Золото наших предков
- -
- 100%
- +
Добираться пришлось своим ходом, на электричке и автобусе. В воинской части Калину встретили хорошо, показали аппаратуру, которую полгода назад списали, и сейчас не знали, что с ней делать. Самым удивительным оказалось то, что командование части не представляло истинной ценности этих списанных радиостанций, прослуживших по тридцать и более лет. Калина вскрыл одну из них и аж зажмурился – его опытный глаз сразу уловил желтоватый отблеск золота, и окрашенные в зелёный цвет платиновые конденсаторы. Когда же он осторожно "закинул удочку", спросил, сколько всё это будет стоить, и как они хотят оформить документы купли-продажи… Командир полка и его зам как-то сразу засмущались и попросили Калину в кабинет, где ждал уже накрытый стол. После второй рюмки они осторожно дали понять, что хотели бы вообще всё сделать безо всяких документов. Они желали отдать этот ненужный им хлам за живые деньги, при этом готовы были даже отвезти его на своём автотранспорте.
– Но, сколько же вы хотите, – наконец, без обиняков спросил Калина.
– Двадцать тысяч, – переглянувшись с замом, запросил полковник.
Калина усмехнулся, уверенный, что разговор идёт о долларах:
– Нет, это невозможно… Даже с вашей доставкой вся эта аппаратура не стоит таких денег.
– Ну, а сколько бы вы дали?
– Пять тысяч.
– Это вы уж совсем… пять тысяч… это же считай задаром. Посмотрите сколько радиостанций… Ну, хоть пятнадцать… Ну что сейчас пятнадцать тысяч рублей, разве это деньги?
Калину буквально обдало жаром – эти офицеры оценивали свой товар в рублях.
– Ну ладно, ладно… хорошо пусть будет пятнадцать, торопливо согласился Калина и, чтобы спрятать буквально распиравшую его радость, срочно опрокинул в себя рюмку водки.
– Значит, Пётр Иванович, договорились? Хотелось бы, чтобы от вас приехал провожатый, по Москве дорогу показать, а то, боюсь, машина наша заблудится, – воспрял духом и полковник.
– Без проблем. Скорее всего, я сам и приеду сразу с деньгами и сопровожу машину…
Потом Калина всё подсчитал и получалось, что товар фирме обойдётся в какие-то две с небольшим тысячи долларов, а взять с него даже по приблизительным расчётам можно было не меньше десяти. И ещё он подумал о том, что для этих нищих офицеров пятнадцать тысяч рублей, которые скорее всего поделят меж собой командир и его зам… для них это большие деньги. Ведь тот же полковник в месяц имел всего-то тысячи две. Недаром они так радовались этим деньгам.
Шебаршин обрадовался не меньше, узнав, что за пятнадцать тысяч "деревянных" можно приобрести три десятка радиостанций, с которых Калина обещал взять вчетверо больше и никаких хлопот с документами, НДС, даже с транспортом. Всё как на блюдечке… Калина, докладывая директору, намеренно занизил ожидаемую прибыль, по его оценкам, в действительности, она должна была превышать расходы не менее чем в пять-шесть раз – он уже не являлся патриотом чужого бизнеса, он думал о себе.
После того как прибыли машины с воинской части и Пашков принял радиостанции на склад, Калина вызвал его в кабинет, запер дверь и тихо не то приказал, не то попросил:
– Сергей, этот материал не трогай… он мой. Понял?
Пашков внимательно посмотрел шефу в глаза и, улыбнувшись, ответил:
– Какой разговор, Иваныч. Я же тебе говорил, что тебя не подведу. Твое так твоё, всё ясно.
Хоть и бодро ответил Пашков, но особой радости от такой перспективы не испытал, ибо ресурсы, из которых он черпал свою "добычу" уже поистощились, а новых поступлений, кроме этих радиостанций, не было. Но то что Калина, как бы неофициально, заключил с ним договор, несомненно являлось положительным фактором. Пашков почувствовал себя увереннее.
На 8-е марта Пашков, наконец, смог сделать жене долгожданный подарок. Правда, то был совсем не сюрприз. Они эту покупку обсуждали давно и решили к празднику купить, наконец, итальянскую стиральную машину марки "Индезит" с сушкой, за пятьсот с хвостиком долларов. Настя все последние годы мечтала о такой. К хорошему привыкаешь быстро. Жена без устали выстраивала планы своих следующих покупок, однако при всём при том не забывала постоянно откладывать "зелёные", собираясь открывать валютный счёт в сбербанке. "Добыча" мужа позволяла с оптимизмом смотреть хотя бы в ближайшее будущее.
Видя улучшение настроения жены, Пашков решил признаться, что ходит в соседний дом слушать лекции пожилого профессора. Настя сначала выразила естественные женские подозрения, но когда муж в подробностях описал фрагменты лекций, показал принесённые альбомы репродукций… Зная его тягу к художественной культуре, к тому же при таком заработке, она решила, что можно позволить эту блажь. На очередную лекцию Пашков пошёл уже, имея на то официальное разрешение жены.
– Ну, как ваши ощущения после нашего разговора о культуре эпохи Возрождения? – задал обычный вопрос на "пройденную тему" Матвеев.
– Потрясающе, испытал такое… даже не удовольствие, а просто наслаждение. Знаете, во многом я с вами стал соглашаться в процессе более внимательного рассмотрения репродукций в тех альбомах, что вы мне дали. Но кое в чём остался верен своему прежнему мнению.
– Что именно вы имеете в виду?
– Ну, например, вы называли вершиной художественного творчества творения трёх титанов Возрождения, Леонардо, Рафаэля и Микельанджело. А мне кажется венецианцы ни сколько не ниже. Мне даже Тициан больше всех нравится. У меня конечно не профессиональный глаз, но именно таково моё восприятие.
– Ну что ж, у вас вырабатывается индивидуальный эстетический вкус, вы не смотрите в рот авторитетам, имеете свои пристрастия, это очень хорошо, – похвалил профессор.
– А вот в чём я с вами теперь согласен, это насчёт Рубенса. Действительно грубоват.
– Тут мы с вами несколько вперёд заскочили. Рубенс это уже следующая эпоха, эпоха барокко. А крупнейшим художником той эпохи является Рембрандт, по величине художественного гения он равен титанам Возрождения.
– А я вот эти понятия барокко, рококо… К своему стыду признаю, что хоть и часто слышал эти термины, но не знаю, что они означают и чем отличаются.
– Ну что ж… Положительно то, что вы мучаетесь этим незнанием. Подавляющее большинство прочих, причём не только люди не имеющие высшего образования, а имеющие даже гуманитарное, тоже не знают и не отличают, но от этого ни стыда, ни мук не испытывают. Мы как раз сегодня начнём говорить об искусстве так называемого "Нового времени", период с 17-го по 19-й века. Это барокко, рококо, классицизм, романтизм и реализм. Барокко – это стиль в искусстве утвердившийся на рубеже 16-го и 17-го столетий. В живописи он характеризовался парадностью образов, бурной патетикой, неожиданными ракурсами в сочетании с оптическими эффектами, контрастами света и тени. В архитектуре: усложнённостью планирования, вычурностью силуэтов, мощной тектоникой, несовпадением членения фасадов и интерьеров. В скульптуре: эстетические позы и жесты, натурализм и иллюзорность в трактовке образов… Всё что я сейчас говорил, видимо, для вас малопонятно? Попробую выразиться проще, если получится. Барокко это показ жизни, как движения и борьбы изменчивых стихийных сил, выражение духовных коллизий… Всё равно сложно? … Ничего со временем, постепенно дойдёте, я вам соответствующую литературу подберу. Пойдём дальше… На смену барокко как большому стилю общеевропейской культуры пришёл классицизм. А рококо это промежуточный стиль характерный в живописи камерностью, галантными сценами, пасторальными сюжетами, идеализированной натурой, этакие пастухи и пастушки на фоне весенней благодати. В пушкинском музее выставлены картины французского придворного художника Буше. Вот это и есть рококо в живописи. В архитектуре это интерьеры, отмеченные манерной, утончённой разработкой декора стен, мебели…
9
Начало апреля ознаменовалось новым поступлением материала с ЦУПа. Привёзший его Горбунов находился под хорошим "градусом". Пока разгружали, снабженца развезло окончательно. Калина с трудом добился от него пояснений о характере привезённого, из чего следовало, что наибольшую ценность представляют матрицы… Матрицы, это большие материнские блоки ЭВМ, где размещалось до сотни реле, контакты которых были сделаны из золота. Горбунов невнятно говорил о том, что матриц должно быть то ли семь, то ли восемь… Конец рабочего дня, все спешили… кроме Пашкова. Пересчитав матрицы, он обнаружил, что их не семь и не восемь, а девять! Но Калине он сказал, что их восемь… а девятую незаметно оттащил в сторону и замаскировал другими блоками. Когда все ушли, девятую матрицу, большой плоский блок, этак кило на тридцать, Пашков перенёс с большого склада на малый и там засунул в дальний угол, завалив мешками с посеребрённым кабелем.
На другой день явился уже протрезвевший Горбунов и стал сдавать привезённый материал. Он поведал, что его "нагрузили" ещё в ЦУПе, тамошние сдатчики, и потому он толком не помнил, что и сколько ему там погрузили, а главное, количество матриц почему-то не было указано в приёмо-сдаточных документах. Потому Пашкову удалось легко скрыть недостачу одной. Однако держать на малом складе такой большой блок было опасно. Туда мог зайти Шебаршин, любящий совать нос именно по "тёмным углам". Не хотелось, чтобы и Калина случайно сделал это "открытие". Надо как можно скорее извлечь ценные реле и выбросить металлический корпус матрицы на свалку. Это можно было сделать только после смены, когда все уйдут.
Рабочие ушли как обычно в половине пятого. Пашков сидел у себя в кабинете и ждал когда уйдут Калина с женщинами из химлаборатории. Идти им предстояло мимо его кабинета, и он следил, чуть приоткрыв дверь. Вот ушла Гришина. Прошло пять… десять минут… ни Калины, ни Кондратьевой не было. Пашков подумал, не ушли ли они через другой выход. Он осторожно подошёл к кабинету Калины, который запирался на висячий замок, но сейчас замка не оказалось. В коридоре стояла тишина, немногие представители старой цеховой администрации, базирующиеся в соседних кабинетах, заканчивали свою мизерно оплачиваемую работу намного раньше фирмачей, все двери были закрыты.
Пашков подкрался… из-за двери ничего не слышно… Дёрнуть за ручку, постучать?… А вдруг Калина спросит, что он тут делает после работы? А если он там не один? С кем, догадаться было нетрудно. Но если так, Людмила, видимо, делала всё, чтобы подавить стоны…
Нельзя сказать, что Пашков не поверил тем словам Круглова о связи между Калиной и Кондратьевой. Тогда, осенью он ещё недолго работал и как-то не обратил на данное обстоятельство особого внимания. Ему тогда было не до того.
… Пашков с минуту напряжённо стоял у двери, прежде чем понял, что услышанное им от бывшего бригадира не сплетня, а чистая правда. Он тихо, на цыпочках отошёл, вернулся в свой кабинет. Ничего другого не оставалось, только ждать. Закрывшись изнутри, он стал прислушиваться к тишине за дверью, но любовники всё не шли.
Мысли Пашкова самопроизвольно потекли в "эротическом" направлении. Он попытался представить, как может выглядеть начальница химлаборатории обнажённой. Привлекательной картины не получалось. Нет, Кондратьева была совсем не в его вкусе: слишком широкоплеча, грудь непропорционально мала, бёдра хоть и широкие, но какие-то "квадратные", лишённые фигурности. И вообще вся её тяжеловесность достигалась не за счёт плоти (Пашков для сравнения держал в уме тициановских и кустодиевских женщин), а за счёт чрезмерно крупной для женщины кости, о чём недвусмысленно говорил её "не женский", не менее сорокового, размер обуви. "Уж лучше бы он ко второй, к Гришиной подъехал", – подумал Пашков. Вторая химичка, правда, была чуть постарше своей начальницы, она уже успела выдать замуж свою дочь и теперь ждала появления на свет внука… Но эта "без пяти минут" бабушка имела чисто женскую фигуру: узкая вверху, заметно шире внизу, аппетитные бёдра… "И чего он в этой Людке нашёл?", – удивлялся своему начальнику Пашков.
Наконец раздались голоса и шаги. Калина и Кондратьева переговаривались вполголоса, уверенные, что рядом никого быть не может. Судя по голосам, они пребывали в отличном настроении.
Почти три часа, запершись на складе, Пашков извлекал золотые реле. Это оказалось трудоёмким делом, ибо к контактам реле оказалось подпаяно примерно по полтора десятка проводов, которые необходимо было перекусить кусачками… На свалке уже пустой корпус, чтобы не "мозолил глаза" пришлось забросать всякой всячиной. Реле оказались настолько тяжелы, что Пашков взял сначала полсотни, а остальные спрятал до следующего раза. Но всё равно сумка так оттягивала плечо, что он испугался, как бы не оторвалась ручка. Дома Настя и без того обеспокоенная задержкой, увидев его битком набитую сумку, с тревогой спросила:
– Долго ты сегодня… Что, ценные вещи?
– Да, очень. Надо было обязательно их вынести…
На Рождественке каждое реле приняли по пять долларов за штуку. Правда на этот раз пришлось основательно подождать, так как очередь "золотодобытчиков" оказалась как никогда велика, и прибыли они не только из Москвы и Подмосковья, но и из совсем неблизких краёв. Вся страна "добывала" техническое золото, которое советская власть многие тонны "закачала" во всевозможное электронное оборудование, работающие на Космос, Оборонку, Вооружённые Силы. У членов Политбюро тех лет, и приближённых к ним номенклатурных работников, типа шебаршинского папаши, "бутерброды с маслом" не переводились и они не сомневались, что "масло" для прочих советских граждан необязательно, потерпят ещё, а они, то бишь кормчие Страны Советов, вполне успеют и Космос завоевать и тьму-тьмущую всевозможного оружия изготовить, и друзей в "мировом масштабе" подкормить. Ошиблись, не таким уж безграничным то терпение оказалось, не только сытый голодного не разумеет, но и голодным оказалось наплевать на "громадъё планов" сытых.
Пашков успел войти за пять минут до закрытия приёмного пункта. Но, увидев большое количество ценных реле, приёмщики с охотой согласились поработать сверхурочно. Это было вызвано тем, что они отлично знали о маленьких шариках на краях контактов реле такого типа. Шарики те изготовлялись из чистого золота.
Материал, привезённый из воинской части, Пашков, как и обещал, не трогал. Тем не менее, Калина придирчиво следил за его сохранностью. Он лично выбирал из него по нескольку десятков плат и Роман Отделенцев "состригал" всё ценное, относя потом своему "благодетелю". Видя, что шеф повеселел, Пашков сделал вывод, что и он, скорее всего, где-то отыскал приёмный пункт. Но надеялся, что не тот, куда носит он – ему не хотелось столкнуться с ним на Рождественке.
Сошедший снег обнажил множество мусора, который санэпидемстанция потребовала убрать. Цеховая администрация переадресовала это требование арендаторам. "Промтехнологам" досталось убирать участок, прилегающий к их помещениям. Справедливости ради надо сказать, что они там и мусорили, в основном при разгрузках привозимого материала. Туда же сбрасывали и не представляющий ценности металлический хлам. Пока рабочие лениво сгребали "подснежники", Пашков подбирал то, что представляло хоть какую-то ценность.
От цеховой администрации за уборкой наблюдал один из местных "могикан", старый инженер Чикин, тридцать лет проработавший в литейном цеху. Он дорабатывал последний год перед пенсией. Пашков был с ним знаком шапочно, теперь разговорились.
– Как тебе Сергей, молодой премьер? Давно уж пора было этого Черномырдина под зад, – заговорил на политическую тему Чикин.
– Да какая разница Семёныч, молодой, старый. Сейчас ведь рынок и от руководства не так уж много зависит, особенно в экономике.
– Не скажи. У нас народ привык к руководящей и направляющей роли высокого руководства, – высказал свою мысль Чикин.
– Да можно сказать, что почти уж и отвык, – не согласился Пашков. – К старому возврата нет. И как вам старикам не хотелось бы опять в социализм, ничего не выйдет.
– А с чего ты взял, что я по социализму сильно горюю? – с обидой возразил старый инженер. – Привык просто… А хочешь правду?… Я ведь после девяносто второго ни разу за коммунистов не голосовал, ни на парламентских, ни на президентских. Ты, что же думаешь, я ничего не вижу? Молодым, да и не только, после шести лет такой свободы назад уже не захочется, это я не хуже тебя соображаю. Эх, был бы я помоложе. Тебе вот, Калине завидую, хмырю этому вашему Шебаршину. Вы то, может, ещё успеете, что-то от капитализма взять, пожить по-людски, по загранке поездить. Вам, сорокалетним сейчас лучше всего, вы уже и опыт определённый имеете, и здоровье ещё есть. А я уже всё… Как вспомню жизнь свою… будь она трижды…
– Да ну, Семёныч, ты уж не прибедняйся, в Москве можно было неплохо жить и при советской власти. Ты ж всю жизнь на этом заводе работал, заколачивал небось неплохо и кормушка при институте хорошая была, поди не голодал?
– Брось ты, чего там хорошего, ну не голодал, ну заколачивал… Знаешь сколько у меня авторских свидетельств? Больше сорока штук. Если бы мои изобретения не секретили, я бы международные патенты мог иметь. А так ни одно за эти вот стены не вышло, ни изобретения, ни рацпредложения. Я потом в Ленинке иностранные технические журналы смотрел… и я бы мог там же печататься. Всё, весь мозг из-за этих гадов вхолостую высушил.
– Так ты Семёныч что, тайный Эдисон? – одновременно с удивлением и усмешкой спросил Пашков.
– Эдисон, не Эдисон, а если бы не эта секретность проклятущая наверняка известность имел бы, да уж и деньги не те, что мне тут платили, вознаграждали… суки. Да чего уж теперь… боржом пить, когда почки отвалились… – изобретатель горестно покачал головой и пошёл прочь.
10
После того как Пашков тайно "застукал" Калину с Кондратьевой, он, встречаясь с ней, невольно сравнивал её с Настей, ведь они были примерно одного возраста. Даже с учётом того, что Людмила являлась коренной москвичкой, а Настя провинциалкой, к тому же моталась с ним полтора десятка лет по гарнизонам, даже с учётом "замыленности" его глаза (каждый муж за долгие годы привыкает к облику жены и перестаёт видеть достоинства), жена внешне ему казалась "на порядок" лучше. Он так и не мог уразуметь, что привлекало Калину в Людмиле. Пашков знал мужчин, жизненное кредо которых заключалось в поиске всё новых женщин, они даже вели своеобразный учёт своих «побед» и потом говорили, что в старости будет что вспомнить. Но Калина на такового "учётчика" не походил.
В конце апреля вновь какая-то "муха" укусила Шебаршина. До того появлявшийся на заводе раз, от силы два в неделю, он стал заявляться почти ежедневно. Приходил обычно злой, нервировал всех придирками. Однажды ему вновь удалось довести до слёз Людмилу…
– Знаешь… он мне… он мне опять… что я ворую… и про пять лет, – всхлипывающая химичка прибежала в кабинет, где Калина и Пашков "подбивали" накладные. – Он же ничего понимать не хочет. Я ему про потери в процессе электролиза, а он мне…
Калина как мог утешал любовницу… и потом после работы тоже. На следующий день держать ответ перед директором пришлось уже Пашкову. Шебаршин в бухгалтерии обнаружил несовпадение в количестве полученных Пашковым от Горбунова золотых разъёмов во время той первой ЦУПовской приёмки, когда кладовщик со снабженцем поделили излишек. Он сравнивал накладную с пришедшим позднее документами из ЦУПа:
– Как же так, Сергей Алексеевич?… Вот тут чёрным по белому, в ЦУПе нам отгрузили 1284 разъёма. А вы сколько приняли?
– Девятьсот тридцать два, – не моргнув глазом ответил Пашков. – Могу подтвердить это официальной накладной. Под ней подписи моя и Горбунова.
– Да видел я эту вашу накладную. Меня интересует, куда девались более трёхсот разъёмов!?
Дальше последовал поток брани с обязательной угрозой: пять лет по первой ходке. Пашков держался внешне спокойно, но внутри ощущал понятный дискомфорт – ведь эти триста разъёмов они с Горбуновым поделили пополам, и тот уверял, что это излишки, и вот на тебе… Впрочем, Пашкову особо бояться было нечего, крайним и на этот раз оставался снабженец. Плохо то, что Шебаршин что-то заподозрил.
Горбунов прибежал на завод для "консультаций" после обеда того же дня, трясясь от волнения – у него тоже произошел нелёгкий разговор с директором. Тем не менее, он уверял, что сумел убедить Шебаршина, что эти разъёмы "тяпнули" ещё в ЦУПе тамошние грузчики. Пашкова, правда, это не успокоило. Он не сомневался, что теперь директор будет всячески их "ловить". По поводу пропавших разъёмов Шебаршин "вздрючил" и Калину, выяснив, что тот не присутствовал во время той памятной приёмо-сдаче ценнейшего материала.
Вскоре стала ясна истинная причина ухудшения настроения у директора. Дело было в том, что более пятидесяти килограммов золотой шестипроцентной лигатуры, полученной в результате переработки "англичанки", на подмосковном комбинате определили как четырёхпроцентную. То есть фактически там умыкнули килограмм чистого золота. Шебаршин подал в суд и… проиграл. В судах по-прежнему имело место негласное имперское правило: с государством не борись, с государством не судись. Не в силах бороться с воровством на уровне гос.предприятия, он принялся энергично искоренять таковое внутри своей фирмы. Но слишком далёк оказался директор от производства, не желал пачкаться, окунаться в его недра, а Калина "его" человеком так и не стал. Уж очень жадён и совершенно равнодушен к личным проблемам сотрудников был Шебаршин. Даже его компаньон Ножкин, мучающийся в примаках, не мог добиться от него кредита на покупку собственной квартиры. А уж Калина… Шебаршин искренне считал, что две тысячи рублей в месяц для него, человека из провинции, вполне приличная зарплата.
Пашков тем временем "вышел" на рекордный уровень "добычи" – в апреле он принёс с Рождественки тысячу четыреста долларов. Настя уже не знала радоваться или печалиться всё усиливающемуся "зелёному дождю". Она хорошо видела, что для мужа это оборачивается слишком сильным нервным напряжением. Тем не менее, в апреле они купили и поклеили дорогие импортные обои и думали покупать "стенку". Откладывать на книжку, как это они делали в советское время, когда особо нечего было купить, Настя боялась, ведь те деньги всё равно сгорели в инфляционном пожаре. Но и совсем не откладывать она не могла. К счастью муж приносил столько, что хватало и на "запас", и на покупки. Впервые за последние шесть лет Настя перестала трястись над каждой копейкой.
Пашков продолжал компенсировать отрицательные эмоции, полученные на работе, с помощью лекций профессора Матвеева, тем более, что Настя это понимала и не препятствовала мужу, когда тому приспичивало окунуться в "ауру" мировой художественной культуры.
В очередное посещение Пашков решил вновь поднять вопрос по эстетическим воззрениям на внешний облик людей… с мужской точки зрения:
– Виктор Михайлович, вам не кажется, что сейчас внешне люди отличаются от людей прошлых времён?
– Как вам сказать Сергей… Единого критерия, по которым можно осуществить сравнения не существует. Ведь во все времена жили всякие люди, красивые, не очень красивые и просто безобразные. Вы, наверное, насмотрелись моих альбомов с репродукциями художников Возрождения и Нового Времени? Вот вам и кажется, что в те времена жили люди намного красивее, чем сейчас, – профессор с иронией и пониманием улыбался. – Но вы не забывайте, что художники, как правило, создавали совершенные образы. Они ведь не могли написать богиню, или богоматерь в неидеальном виде.
– Я это понимаю… Но натура, они же писали свои идеальные картины с живых людей. Выходит, тогда были люди с такой внешностью, внешностью богинь и богов.
– Для натуры и сейчас можно найти и мужчин и женщин. Отдельные экземпляры всегда существуют.
– А мне вот кажется, что нет. Не только изменилась мода на внешность, люди другими стали. Сейчас, я думаю, для той же "Спящей Венеры" Джорджоне натурщиц не найти. Мужиков тех ещё можно, пропорции мужской фигуры, они, в общем, не изменились, а вот женщины, совсем не такие они сейчас. Сейчас ведь эталон, это западные кинозвёзды, и наши все на них походить пытаются. Спорт, аэробика, диеты всякие. Знаете, что при этом безвозвратно теряется?
– Вы хотите сказать женственность? – вопросом ответил Матвеев.
– Да. Именно так. Вот я смотрю на творения старых художников, итальянцев, нашего Кустодиева. У него стокилограмовые купчихи намного женственнее нынешних королев красоты. Вам так не кажется?
– Не буду спорить, вам, как и большинству худощавых мужчин, более приятны полные женщины. Но вы не учитываете, что произведения искусства и реальная жизнь не одно и то же. Жизнь, увы, далеко не так романтична, и современные художники, в большинстве, не романтики. Но и в прошлом не все были романтиками, не все писали идеализированные картины. Вот, к примеру, помните "Данаю" Рембранта. Ничего божественного, обыкновенная, даже некрасивая баба. Рембрант не стал обожествлять свою жену Саскию, с которой писал шедевр, изобразил её такой, какая она была на самом деле: коротконогой, с невзрачным лицом, небольшой грудью, с некрасивой формой живота.