- -
- 100%
- +
Талька же ничего не замечала, ещё глубже уйдя в себя. Даже очередной "заскок" матери, что мальчишки лазят ночами по огородам за поспевшими яблоками и многие сторожат, и надо тоже… Даже эту явную дурь (на их кислятину никто никогда не зарился) Талька восприняла, как возможность остаться с вечера совсем одной и предаться, действующим как сладостный дурман воспоминаниям. Во исполнении очередной материнской блажи, Талька после ужина одевшись потеплее, в телогрейку, вязанные носки, длинную шерстяную юбку, заняла наблюдательную позицию в сараюшке, на сеновале, возле круглого слухового отверстия под самой крышей. Оттуда открывался отличный обзор и своего огорода, и… соседского.
В отличие от Пошехоновых у Корневых было, что стеречь в огороде. Во-первых, одна из трёх имеющихся у них яблонь ежегодно плодоносила, хоть и не крупными, но весьма сладкими яблоками, во вторых, тётка Иринья в отличие от своей более молодой соседки Пелагеи, после выхода на пенсию не улеглась капитально на печь, а большую часть своих, весьма немалых для её возраста сил вкладывала именно в огород. Его плодами она питала своих детей, ежегодно приезжавших на отдых со своими чадами и домочадцами, регулярно слала им посылки и делала солидные запасы на зиму. В корневском огороде кроме яблони и крыжовника плодоносили и смородина и одно из немногих на всю деревню вишнёвых деревьев. Огурцы, редька, турнепс, горох, не говоря уж о картошке, капусте и луке – всё это стараниями бабки Ириньи давало стабильные урожаи, независимо от капризов непродолжительного и прохладного тверского лета. Дед Иван ухаживал в основном за хмелем, вьющимся по длинным жердям в одном из дальних углов огорода. Хмель он по приезду сына и зятьёв добавлял в своё домашнее ячменное пиво.
Конечно мальчишкам, огородным разбойникам, хмель был без надобности, в корневский огород их тянули яблоки-белый налив, вишня, крыжовник, горох, смородина, сладкий турнепс – далеко не у всех в огородах всё это имелось в полном ассортименте, а у кого, так и вообще огороды так запущены, что росла всего одна картошка вперемешку с полынью и лебедой.
В это лето наплыв гостей к Корневым случился в июне и первой половине июля. А вот в Августе приехала только Лиза со своим малышом. С началом сезона огородных набегов стеречь огород выходил дед Иван. Для этой цели им уже много лет как сооружён в огороде шалаш. Каркас его образовывали обструганные колья, а крышу куски дёрна. Уютный получился шалаш, тёплый, залезешь в него, так и тянет в сон. Данное обстоятельство иной раз служило деду плохую службу. И сейчас, в одну из ночей, эдак вот проспал он, не почуял, как прискакали с ночного мальчишки-пастухи на лошадях, перемахнули через плетень и похозяйничали на плантации, где пласталась бабка Иринья. Не столько взяли, сколько подавили, да потоптали грядки. Только тогда и разлепил глаза дед Иван и вылез из шалаша, когда под кем-то из налётчиков на обратном пути основательно затрещал плетень
Естественно, после такой "катастрофы" дед окончательно вышел из доверия. Стала бабка Иринья выходить в ночной дозор самолично, вооружившись гибким прутом и веником из крапивы. Охотники до чужих огородов – в основном дети непутёвых родителей, плюс обычный среднестатистический процент прирождённых любителей острых ощущений – знали, что бабка Иринья, это не дед Иван, добрый да сердобольный. Тот если и поймает, всё одно отпустит, да ещё яблок, крыжовника и гороху в кепку насыплет. А бабка нет, и веником отходит, если достанет, а на утро и родителей известит, на всю деревню шум закатит. Ну, а родителям ничего не останется как, по неписанным деревенским законам прибегнуть к помощи вожжей.
В общем, как прошёл слух о смене караула в корневском огороде, так даже самые отчаянные озорники предпочитали обходить его стороной. Но тут пришла пора теребления льна, и бабке стало не под силу тянуть и дом, и лён, да ещё ночевать в огороде. Караулить огород вызвалась Лиза, тем более, что реабилитироваться проштрафившемуся отцу мать не позволила. Уложив ребёнка и поручив заботу о нём на ночь матери, она в сумерках выходила ночевать в шалаш. Вышла она и в ту ночь, когда Талька впервые заняла наблюдательный пост в своей сараюшке.
10
Талька уже находилась возле слухового отверстия, когда в соседском огороде появилась Лиза. По солидной экипировке: платку, теплой, из ангорки кофте и зимним лыжным брюкам, что Лиза несла в руках, Талька сразу поняла, что соседская дочь тоже вышла стеречь огород в ночь. Было уже довольно прохладно, но Лиза, дойдя до шалаша, бросила всю эту тёплую одежду в его приоткрытую дверцу, а сама осталась в нарядном лёгком голубом, с белым горошком ситцевом платье без рукавов – словно на гулянку вышла.
Ночь обещала быть светлой: уже высоко взошла луна, и на небе за исключением восточного края совсем не видно облаков. Кроме чрезмерной прохлады злостными неприятелями Лизы выступали комары, использовавшие в своих интересах возможности, предоставляемые им её не по погоде открытым платьем. Она зябко ёжилась, хлопала себя по голым рукам и ногам, отмахивалась от агрессивных насекомых. Тем не менее, она не одевалась, и не пряталась в шалаше, а стойко выдерживала комариные атаки, всё время вглядываясь в заднюю честь своего огорода, туда где находилась тыловая калитка – Лиза, кого-то ждала, но по всему не ночных огородных воров. Ждать Лизе пришлось довольно долго, она всё же не устояла и накинула на плечи кофту, когда, наконец, еле слышно скрипнула калитка и неясная на расстоянии фигура осторожно, боком протиснулась в огород.
Талька заметила крадущегося к соседскому огороду человека раньше Лизы – сверху обзор был куда лучше. Она узнала Его сразу, и у неё непроизвольно участилось сердцебиение – этого она никак не могла ожидать.
Увидев, наконец, того, кого ждала, Лиза сразу сбросила с плеч кофту, бесстрашно отдав комарам оголённые части своего тела. Она, конечно, это сделала не ради комаров.
– Ты что в одном платье-то вышла, озябнешь ведь?– с этими словами Михаил обнял Лизу.
А ты что ж долго-то так, чай не торопился?– доброжелательным укором отпарировала Лиза, в то же время подаваясь всем телом навстречу.
Они совсем не боялись, что кто-то их увидит, так как эта часть огорода Корневых была надёжно отгорожена от посторонних глаз. С одной стороны густые кусты крыжовника и низко протянувшие свои ветви кроны яблонь, с другой заросли смородины, с третьей обзор закрывала сараюшка Пошехоновых, ну а с четвёртой сам корневский дом. И уж никак Михаил с Лизой не могли предположить, что невольным свидетелем их свидания станет притаившаяся под самой крышей сараюшки Талька.
– Ты одень кофту-то, вона уже кожей гусиной вся пошла,– заботливо уговаривал Михаил, гладя голые до плеч руки Лизы.
– Ой, Миш, тише, мозоли у тебя.
– Прости, нечаянно я.
– Да что ты, ничего. А с тобой мне и не холодно совсем. Что припозднился-то? Меня комары чуть живьём не съели.
– На их-то месте и я б тебя съел, вона вкусная какая,– пошутил Михаил, а Лиза кокетливо повела плечами и довольная рассмеялась…– Да мать опять. Как домой не приду, всё воспитывать начинает… Оденься Лиз, дрожишь же вся.
– А зачем?– игриво спросила Лиза.– Одевайся, раздевайся,– она красноречиво указала глазами на шалаш,– чай согреешь… Пойдём, я там уже постелила, и комаров нет и тепло… Изождалась я, с самой вчерашней ночи…
Последние слова Талька не услышала, они были произнесены шёпотом, слышным только Михаилу. Она лежала замерев, вся превратившись в слух и зрение. Талька никогда не читала художественных книг и уже забыла, виденные когда-то фильмы про любовь, да и вообще не ведала, пожалуй, значения этого слова, так же как и сопутствующих ему: ревность, измена, неразделённое чувство… Несмотря на это, что-то с ней происходило, что-то тяжестью легло на грудь, когда она осознала, что происходит внизу, и что такая встреча происходит не впервые. Её неторопливому разуму нужно бы хоть немного времени, чтобы как-то оценить происходящее, но этого времени у неё не было, она лишь могла следить и констатировать факты.
Талька видела, как тёмная на фоне платья Лизы ладонь Михаила уверенно скользнула вниз, с талии на бедро и, нырнув под подол, пошла уже невидимая в обратном направлении, задирая его всё выше. Вот его ладонь опять стала видимой резко контрастируя с белоснежными, короткими в обтяг трусиками (больше всего деревенские бабы и девки завидовали белью городских). Лиза застыла, замерла с выражением муки и желания – твёрдая, мозолистая ладонь Михаила, видимо, вновь доставила ей болезненные ощущения, но, судя по всему, желание этого прикосновения многократно пересиливало боль. Лунный свет как рассеянный луч кинопроектора высвечивал всё гамму чувств испытываемых Лизой. Когда пальцы Михаила проникли под резинку, она не выдержала, довольно громко охнула и, увлекая его, задом стала пятиться в шалаш. Талька знала, отчего рождаются дети, и чем занимаются мужики и бабы, оказавшись в одной постели. В деревне с этим все проще: все с малых лет видели, как петух топчет куриц, бык покрывает коров, жеребец кобыл… Но вот с другим, предшествующим и сопутствующим этому взаимоотношениями, здесь сложностей было не меньше, если не больше, чем в городе. В условиях деревни, где все жили рядом и знали друг друга, с тех ещё времён, когда религия имела основополагающее значение в воспитательном процессе, не было большего греха, чем супружеская неверность. Потому и для Тальки то что, она увидела, казалось необъяснимым, немыслимым, ведь Лиза замужем и по слухам вполне счастлива, имеет ребёнка. Эта загадка даже на время заслонило то, что оглушило сначала – то, что к Лизе пришёл именно Он.
Талька, в силу ряда субъективных и объективных причин, безнадёжно отставала от жизни вообще и от своих сверстников в частности. А действительность, во многом не приемлемая ею, недоступная её пониманию, окружала со всех сторон и сейчас преподнесла, как никогда жестокий урок – больнее всего ударила тогда, когда она впервые чуть высунулась из своей "скорлупы", потянулась на неведомое ей тепло. Талька не могла сориентироваться в этой невероятно сложной для неё мозаике чувств и мыслей, она просто лежала и смотрела.
О том, что происходит в шалаше, Талька тоже догадывалась, хотя ни дыхание Михаила, ни присущее тому действу сладострастные стоны Лизы, в кульминационные моменты даже весьма громкие, не доносились до её ушей сквозь толщу дернового покрытия шалаша. Минут через пятнадцать дверца шалаша отворилась и из него белой нимфой выскользнула Лиза, одной рукой придерживая грудь, а второй отмахиваясь от комаров. Она побежала к корыту, в котором днями купала сына. У корыта она стала спешно подмываться ещё не остывшей со дня водой.
– Куда ты Лиз, голая-то?!– приглушённо предостерёг из шалаша Михаил.
– Закрой, не смотри!– замахала на него руками Лиза, и Михаил притворил дверцу.
Покончив со своим делом, Лиза отерлась заранее припасённым полотенцем, потом вытащила заколку, распустила волосы и как была, не спеша, словно не ощущая ни холода, ни насекомых, без всякого стеснения пошла к шалашу.
– Ну что, всё… смотреть-то можно?– спросил из-за дверцы Михаил.
– Смотри!– Лиза в картинной позе, выгнув бедро с распущенными волосами, замерла возле шалаша.
Талька если и имела представление о том, что именно притягивает мужиков в женской внешности, то насчёт себя, конечно же, иллюзий не питала. В том, что её собственная мужеподобность ни у кого восторга не вызывает, она не сомневалась – ей об этом напоминали постоянно. Талька уже второй раз за довольно короткий промежуток времени видела Лизу вот так, в тот памятный для неё день с крыши, и вот сейчас, примерно с той же позиции. Только на Лизе сейчас не оказалось и купальника.
Талька помнила Лизу худенькой, остролицей девчонкой-заморышем с вечно хлюпающим носом. Сейчас же, с длинными распущенными тёмно-русыми волосами, кажущимися в лунном свете посеребрёнными… Остролицесть улетучилась, как и бледность, ибо её щёки налились румяной спелостью, хрупкость плечь (уже тринадцать лет Лиза жила городской жизнью, да и до того отец с матерью, крайне редко позволяли ей браться за вилы или подойник) удивительным образом гармонировала с полными руками, узость грудной клетки с довольно большими вислыми грудями, кормившей ребёнка женщины. Особенно же бросалась в глаза нижняя, явно утяжелённая в сравнении с верхней, часть тела. Наверное, процентов семьдесят её веса сосредоточилось в массивных фигурных бёдрах, тяжёлых выпуклых ягодицах и отчётливо проявленном животе. Лиза осознавала свою женскую силу и не сомневалась в успехе демонстрации.
– Ух ты… прям дух захватывает на тебя глядеть!– прорвало восхищённого Михаила.
– Как я против нонешних-то, молодых девок, а?– довольная произведённым впечатлением улыбающаяся Лиза изогнулась назад, шлёпая себя по бёдрам и икрам, пытаясь прибить маленьких кровососов.
– Ну, ты что, нашла с кем равняться-то, ты ж вона какая.
Лиза засмеялась и, соблазнительно задвигав бёдрами, стала выделывать танцевальные па.
– Фильм арабский смотрела, там танец живота показывали… мужики в кинотеатре чуть не ошалели…
Бёдра Лизы, повинуясь неслышной восточной музыке, совершали замысловатые вращения, изгибы, она пыталась втягивать и вновь распускать живот по примеру танцовщиц из фильма. Получалось, конечно, совсем не то, но неискушённый Михаил был просто взведён этим умопомрачительным действом.
– Здорово, и как это у тебя получается? … А ну иди ко мне скорей!
– А вот и не пойду,– Лиза продолжала делать соблазняющие телодвижения, дразня и подзадоривая Михаила.
– Застудишься ведь… Иди сюда, согрею.
– Мне и не зябко совсем. Иди сам, вместе потанцуем.
– Да ты что? Как я?… Да и не для мужика это.
– Ну, так и сиди там…
– А ну иди, кому говорю. Слышь Лиз, сымаю, хуже будет,– шутливо пригрозил Михаил.
В ответ Лиза повернулась задом и ещё быстрее задвигала бёдрами, перейдя на твист.
– Ну, Лизка, держись… сейчас я тебя…
Михаил, не вылезая из шалаша, спешно натянул штаны, а затем босой и полуголый пустился ловить Лизу, в притворном испуге уворачивающуюся от него. Он мог бы поймать её сразу, но больно ударился ногой и чертыхаясь несколько секунд пропрыгал на другой. Оправившись, он в два прыжка настиг, сотрясающую прелестями беглянку прямо под слуховым отверстием, возле которого притаилась Талька. Теперь она уже совсем близко услышала, как вновь залилась тихим довольным смехом вперемешку с охами Лиза, увидела как Михаил белый торсом и ступнями ног поддел её рукой под полную ляжку, вторую руку просунул под мышку, сгробастав сразу обе груди. От этого прикосновения Лиза особенно громко охнула, а Михаил почти без усилия, торжествующе вздел свою добычу вверх.
– Что, попалась, ишь разбегалась тут… ишь справная какая, щщас я с тобой разберуся,– тщательно выбирая путь и, время от времени, прижимая к губам талию Лизы, Михаил понёс её, блаженно замершую на его руках, в шалаш…
Второй раз всё случилось значительно быстрее, не прошло и десяти минут. На этот раз Лиза, быстро подмывшись, уже не демонстрировала танец живота при луне, а совсем уж не соблазнительно и некрасиво дрожа всем телом, поспешила назад в шалаш. Через некоторое время она появилась оттуда уже облачённая в кофту, лыжные брюки и с заколотыми волосами. Так же полностью одетый вслед за ней вылез Михаил. Умиротворённо-спокойные, они постелили возле шалаша одеяло и, уселись рядышком, тесно прижались друг к другу, причём Лиза положила голову на грудь Михаила.
– Кажись, никогда мне так хорошо не было как сейчас, хоть совсем ночь не кончайся,– с грустью пожелала невозможного Лиза.
– А коли воры полезут, а… что нам тогда делать с тобой?– шутливо спросил Михаил.
– Ааа,– махнула рукой Лиза,– пускай лезут. В шалаш залезем и будем сидеть, чай весь огород не вынесут… Идут они все. Главно, нам с тобой хорошо, и ночь эта наша.– Лиза обхватила, но уже без прежнего порывистого нетерпения, с сытым удовольствием, голову Михаила, притянула её, и они слились в долгом поцелуе.
По деревне, то там, то здесь взбрёхивали собаки, без устали стрекотали кузнечики, из корневского дома им вторил сверчок, на выгоне, где располагался старый, наполовину затянутый зелёной тиной пруд, давали свой еженочной "концерт" лягушки.
Талька уже не менее полутора часов пролежала не шелохнувшись под крышей сараюшки, но не ощущала ни устали, ни затекания членов…
11
– Нет Миш, а я бы ни за что не вернулась. Жить здесь до самой старости? Нет, сыну своему я такой жизни не желаю,– слышался от шалаша Лизин голос.
– Да я ведь тоже раньше-то так думал. Ты учти, где я был, и где ты сейчас живёшь. Сибирь это тебе не Москва,– отвечал Михаил.
– Ох, не знаю, а мне кажется, хуже нашей Зубарихи места в свете нету, скучищща. Летом-то ещё куда ни шло, а в осень, зиму, весной – не проехать, ни пройти, только на тракторе. Что тута делать-то, ты же молодой ещё?
– Что надо то и буду делать. Весёлого мало, конечно. Но ты ведь не знаешь, чего я тама нахлебался, да насмотрелся.
– Почему не знаю, ты ж говорил, я помню.
– То я тебе не всё говорил. Про то, если всю правду сказать и в органы загреметь можно.
– Да ну, чай не прежние времена, поди не посадят, ты уж не пугай,– Лиза смешливо смотрела снизу вверх – её голова по-прежнему покоилась на груди Михаила.
– Да чёрт их разберёт, эти времена… у нас тама таскали, если кто лишку болтал… Тогда-то, помнишь, когда ещё в школу ходили, все мы только и думали, как бы с деревни поскорее сбежать. И я, в армию всё торопился, мир поглядеть, да поездить, прям терпежу не было. Уж думал, коли вырвусь, так назад ни за что не ворочусь. Ты ж помнишь, рази ж тогда здеся так работали как сейчас, вона, с утра нажираются и трава им не расти,– голос Михаила звучал раздражённо.
– Да это сейчас везде так, и у нас в Москве пьют на работе, а уж опаздывают чуть не через одного. Старикам обидно, что в их времена за то сажали, а сейчас нет. И тут тоже… Только тут, я считаю, и работать не за что, это ж почитай за дарма. Разве в Сибири столько ты получал? Нет Миш, бежать тебе снова надо отсель, пока не старый.
– Так-то оно, может, и так, только бежать мне Лиза некуда. В Сибирь не хочу больше, на Целину… бывал я там на хлебоуборке, в армии когда служил. Там тоже не сахар. Ну, а в Москве, как у тебя брата и сестёр у меня нету.
– Зачем ты вообще вернулся-то, хоть бы в каком городе зацепился, а сейчас так же вот как все к матери в отпуска отдыхать приезжал. Ну, разве плохо?
– Эх Лиза, Лиза… Зацепился… Ты знаешь, что такое Сибирь, как там живут?
– Не была, конечно, но фильм вот смотрела документальный "Русское чудо", там и про Сибирь показывали. Города большие, плотины красивые, купаются, загорают…
– Ну, ты даёшь, плотины красивые… ха-ха… загорают… Того бы кто этот фильм делал за ноги да об угол… Купаются, говоришь, да в Ангаре вода и летом ледяная, а лето там… Вот говорят наше лето плохое, а там ещё хужее, ещё холоднее, хоть и дождей куда меньше. А зимой… вспоминаю про те зимы и дрожь пробирает. Мороз, по пятьдесят градусов бывало, барак наскрозь промерзал, все стены и потолок снутри в изморози. Сколь раз там мне наша изба и печь снились. У нас то тута, рази больше тридцати градусов бывает? Редкий день, а то и за всю зиму ни разу. А ветра, знаешь какие там ветра?
– Ветра и тут бывают.
– Да что ты, когда там такие ветра, така вьюга как наша, так то там тихой погодой считается. А снегу, понимаешь, снегу там иной раз совсем зимой не бывает, один мороз страшенный.
– Как это не бывает?– изумлённо спросила Лиза.
– А вот так, стоит мороз за сорок градусов, а снегу нету почтишто… Ужас, стоят сосны, корневища в песке и даже не припорошены. Можешь в такое поверить?
– Зима без снега и чтобы такой мороз? Нет, не верится даже,– удивилась Лиза. Она уже отпрянула от Михаила и недоверчиво внимала рассказу.
– Во, я бы тоже не поверил, кабы сам не видел.
– А как же озимые там… раз снегу-то нет?
– Да какие там могут быть озимые, да и не сеют почтишто, земля совсем никудышна, да и ровной немного, сопки кругом. Со снегом-то правда тако не каждый год, иной раз и столь навалит, выше барака. Понимаешь, там меры нет ни в чём, от погоды не знаешь чего ждать. Как вот у нас тута, что один год, что другой, ну чуток пожарче, похолоднее, побольше дождей, поменьше, но год на год похожие, зима так зима, лето так лето, а там и летом может снег пойти, да мороз вдарить. Хлеб там совсем плохо родиться и трава плохая и лён не сеют, ну что ни возьми всё хужее нашего, ни огурцов, ни свёклы, ни крыжовника, ни тебе яблок, ничего там не растёт, всё завозное, всё дорого. Земля только сверху на полметра, а дальше мёрзлая, никогда не оттаивает – вечная мерзлота, и вода по весне с того плохо уходит, болот много,– «рисовал» сибирскую природу Михаил.
– Так там что же, так совсем ничего и не растёт?– в очередной раз удивленно спросила Лиза.
– Почему, растёт. Грибов там прорва, орехи кедровы, но наши лесные лучше, и ягоды есть, но с нашими тоже не сравнить, сухие они там какие-то и не такие сладкие. Наши леса куды богаче, в нашем рази ж пропадёшь. Хоть заблудился, закружился, всё одно на каку-нибудь деревню выйдешь. А тама от села до села не дойти, а если в тайге заблудился, так и загинешь в ней.
– Неужто?– Лиза с недоверием взирала на Михаила.– А только и слышно, Сибирь да Сибирь, край несметных богатств, прекрасная земля.
– Про богатства верно, только вот чтобы добыть их, пупок сильно надрывать надо, здоровьем своим платить. А насчёт прекрасности, брехня. Вербовщики, в армии ещё, тоже, как про рай какой врали. Ну я, дурень, и клюнул, да како там клюнул, сам того хотел. Сразу как дембель, так и туда, домой даже, мать проведать, не заехал. Путёвки-то от комсомола нам прямо в части выдали и проездные до места. До армии-то, чай помнишь, я ещё здеся на шофёра-то выучился и служил тоже в автороте, а как на Строительство приехал, за меня сразу ухватились, шофера нужны были. Туда ж этих комсомольцев, всё больше без профессий понаехало.
– Зато там, наверное, интересно было, а Миш? Ведь всесоюзная стройка, молодёжи много.
– Эт точно, весело, аж до икоты навеселились. Особенно доставалось городским, тем кто с хороших условий, с квартир с тёплым сортиром, с горячей водой, а там бараки да палатки и удобства на морозе. И другие люди были там. Это ж только по радио да в газетах, что одне комсомольцы строят, а там и зеки бывшие, химики эти, на поселении которы, и настоящие зеки с самих зон, все там были, а это такой народ. А тут, рядом эти неумехи, дураки и дурочки молодые, на зов Родины откликнувшиеся. Так их на котлован, с ломами, с лопатами, на просеки с топорами, а оне же не умеют эту лопату иль топор в руках держать, а тут зима… а вечерами урки их режут, да сильничают. Насмотрелся я как оне там загибались, хорошо если до холодов сбежать успевали,– голос Михаила звучал горестно.
– Но ты-то не убежал, вытерпел.
– То-то и оно, что вытерпел, не жил, а терпел, не знаю вот только для чего.
– Ну, хорошо, если уж там так плохо было, чего ж ты сразу не уехал, а вон сколь лет?…
– Молодой был, дурак. Да и комсомола боялся. Это щщас я понимаю, что ерунда всё это, что после двадцати семи всё одно автоматом, а тогда ведь боязно было. А там с этим строго и исключали и выговора в карточки лепили. А работники комсомольские во всю старались, всё наровили в начальство без мозолей вылезти. Там ведь все, кто похитрей, приехали, чтоб деньгу загрести или карьеру сделать, ну а пошто туда такие как я приехали, до сих пор понять не могу.
– Но Миша, подумай, когда ты уже через всё это прошёл, привык, когда всё самое тяжёлое осталось позади, чего ж ты бросил-то всё, неужто здесь сейчас тебе лучше?– недоумевала Лиза.
– Лучше Лиза, лучше… Ну, как тебе объяснить-то? Конечно, надо бы сразу оттуда смотаться, ну влепили бы выговор, да хоть бы и исключили, а сколь бы нервов и здоровья сберёг… А так, вона, в передовиках ходил, вламывал, нормы перевыполнял… рабочий класс, хозяева земли. Да какие там хозяева. Настоящие хозяева там были всякие начальники, да и то не все, кладовщики, снабженцы, да освобождённые комсомольские и партийные работники. Вот они для себя жили, как у нас там один умный мужик говорил, сочетали личные интересы с общественными. Одни росли, карьеру себе делали, другие воровали, там вагоны целые пропадали, стройматериалы и продукты – складами. Вот они и хозяйничали вместе с химиками, эти днём, те как стемнеет, а нашего-то времени и не было,– Михаил с иронией усмехнулся.
– Ой Миш, неужто правда всё? Я уж думала раз везде воруют, может хоть на ударной стройке всё по честному,– разочарованно всплеснула руками Лиза.
– А какой мне интерес тебе врать-то. Эх, сколь там ребят скурвились, да спились, сколько девчонок хороших с катушек съехали, да по рукам пошли. А остались бы при родне, отце с матерью, так может и жили бы нормально, семьи завели, детей.