- -
- 100%
- +
– Да-да… мы вас ждём, прошу, садитесь. Только вот раздеваться не предлагаю, сами видите, у нас тут с отоплением проблема… Я начальник отдела снабжения завода Сивохин Пётр Петрович. Вы в наших краях не впервые?– глаза хозяина кабинета как-то воровато бегали.
– Да, я здесь много лет служил в Армии и на вашем заводе тоже бывал.
– Ну и хорошо, значит гид вам не нужен. Уже где-то остановились?
– Да, с этим всё нормально,– Рогожин решил не уточнять, что он остановился в гостинице. Сивохин ему пока не внушал доверия.
– Небось, помните, какое тут у нас предприятие было… блеск… А сейчас вот разруха и запустение,– Сивохин тоскливо посмотрел в частично затянутое утренней изморозью окно, – несмотря на календарную весну по ночам морозы "давили" за десять градусов.
Рогожину показалось, что начальник снабжения тянет время, говоря обо всём, только не о конкретном деле, о котором руководителями завода и фирмы была достигнута предварительная договорённость, правда, чисто условная, на уровне телефонных переговоров.
– А вы значит сейчас в Москве?
– Да, работаю там,– ответил Рогожин тоном давая понять, что не желает развивать данную тему, так как в глазах хозяина кабинета читалась откровенная зависть. – Насколько я понял конкретно нашим вопросом будете заниматься вы лично, и потому хотелось бы сразу, так сказать, внести полную ясность.
– Вы, видимо, хотите выяснить, насколько я уполномочен вести с вами переговоры?– Сивохин натужно усмехнулся.
– Вот именно… Вы меня извините, но мой директор по телефону договаривался с вашим директором и я думал, что буду иметь дело с ним, либо… Если конечно вы им уполномочены…
– После того разговора наш директор вызвал меня, и я ему сообщил, что конденсаторов, которыми вы интересовались, у нас нет, – понизив почти до шёпота голос, сообщил Сивохин.
– Не может быть… Тогда зачем же вызвали представителя фирмы!?– Рогожин изумлённо взирал на начальника снабжения, не понимая, что всё это значит.
– Это я вас вызвал, без ведома директора… просто подсмотрел ваш факс и… А на проходной предупредил своих людей, чтобы, как только появится человек из Москвы сразу ко мне вели, а не к директору. Извините, я вам сейчас всё объясню… Дело в том, что сейчас во главе завода казахи, и директор, и его зам. У нас с самого развала Союза идёт национализация руководящих кадров. Вам это конечно без разницы, но понимаете, с ними вы всё равно каши не сварите, они же совершенно не компетентны, но ужасно подозрительны и тщеславны… Помурыжат и отфутболят, потешив свою калбитскую гордость тем, что русские из Москвы к ним приползли, а они им отказали.
– Я всё-таки вас не понимаю Пётр Петрович. К чему все эти разговоры в пользу бедных, если вы утверждаете, что у вас нет того, что нужно нам!?– всё более злился Рогожин.
– Официально нет, по документам они не проходят, но если поскрести, то можно и найти,– вновь заговорщицки понизил голос Сивохин.
– И сколько вы там наскребёте, грамм сто-двести?– пренебрежительно спросил Рогожин. У него возникло невесёлое предположение, что вся его затея, в которую он втравил своего директора, провалится, и командировку придётся оплачивать из своего кармана.
– Ну, это зависит от того, как мы с вами договоримся. Если ваши условия окажутся приемлемыми, то найти можно килограммов сто пятьдесят, – Сивохин с издевательской улыбочкой наблюдал как вытянулось лицо собеседника.
– Сколько!?…– не поверил Рогожин.– И это всё у вас нигде не числится!? Ну и ну… И как же это вам удалось… с бумагами то!?– он уже смотрел на Сивохина чуть не с восхищением.
– Вы не могли бы говорить потише… не в наших интересах, чтобы нас услышали,– предостерёг начальник снабжения чересчур бурно выражавшего свои чувства Рогожина.
– Ну, а всё-таки, поделитесь секретом, я ещё не разу не встречал, чтобы такое количество ценных деталей, шло "мимо кассы"?– уже тише вопрошал Рогожин.
– Никакого здесь секрета нет, я же говорил, нынешнее руководство не петрит, думают, раз завод стоит, так любой бывший обкомовец справится, деньги с арендаторов собирать. Ну, а таким как я старым работникам грех рот разевать… Я ведь здесь двадцать лет на снабжении, на складах знаю, где какая гайка лежит… Ну не я, так кладовщики мои. А бумаги… я какую хотите могу бумагу из любого дела и из любой картотеки изъять, или задним числом сделать. В общем, вам беспокоиться нечего… Давайте лучше займёмся подсчётами,– он встал из-за стола, подошёл к двери и запер её. – Какую цену вы предлагаете?
Рогожин на несколько секунд замер и спокойно, обыденным тоном произнёс:
– За зелёные, КМ пятые сто двадцать долларов за кило, а за коричневые, КМ шестые – сто.
Сивохин с улыбкой покачал головой:
– Владимир Николаевич, я знаю, что в Москве вы перепродадите зелёные не менее чем за триста, а коричневые за двести шестьдесят. Я также понимаю, что кроме вас я здесь никому такое количество конденсаторов не продам… Давайте не считать друг друга за идиотов. Вы согласны?
– Согласен,– слегка покраснел и опустил глаза Рогожин.– Назовите вашу цену.
– Сто пятьдесят и сто тридцать.
– По рукам.
Цена, предложенная Сивохиным, была более чем приемлемой, а учитывая количество товара, сделка сулила самое малое двадцать тысяч "зелёных" чистого барыша. Потому Рогожин согласился не торгуясь.
– Что ж, прекрасно… очень хорошо,– Сивохин, довольно потирая руки, ходил по кабинету.
– Надо всё-таки сначала посмотреть товар, взвесить,– Рогожин хотел полностью исключить возможность покупки "кота в мешке".
– С этим проблем не будет, люди, которые участвуют в деле, все заинтересованы. Так что не беспокойтесь… Есть правда тут ещё одна сложность,– только что сияющее лицо начальника снабжения омрачилось.
– Что ещё? – довольно грубо спросил Рогожин, подумав, что торг не кончен.
– Нет, нет, дело не в цене, не беспокойтесь …– тут же всё поняв, успокоил его Сивохин.– Это уж чисто моя проблема.
– Надеюсь, мы её преодолеем?– спросил Рогожин.
– Я тоже надеюсь…только боюсь здесь наскоком не взять,– недовольно морщил лоб Сивохин.– Есть тут у нас ещё один человек, кто знает о существовании этих конденсаторов… ну, кроме моих людей… Понимаете? Плохо то, что мимо него, ну никак не проскочить.
– А кто он?
– Главный инженер… Не поставить его в известность я не могу, он меня потом похоронит.
– А почему вы с ним раньше не согласовали?– удивился Рогожин.
– Я не был уверен, что мы с вами так легко договоримся, и вообще.
– Так чего тут думать, возьмите его в долю и всего дел.
– Тут не в деньгах дело.
– А в чём, он что казах?
– Да нет, русский, как и я старый заводчанин… А может вдвоём мы его скорее уломаем? Давайте так, сейчас у нас обед, а после я его приглашу, и мы попробуем прийти, так сказать, к консенсусу,– шегольнул горбачёвским канцеляритом Сивохин.
Главный инженер Глазков Виталий Сергеевич, оказался совершенно седым, худощавым мужчиной с бледным морщинистым лицом. Уяснив суть дела, он сразу же стал испепелять негодующим взглядом Рогожина:
– Так значит вы из Москвы… приехали с целью нажиться на халяву?!
– Сделка взаимовыгодна, у вас стоит производство и эти старые конденсаторы всё равно уже никогда не будут востребованы,– попытался урезонить его Рогожин.
– Да плевать я хотел на вашу выгоду. Я не согласен и не позволю…
На помощь Рогожину поспешил Сивохин:
– Подожди Сергеич, дело то стоящее. Действительно они у нас мёртвым грузом лежат, а по документам я всё что угодно списать могу, ты же знаешь… Неужто, будем дожидаться, пока эти калбиты прознают про них, и сами догадаются куда-нибудь толкнуть?
– А мне всё равно, но москвичам не отдам и тебе не позволю. Хватит, и так ползавода растащил со своей компашкой. Только попробуй… ты меня знаешь!– Глазков угрожающе потряс пальцем перед лицом мгновенно побагровевшего Сивохина.
– Это чем же вам так москвичи насолили?– с усмешкой осведомился Рогожин.
– Чем?!– Глазков резко повернулся к откинувшемуся на стуле оппоненту, в его сузившихся глазах плясало бешенство.– Вы… вы нас тут бросили… как собак… под калбитов подложили… хоть бы признали сволочи, а то ведь вид делаете, что нет миллионов русских, которых унижают все эти "хозяева страна"!… Так нет, наших страданий мало, вам надо ещё что-то с нас поиметь!…
– Да брось ты Сергеич, при чём здесь человек-то, он, что в Кремле сидит что ли? Он же почти местный, служил здесь, обстановку знает. Тебя послушать, так вся Россия теперь виновата… Нельзя так, политика политикой, а дело делом,– Сивохин, несмотря на обидные высказывания в свой адрес старался выглядеть рассудительным.
– Нет… я не позволю… и не советую действовать в обход меня! Ты меня знаешь, я такое могу устроить, мало не покажется!– с этими словами Глазков покинул прохладный кабинет, хлопнув напоследок дверью.
По тому как скис Сивохин Рогожин понял, что дело дрянь.
– Неужто, к директору побежит?– спросил он упавшим голосом.
– Да нет, это исключено. У него есть другие возможности нам помешать… Вот что Владимир Николаевич, боюсь, вам придётся задержаться, пока мне удастся его уломать.
– Что-то я сомневаюсь, что такое возможно, и чем это он тут вам угрожал, мафия что-ли?
– Мафия не мафия, но кое– что есть… Он состоит в некой организации, которая борется за образование славянской автономии в Казахстане,– объяснил Сивохин.
– Тогда почему же он нам препятствует?– недоумевал Рогожин.
– Он на Москву в страшной обиде, просто ненавидит… Мне бы вас предупредить, чтобы вы спектакль разыграли, что де с другого места, не из Москвы приехали… Эх, от радости, что так быстро договорились, я совсем забыл о его аллергии на Москву.
– А чем она вызвана-то, аллергия эта?
– В прошлом году он со своими единомышленниками, борцами этими, черт бы их побрал… В Москву они ездили, просить официальной поддержки, моральной, а главное материальной. Собирались по телевидению российскому выступать, рассказать, как тут нас притесняют… В общем, планы наполеоновские, ну а на выходе пшик получился. Ваши главковерхи не захотели с Назарбаевым отношения портить и делегацию эту бортонули. Вот он с тех пор и бесится…
Автобусы ходили настолько плохо, что Рогожину пришлось идти пешком от завода до пункта междугородней связи. Он позвонил в Москву шефу, сообщил, о возникшей задержке, и о "клондайке", обнаруженном им на заводе. Получив указание не упускать "добычу" и оставаться в Устье сколько потребуется, он стал долго и упорно дозваниваться к себе домой в Подмосковье…
Позвонив на завод на следующий день, Рогожин узнал, что дело с места не сдвинулось. Оставалось выжидать и довериться Сивохину. Оказавшись совершенно незанятым, Рогожин пошёл бродить по городу, попытался навестить своих бывших сослуживцев, ранее осевших здесь, но никого не разыскал: по имеющимся у него адресам либо жили новые люди, либо никто не открывал. Временами у Рогожина создавалось впечатление, что вокруг лишь декорации того прежнего Устья, а на самом деле это совсем другой город. Он решил выяснить, насколько свободно можно приобрести обратный авиабилет на Москву, но агентства на прежнем месте не оказалось и пришлось ехать в аэропорт.
От аэропорта даже в пасмурную погоду хорошо просматривалась двугорбая гора. Сейчас её вершины были пусты – на них отсутствовали радары. Рогожину вдруг захотелось посмотреть на нынешнее Захарово, ведь от аэропорта до него всего несколько километров. Зачем? Он бы и сам не смог объяснить какая сила заставила выйти его на шоссе и остановить попутку.
Последний раз Рогожин приезжал сюда четырнадцать лет назад, и уже тогда село, как и вся область были приведены к "общему знаменателю" и ничто не напоминало об относительном благоденствии семидесятых годов. Сейчас упадок здесь казался ещё более ощутимым, чем в городе. Заколоченные нежилые дома встречались то там, то здесь. Некогда щегольский стеклянный фасад-витрина Дома Культуры неприятно серел грязной фанерой. Забор вокруг парка и та беседка… всё было разломано и растащено, по всей видимости, на дрова. Он пошёл в сторону, где когда-то располагалась рота. КПП, шлагбаума не было, от казармы и складов остались одни полуразрушенные стены. Пусто было и на площадке, куда свозилась отслужившее своё техника, только обрывки колючей проволоки на уцелевших столбах позванивали под порывами ветра с Иртыша. Казахстану оказалось не по средствам содержать здесь радиотехническую роту, да и не за чем.
Рогожин брёл по селу, подняв капюшон зимней куртки – пошёл мокрый снег. Ему встречались одни старики и старухи, безразличные, закутанные в затрапезные одежды, не обращающие на него внимания. Создавалось впечатление, что не только вся молодёжь, но и люди среднего возраста разом собрались и покинули село. Дом Кати, он сразу его узнал, тоже стоял заколоченный, закрытый ставнями и возле него, также как и у прочих нежилых домов, отсутствовала ограда палисадника. Рогожин смотрел на дом, возле которого он простился двадцать два года назад с Катей, полной надежд и замыслов, и подумал, что уже шестнадцать лет назад в этом доме не было радости, а сейчас нет и самой жизни.
– Вы случайно не домом интересуетесь?… А то он продаётся,– пожилая женщина в ватнике, пуховом платке и женских сапогах типа "прощай молодость" шла от соседнего дома.
– Да нет,– машинально ответил Рогожин, собираясь идти дальше, на шоссе, ловить попутку до города… но задержался.– Извините, вы говорите продаётся… А кто продавец?
– Как кто, хозяйка.
– А где она сейчас?
– В городе, в Устье живёт… А вы что, будете покупать?– женщина смотрела недоверчиво.
– Надеюсь, она недорого возьмёт?– вопросом на вопрос ответил Рогожин.– Вы не в курсе сколько, и в каких деньгах?
Деловые расспросы растопили лёд недоверия, женщина несколько растерялась:
– Я даже не знаю… вы уж сами у неё спросите, но, наверное, недорого, сейчас ведь покупателя днём с огнём не сыщешь. Но тенге, зверобаксы эти не возьмёт, это точно, лучше в долларах.
– Ну, а рубли российские как?– решил проверить авторитет российской валюты Рогожин.
– Ой… не знаю, вы уж сами с ней договоритесь. Вот я вам адрес дам, если хотите. Могу и дом показать, она ключи мне оставила.
– А хозяйку-то как зовут?– Рогожин внутренне весь напрягся, хотя внешне оставался совершенно бесстрастным.
– Мезенцева Екатерина Степановна.
– Хорошо, давайте адрес.
Он долго не решался войти в этот пятиэтажный дом, двор которого был заставлен старыми ржавеющими легковушками, а детская площадка превращена в свалку. Рогожин помнил эти дворы совсем другими, здесь устраивались конкурсы снежной скульптуры, заливались ледовые площадки, где пацаны гоняли шайбу, мечтая попасть в основной состав местной хоккейной команды "Устинки", а девчонки грезили лаврами чемпионок фигуристок… Как давно это было, где и чем сейчас занимались те уже выросшие мальчики и девочки? Не до хоккея и не до фигурного катания стало городу, некогда так удачно лавировавшему между Москвой и Алма-Атой.
Чего он ждал от этой встречи? Неужто, просто любопытство: как сложилась судьба той, что когда-то его отвергла, а потом явно жалела об этом? А сейчас… по-прежнему жалеет? Так или иначе, но что-то толкало его… В то же время, что-то и сдерживало: в качестве кого он заявится, что скажет? Ведь у неё уже взрослый сын, скорее всего новая семья. Будь Рогожин занят… но наступавшим вечером делать было нечего и ноги опять понесли его… по указанному адресу.
– Могу я видеть Екатерину Степановну,– чуть заметная дрожь в голосе выдавала волнение. Наверное, оно же обозначилось и на лице Рогожина, но полумрак лестничной площадки скрывал это.
– А вы кто… по какому вопросу?– нервной скороговоркой донёсся голос парня, не снимавшего цепочки с едва приоткрытой двери.
– Что?… Да нет, я …– Рогожин не знал, как представиться, и если бы дверь перед ним захлопнулась, он бы не решился позвонить ещё раз. Возможно, парень так бы и сделал, но тут к двери подошёл ещё кто-то, шумно шлёпая тапочками, и он услышал её голос… Конечно, голос несколько изменился, но это была она.
– Кто там? – спросила она сына.
– Не знаю, тебя спрашивают… мужик какой-то… надоели уже эти твои жалобщики.
– Ладно, отойди… Вам кого?
– Екатерина Степановна?
– Да, это я.
– Извините я…
– Кто вы и по какому вопросу?
– Я… Я Владимир… Рогожин.
Длившееся несколько секунд молчание показались ему вечностью. Чувствуя, что в него всматриваются, он невольно снял шапку и провёл рукой по вдруг повлажневшему лбу и поредевшим с лёгкой сединой волосам. Цепочка, звякнув, упала и дверь распахнулась.
Неосознанное желание вернуть мгновения того летнего вечера 75-го, даже зная метаморфозу произошедшую уже к 81-му… вот что незримым магнитом тянуло его сюда, в эту квартиру и всё, что он делал, вроде бы и не думая об этом: пробивал командировку, убеждал шефа… ездил в Захарово – всё это в конце концов делалось только ради этого.
Время обошлось с ней сурово. Впрочем, наверное, так показалось ему, ведь в сознании ярко отпечатался её образ того вечера. Возможно, для почти сорокалетней женщины она смотрелась не так уж плохо, но ему она казалась чрезмерно обрюзгшей, говорящей хриплым, как бы прокуренным голосом. В ней, казалось, нельзя было уловить ни единой черты той Кати. Он видел сгустки тёмно-синих вен на толстых ногах, шерстяные носки и шлёпанцы, а в памяти всплывали полные, но чудной формы икры, плавно переходящие в тонкие лодыжки и небольшие ступни в белых босоножках. Он видел сухие неопределённого цвета космы, а в сознании – она то и дело подносит руку к густым тёмным волосам, взбитым в высокую причёску… Он видел одутловатое, красноватое лицо, а сознание – тугие щёчки цвета спелого яблока. В ней даже не осталось бабьей рабочей мощи 81-го года… Она не ждала гостей, тем более такого гостя, и предстала в самом неприглядном виде, не успев даже переодеть повседневный халат.
Екатерина Степановна выглядела растерянной, суетливо пригласила в комнату, но там стоял настоящий бедлам: посередине на письменном столе возвышалась пишущая машинка, а кругом набросаны листы бумаги, газеты, обиходные предметы. Дверь во вторую комнату была плотно закрыта, но пару раз чуть приоткрывалась, – видимо сын подсматривал.
– Извините, здесь у нас беспорядок, пойдёмте лучше на кухню.
Стандартная советская кухня, не более пяти "квадратов", тоже не являла собой образец зажиточности и порядка, хоть здесь было достаточно чисто. Она захлопотала у газовой плиты, а он, присев на старый, облезлый табурет, по-прежнему не знал как себя вести, что говорить. Первой преодолела неловкость она:
– Вы, наверное, проездом?
– Да… опять в командировке, только теперь уже не в армейской.
– Отслужили?… Вы сейчас где живёте, у себя в Тверской области?– она всё помнила о нём.
– Да нет… Так получилось, что моё последнее место службы было под Москвой. Я туда как раз отсюда по замене перевёлся. В девяносто четвёртом под сокращение попал… ехать некуда, родители умерли… Так и остался в военном городке. Там хоть крыша над головой есть, а пенсию я, слава Богу, успел выслужить.
– К пенсии-то ещё и подрабатываете?– она бросала на него взгляды, тут же отворачивалась, продолжая колдовать над сковородкой, издававшей шипение и хлопки, похожие на выстрелы.
– На майорскую пенсию у нас сейчас не прожить. В фирме работаю, в Москве, снабженцем. Каждый день на электричке туда и обратно мотаюсь. Вот и сейчас по делам фирмы приехал, в Захарово случайно оказался, увидел ваш дом заколоченный, а тут как тут соседка, не хотите ли дом купить. Ну и адрес дала…
Барьер неловкости был окончательно преодолён, когда она накрыла на стол, а он достал бутылку московской "кристалловской" водки, которую вёз с собой на случай, если бы заводских пришлось "поить". Она не по-женски легко выпила первую рюмку, за встречу.
– Ну, как вы там живёте в России, в Москве,– хоть она всячески пыталась прикрывать рот, но он заметил, что и с зубами у неё не всё в порядке, и вновь память навеяла её белозубую улыбку, тот без единой щербинки жемчужный ряд на фоне пухлых сочных губ, которые ему так и не суждено было поцеловать.
– Да как всегда… кому-то хорошо, кому-то плохо, кто-то посерёдке. Аксиома жизни она во все времена одна и та же.
– Да нет… у нас тут эта аксиома не проходит, у нас всем плохо,– чувствовалось, что водка на неё подействовала, прежде всего на жесты и движения.
– Не может быть, кто-то выиграл от всех этих перемен и здесь,– возразил Рогожин.
– Почти никто… Калбиты не кавказцы, они и сами ни жить, ни работать в условиях рынка не могут, и другим не дают. У нас буквально всё развалено… предприятия, колхозы. Частное предпринимательство, если только оно не под патронажем вышестоящих калбитов, в полном загоне, фермерских хозяйств, как таковых, фактически нет.
– В общем-то, государственные предприятия и у нас все на боку лежат,– внес реплику Рогожин.
– У вас хоть для частников условия какие-то есть, а у нас… Калбиты все командные высоты захватили, русским предпринимателям палки в колёса ставят постоянно, а сами… ну вы и сами помните, какие из них хозяева…
О прошлом стали вспоминать после второй рюмки. Рогожин предупредительно осведомился сколько ей наливать, на что она, усмехнувшись, ответила:
– Не бойтесь, я не опьянею, лейте полную.
Действительно после второй, она даже как бы стала трезвее и начала рассказывать о себе:
– После окончания института я вновь замуж вышла и из Захарова перебралась к мужу, вот в эту квартиру. Он на титано-магниевом комбинате работал бригадиром спасателей. Ирония судьбы, но он меня старше был на целых девять лет. Тем не менее, жили мы хорошо, я ему была благодарна, как ни как с ребёнком взял. Потом на комбинате авария случилась, муж наглотался ядовитых газов, когда рабочих спасал, болел, высох как мумия и умер в девяностом году. А я до девяносто третьего в школе работала, больше не смогла… Не смогла калбитскую историю преподавать, Ермака с Анненковым бандитами именовать, а Амангельды Иманова борцом с колониальным режимом. Не смогла предков своих сибирских и семиреченских казаков с грязью мешать, а Абая, Мусрепова и Алимжанова, выше Пушкина, Толстого и Бунина ставить…
– Понимаю… Вам бы надо было попытаться куда-нибудь в Россию уехать. Тут же недалеко, в Барнаул, или Новосибирск.
– Многие у нас именно так и поступили. За примером далеко ходить не надо, мой брат вон с семьёй куда-то в Сибирь подался. Письмо прислал без обратного адреса, дом уговаривал продать… – Она умолкла, с ней буквально на глазах происходила какая-то перемена, будто из неё, как в голливудских фильмах, лезло наружу совершенно другое существо. – Нет… я отсюда никуда не поеду, это земля моих предков,– она вдруг заговорила с угрожающей твёрдостью, и стало очевидным, что водка всё-таки на неё подействовала.
– Подумайте о сыне.
– Я и так… Знаете, Володя, сколько я усилий приложила, чтобы его в калбитскую армию не призвали. Но бросить свою землю, отдать им её… Если бы я была мужиком… В Приднестровье горстке русских удалось отстоять свою землю и не пойти под молдован, а нас здесь больше шести миллионов и мы подчинились калбитам, позволили низвести себя до нации второго сорта?… Нет, мне просто стыдно за своих земляков,– её лицо выражало крайнее негодование.
– А вам не кажется, что всё дело именно в казахах? Я ведь тоже знаю их не понаслышке.
– Ну и что за "батырские" качества вы в них увидели?– с усмешкой спросила Екатерина Степановна.
– А вы сами, неужто?… Они же очень терпимы, понимаете, терпимы к любому другому народу, с ними можно сосуществовать, по-человечески общаться… Вот вы говорите, они не кавказцы, да я бы, ей богу, с казахами дело предпочёл иметь, хоть они и не такие предприимчивые,– убеждённо говорил Рогожин.
– А подчиняться этому грязному быдлу, терпеть от него унижения вам не приходилось?
– В вас говорит ненависть, вы им простить не можете… Я вас понимаю, но поверьте, я сталкивался со многими нациями бывшего Союза и более незлого народа найти трудно. А насчёт унижений… Сейчас многие озлоблены, и месть вымещают на русских, кавказцы, прибалты, даже украинцы – все претензии предъявляют. И у вас такая же история… Только я уверен, до такого как на Кавказе здесь не доходит, я слишком хорошо знаю казахов. Хотя и они бы могли счёт предъявить, не меньше чем другие. Вон сколько их советская власть уморила в тридцатые годы, то ли два, то ли три миллиона, никто не считал… а в пятидесятые лучшие пастбища как Целину распахали, сейчас там ни урожаев, ни скота нет. А они, тем не менее, не озлобились всенародно, как те же чечены. Нет, здесь вы не правы,– подвёл итог своей тираде Рогожин.
– Володя, многое из того, что вы сказали, я неоднократно слышала. Для этого достаточно включить наш алма-атинский телеканал, сутками мозги промывают. Только вот от вас этого не ожидала услышать.