть Полина Тихоновна, невеста знатная. Но и брат мой Ванька, тоже не последний жених. Вы не смотрите, что я вот такой не больно речистый, да в обхождениях неученый, он у нас совсем другой. Вон сколько учился, сотником в двадцать два года стал. Спрашиваете, каково ей у нас? Да хорошо, как сыр в масле катается. Приехал и не пойму, кто в нашем доме главный, ни мать, ни отца не слыхать, только ее голос. А главное Ванька ее уж очень любит. Мне, брату родному, всю морду разбил, когда я что-то не так про ее сказал, – с обидой признался Степан.

– Так вы, надо думать, что-то позволили себе нехорошее про Полю сказать, да? – со всё возрастающим любопытством расспрашивала Лиза.

– Да так…То ж меж нами, наши мущинские разговоры, мало ли что. Ну и про нее что-то там брякнул, де уж больно в доме она нашем большую силу взяла. Разве за это в драку кидаются? – несколько исказил то, что высказал в действительности Степан.

– А вы вот когда-нибудь из-за женщины, вот так как ваш брат могли бы?– неожиданно спросила Лиза.

– Что… я… зачем? – не понял вопроса Степан.

– Ну, тогда всё понятно, – улыбка тронула губы Лизы.– Действительно, вы правы, повезло Поле.

– Ещё как, я же говорю как сыр в масле…

Как только Анненков с командованием расквартированного в Семипалатинске 2-го Степного корпуса, руководством местной гражданской администрации и выборными делегатами от купечества удалились для проведения всеобъемлющих переговоров… Это сразу внесло оживление в зале губернского дворянского собрания, музыка заиграла громче, увеличилось количество танцующих пар, из банкетного зала послышались громкие возгласы и хлопание пробок от шампанского. Видя, что Лиза уже почти не слушает его и всем своим существом устремлена туда, где танцевали… Степан, осознавая здесь свою полную некомпетентность, «на ходу» придумывал причину, чтобы удалиться, и сделал это не без облегчения – он уже тоже тяготился непривычным общением с Лизой. Да и вообще, он и до женитьбы особой тяги к женщинам не испытывал, потому и смерть жены пережил относительно спокойно, в общем, не сильно отличался в этом от обожаемого им атамана Анненкова.

Лиза, вновь оказалась в одиночестве, скучающе посматривала по сторонам, походя отмечала достоинства и недостатки танцующих, как внешность, так и умение вальсировать…

– Позвольте представиться мадмуазель, хорунжий Василий Арапов, – рядом с ней стоял перетянутый ремнями коренастый молодой офицер с щегольскими усами, в до зеркального блеска начищенных сапогах. Он смотрел на нее самоуверенным, наглым взглядом. – Вы позволите пригласить вас на тур вальса?

Его грамотная учтивая речь не соответствовала глазам, «горящим» и явно раздевающим ее. Тем не менее, изождавшаяся кавалера Лиза как загипнотизированная подала руку. Офицер крепко обнял ее за талию и сразу энергично закружил. Он танцевал очень уверенно, хоть чувствовалось, что давно не имел практики. И держал он ее так, словно свою собственность. Лиза даже почувствовала неведомое ей ранее волнение и какое-то подспудное чувство страха, опасности.

– Позвольте вас спросить, барышня, откуда вы знаете Решетникова? – задал неожиданный вопрос хорунжий, когда музыка временно смолкла, и он сопроводил Лизу, на место ее «дислокации»…

Вскоре и город, и область почувствовали, что такое Анненков и его «партизаны». Они энергично принялись «помогать» местным властям восстанавливать «законность и порядок». Отряды анненковцев рассылаемые во все стороны, творили суд и расправу, восстанавливали власть по подобию старой царской, от которой уже все успели поотвыкнуть. Но до Бухтарминского края было и далеко, и в условиях наступавшей зимы очень трудно добраться, по обледенелым, постоянно заметаемым снегом горным перевалам и серпантинам. Там все оставалось по-прежнему, в зыбком равновесии. Но там не лилась кровь, не реквизировали, не грабили, не пороли, не насиловали.

У Лизы Хардиной началось нечто вроде романа с хорунжим Араповым, сочетавшим некое подобие благородных манер с откровенным хамством. Ипполиту Кузмичу сразу не понравился ухажер дочери и он, благо почта теперь работала исправно, поспешил написать письмо Тихону Никитичу с просьбой охарактеризовать этого выходца из Усть-Бухтармы, Василия Арапова.

3

После торжественной встречи в Семипалатинске, Анненков решил, пока не закончилась навигация на Иртыше, посетить центр 3-го отдела Сибирского казачьего войска Усть-Каменогорск. Налаживание взаимодействия со штабом отдела и было основной целью его визита. Для быстрого развертывания его отряда в Партизанскую дивизию необходим приток «свежей крови». И именно в городах, станицах и поселках Иртышской, Бийской и Бухтарминской казачьих линий намеревался он навербовать большую часть личного состава своих новых полков. В Усть-Каменогорске он собирался оставить свою вербовочную комендантскую команду, по образцу тех, что уже функционировали в Омске, Павлодаре, Барнауле и Семипалатинске. И еще одну задачу собирались решить атаман и сопровождавшие его контрразведчики – инспекцию уст-каменогорской крепостной тюрьмы, так называемого «Южно-Сибирского Шлиссельбурга».

До Анненкова дошли слухи, что режим содержания в тюрьме чрезмерно либеральный и там спокойно пережидают «ненастье» большое количество активнейших большевиков, членов Усть-Каменогорского и Павлодарского Совдепов. Местные коммунисты вообще сидели уже с июня месяца, и над ними до сих пор не только не произведено суда, но даже не предъявлено никакого обвинения. Согласовав свои действия с командиром 2-го степного корпуса генералом Матковским, он вызвался по обыкновению быстро и решительно навести должный порядок, заодно показать, и городской управе, и штабу 3-го отдела, как надо не мешкая карать врагов России.

Когда атаман со своими людьми на пароходе прибыл на Верхнюю пристань Усть-Каменогорска, его встречали с той же пышной торжественностью, как и в Семипалатинске, с музыкой, хлебом-солью. Колокола Покровского собора и крепостной Троицкой церкви оглашали все окрестности о прибытии белого героя. Впрочем, для сидящих в крепости большевиков гудение прямо над их головами набатных колоколов, слышалось как похоронный звон – все уже знали крутой нрав молодого атамана, и в том, что он посетит самую большую тюрьму Южной Сибири ни у кого не было ни малейшего сомнения…

В этот день занятия в усть-каменогорской женской гимназии, как и во всех других учебных заведениях города отмененили. Учеников и учениц, всех в форменной одежде, вывели на Верхнюю пристань встречать пароход «Монгол», на котором прибывал Анненков. Внешне воспитанниц двух главных женских учебных заведений города, частной гимназии и казенного Мариинского училища, отличить было трудно. И у тех и у других форменная одежда состояла из коричневых платьев с черными фартуками по будням и белыми по праздникам, ботинок с галошами, зимой валенок, которые перед занятиями снимались и хранились в специальных помещениях. Да и занятия в обоих заведениях проводились в одну смену и начинались с обязательного чтения молитв. Тем не менее, основанное ещё в 1902 году Мариинское училище, или как его ещё называли, прогимназия, было всего лишь начальным училищем. А вот функционировавшая с 1914 года гимназия являлась единственным в уезде средним учебным заведением. Если в «Мариинке» учились дочери мещан, ремесленников, рядовых казаков, небогатых золотоискателей, мелких торговцев и также мелких чиновников, то в гимназии, где плата за обучение превышала символическую «мариинскую» во много раз, существовал определенный социальный ценз. Здесь учились только дочери именитых людей города и уезда: высших гражданских чиновников, купцов не ниже 2-й гильдии, офицеров, станичных атаманов и прочих казаков, занимающих ответственные офицерские и приравненные к ним должности.

Дашу Щербакову принятли в гимназию как обер-офицерскую дочь. Оплата обучения и съемная квартира для дочери стоили Егору Ивановичу немалых денег, но как говорится, назвался груздем… изволь соответствовать. Тем не менее, дочь он не баловал и денег собственно на ее нужды выдавал сравнительно немного. А ведь для нее, станичной девочки, в городе слишком много соблазнов: и кинематограф, и платные качели в городском саду и всякие кондитерские вкусности, не говоря уж о спектаклях в Народном доме гастролирующих актерских трупп… Таким образом, жить Даше вдали от дома, да ещё с учетом большой инфляции приходилось крайне экономно. Это не могло не нервировать девушку, видевшую как одеваются и увешиваются драгоценностями вне гимназии ее одноклассницы, прежде всего купеческие дочки, чьи папаши умудрялись богатеть даже в условиях, когда казалось, все вокруг катастрофически беднеют и разоряются. Ей же даже в городской кинематограф «Эхо» приходилось ходить всё в том же гимназическом платье.

На встречу Анненкова гимназисток разделили на две группы, на тех, у кого имелась нарядная верхняя одежда: пальто, накидки, шляпки, новые ботинки с галошами… их отправили на Верхнюю пристань, присутствовать на торжественной встрече. Другие, у которых такого «выхода» не было, должны прислуживать на банкете в честь атамана тем же вечером в здании городского дворянского собрания. Даша, увы, попала в среде прочих не очень состоятельных, или, как и она, происходивших из дальних станиц гимназисток… попала в «прислуги». Если бы Усть-Бухтарма находилась не так далеко, хотя бы как станица Новоустькаменогорская, что напротив города на другом берегу Иртыша, или Уваровская, до которой тоже рукой подать… А до ее станицы за сто сорок верст через горные перевалы не поедешь, чтобы переодеться. Обижаться на отца, за то, что не позволил ей привезти с собой весь «гардероб», в котором было и неплохое пальто, и новые ботинки и несколько платьев? У Егора Ивановича нашлось свое объяснение: ты Дашка едешь в город учиться, а не красоваться, вот и учись, а все остальное потом, как выучишься.

Возмутиться гимназисткам, попавшим в «прислуги», дозволялось только про себя, вслух не пожалуешься, дескать, как это так, мы офицерские или даже дворянские дочери будем прислуживать на банкете, в фартуках, с подносами, а здесь же какие-то жены и дочери купцов-ворюг, будут в платьях декольтированных, золоте и бриллиантах танцевать… Что ответит классная дама, или сама начальница гимназии, яснее ясного: а кого же ещё на такое мероприятие привлечь, где будут присутствовать сам атаман Анненков, руководство 3-го отдела, городской управы? Вы же самые верные, надежные, не этих же плебеек из «Мариинки» ставить. Там такие варначки встречаются, отравят дорогих гостей или бомбу бросят…

На банкет явились все «сливки» местного общества: купцы, золотопромышленники, горные инженеры, руководство городской управы, земское уездное чиновничество, ну и, конечно, военные. Офицеры гарнизона в парадной форме, женщины, снимая верхнюю одежду, оставались в бальных платьях. Званый ужин удался на славу. Соскучившаяся по празднествам и веселью «чистая» публика ела, пила и танцевала. Веселились настолько искренне, раскованно, что у атамана и сопровождавших его офицеров настроение явно поднялось – они никак не ожидали встретить в этом маленьком уездном городишке такое богатое и оптимистически настроенное общество. Анненков, увидев обилие бриллиантов, золота, жемчуга, изумрудов, что блестели в виде ожерелий, серег, пряжек, гребней, брошек, крестиков… на местных дамах, в виде запонок и часовых цепочек у местных купцов, горных инженеров, чиновников. Он сразу почувствовал, что, пожалуй, и здесь сумеет разжиться деньгами на формирование своей дивизии.

Даша в зал не выходила, она носила готовые блюда от кухни до дверей в банкетный зал и там передавала отобранным для этого мероприятия «особо надежным» официантам. Где-то часам к девяти вечера, когда все тосты были произнесены, кушанья съедены, а вино выпито… столы убраны – начался бал. В работе гимназисток объявили перерыв. Даша пробралась в зал и спряталась за большой портьерой и оттуда во все глаза подглядывала за происходящим. Она впервые видела настоящий бал. Звон шпор, красивые мундиры, шуршание роскошных дорогих платьев, оголенные шеи и плечи женщин, блеск драгоценностей в свете большой хрустальной люстры. Специально для этого мероприятия на маленькой городской электростанции жгли двойную норму дров – полное освещение всех помещений Дворянского собрания почти удваивало расход электроэнергии. В гимназии танцы были обязательным предметом, и Даша, следя за танцующими, оценивала их умение. Она сразу отметила, что многие женщины танцуют плохо, офицеры, особенно казачьи, тоже. Она вспомнила, как танцевала Полина Фокина на своей свадьбе. Полина бы наверняка здесь затмила всех этих золотопромышленниц, чиновниц, инжинершь и офицершь. Да, пожалуй, и она сама уже сейчас не опозорилась бы. Сами собой в ее голове выстраивались «виды на будущее». Себя она видела только женой офицера, и не какого-нибудь абстрактного офицера, а конкретно Владимира Фокина. Его она видела в чине не менее чем есаула, и вот также она вальсировала с ним, в таком же изумрудного цвета платье, как у той не слишком трезвой дамы. Нет, лучше, как у той, в темно-розовом, у нее и цвет интересней и декольте не столь вызывающее, но в то же время всё что надо открыто…