Золото наших предков
- -
- 100%
- +
– Сергей… ты опять за своё!? Который раз тебе говорю, прекрати. Шебаршин рано или поздно поймает тебя.
– Да брось ты Иваныч. Я же ничего, просто проверяю, осталось ли в этом хламе что-нибудь стоящее, – попытался отшутиться Пашков.
– А кусачки зачем? Вон карман-то у тебя выпирает, наверное с полкило уже настриг, – укоризненно говорил Калина.
– Да ну, что ты, какие полкило, тут разве найдёшь столько, сто грамм самое большее…
Но вот производство на новом месте было запущено. Старых рабочих осталось всего четверо, среди них Фиренков, который после лета вернулся в фирму, Обделенцев и ещё двое поступивших на работу месяц назад. Сухощуп на новое место не поехал, уволился. Зато из местных "энергетиков" устроилось сразу шесть совместителей. Пашков выдавал им остатки материала из МВД. Работа возобновилась, ведь она было очень проста и не требовала особой квалификации. Новые рабочие уже к вечеру первого дня наловчились орудовать молотком, зубилом, кусачками. Правда сырьё, то есть радиотехнические платы, осталось с крайне "низким содержанием" драгметаллов, а новых поступлений даже не намечалось. В кризисные дни Шебаршин умудрился разругаться с некоторыми важными поставщиками, такими как ЦУП, МИГ… Но тут "сработал" старый канал в той самой Академии оборонных отраслей. Через "Кешу" Шебаршин договорился о поставке сырья аж из Читинской области. Сырьё представляло собой электронное оборудование со списанных истребителей. Для оценки и приёма этого оборудования в Читу откомандировали Горбунова.
Тем временем в офисе всё никак не могли собраться и переехать. Впрочем, там тоже возникли трудности с арендными платежами. И тут фирмачей пригрозили никуда не выпустить, пока они не расплатятся. Шебаршин, однако, на этот раз не особо расстроился. Он приезжал на новое место почти ежедневно, смотрел как работают рабочие, одаривал подозрительными взглядами Пашкова. Потом директор шёл в помещение, где отдыхали и обедали химички, чаёвничал с ними, без зазрения совести угощался, поедал их конфеты, колбасу… Кондратьева потом выказывала своё возмущение поведением директора Калине… Она была не против, как и до переезда, оставаться с ним после работы, благо их нынешнее помещение хорошо отапливалось. Но Калина смущённо отговаривался, а потом откровенно признался, что у него из-за нервотрёпок последнего месяца всё сильнее "шалит" сердце, и что с "этим" лучше повременить.
Пашков, всё более уставая от ежедневных шебаршинских придирок и упрёков Калины, перенапряжений при переезде… вдруг вспомнил, что проработал уже больше года, а так и не был в отпуске. Ему нестерпимо захотелось от всего отдохнуть. Он рассчитывал, что за месяц его отсутствия фирма успеет окончательно обустроиться на новом месте, хорошо если без него вывезут остатки имущества со старого места, и когда он выйдет из отпуска… это будет уже середина декабря, всё само-собой утрясётся. Так думал Пашков, подавая Калине заявление на отпуск. Калина о чём-то задумался, а потом подписал:
– Склад передашь Фиренкову, только всё досконально объясни, по каждой позиции, а я его проинструктирую.
Грузный добряк Толя Фиренков несмотря на профессорскую внешность мужик оказался простецкий. Пашков за день передал всё, что оставалось у него ценного, и всё, что было уже перевезено на "уличный" склад. На второй день поехали на старое место и передали то, что ещё не перевезли. Когда все акты были подписаны, их обоих вызвал в офис директор.
– Фиренков, вы уверены, что кладовщик передал вам всё, что числится по документам? – пронзительный взгляд Шебаршина имел целью вывести из себя простодушного флегматика Толю, заставить усомниться, забеспокоиться, произнести реплику типа: "Да не понимаю я ничего в этом складе, наверное околпачивают меня…". Но Толя, добродушно улыбаясь, подтвердил, что всё передано тютелька в тютельку.
– Ну, смотрите, – с явной угрозой "напутствовал" его Шебаршин.
– Как вы посмели отпустить Пашкова в отпуск!? – кричал на Калину Шебаршин, так что все в офисе могли это слышать, даже через закрытые двери.
– Я вас не понимаю Владимир Викторович. Вы ничего не сказали, когда я принёс вам заявление Пашкова, и потом когда он передавал склад! – возмутился в ответ Калина.
– Я думал, что вы лично будете контролировать приёмо-сдачу, что сумеете поймать его на недостаче, или подтасовке. А вы… вы самоустранились, как это уже не раз делали, просто подмахнули акты, а этот прожженный жулик обвёл вокруг пальца вашего Фиренкова. И вот теперь он фактически ушёл от ответственности, он теперь ни за что не отвечает, наворовав здесь на тысячи долларов! – Шебаршин был вне себя.
– Да выйдет он из отпуска и опять всё примет. Что вы так переживаете?
– А я вот в этом совсем не уверен. Он у вас так примет. Он же на этом складе всё знает, и у Фиренкова вашего не так принимать будет, как сдавал. Он его без штанов оставит… и вас.
"По себе судишь", – хмурился Калина, а сердце вновь напомнило ему о себе тянущей болью.
К Матвееву Пашков пришёл на второй день по выходу в отпуск.
– Никак ваши хозяева вам премию выдали, – оценил его вдохновенное состояние профессор.
– От них дождёшься. Просто я в отпуске, вот и радуюсь. Так, что теперь к вам чаще заходить буду.
– Это хорошо… очень хорошо. Мне ведь надо ещё многое успеть вам рассказать… – как-то странно произнёс эти слова профессор, но уточнять не стал, словно торопясь перейти к делу. – Нуус, чем мы закончили в прошлый раз?
– Мы закончили европейскими и русскими скульпторами рубежа 19-го – 20-го веков. И в связи с этим у меня буквально несколько минут назад, по дороге к вам возник вопрос. Из ваших слов получается, что модерн и символизм возникли в русском искусстве тогда же когда и на Западе. То есть можно сказать, что в то время мы не только в литературе и балете, но и в живописи догнали Запад. Разве не так?
– Опять вы обо всём судите с этакой соревновательной позиции, догнали – не догнали, – профессор снисходительно покачал головой. В искусстве такой подход не всегда уместен, хоть я и сам, не скрою, под ваше влияние иногда попадаю и начинаю как спортивный болельщик рассуждать. Русский живописный символизм, несомненно, оригинальное явление и значительное. Для нашей живописи это значение, пожалуй, сравнимо с тем, которое имело творчество постимпрессионистов для всей европейской. Именно Врубель, Серов, Борисов-Мусатов, "мирискусники" впервые в отечественной живописи открыто отстаивали право художника на индивидуальное видение реальности, на обращение к миру собственных чувств и настроений. Именно они подготовили почву для наших абстракционистов. Но… Сергей, я понимаю ваш патриотический настрой, вы, бывшие офицеры, как никто этим отличаетесь, но поверьте мне, если того же Достоевского можно безо всяких натяжек равнять с Бальзаком и Флобером, многие специалисты и у нас, и на Западе его вообще считают крупнейшим писателем всех времён и народов, то Врубель и Серов, при всём к ним уважении, Ван-Гогу, Сезанну и Гогену не ровня. Ещё больший отрыв на рубеже веков был у скульпторов. Майоль, Бурдель и в первую очередь, конечно, Роден не соперники нашим, а учителя, вдохновители таких отечественных ваятелей как Голубкина, Матвеев, Коненков. Та же Елена Мухина… ну автор "Рабочего и Колхозницы", она продолжатель творческой традиции Бурделя. То о чём вы так переживаете, случилось несколько позже. Я говорю о творчестве Кандинского, Малевича и Шагала. Именно они подняли русское искусство живописи на мировой уровень, перед тем как динамику этого развития резко притормозил соцреализм. Но на этом мы остановимся позднее, а сначала нам необходимо "осветить" очень важный период с 1905 по 1914 годы, до первой мировой войны, когда в европейской живописи утвердился авангардизм. Вам надо усвоить такие течения в искусстве живописи того периода как фовизм, кубизм, экспрессионизм, футуризм и творчество наиболее ярких представителей этих течений, таких как Пикассо, Матисс…
9
Шебаршин в очередной раз приехал на новое место. Он смотрел, как готовятся помещения для офиса, шёл в цех, обозначая интерес к тому, как рабочие рубят детали с плат, потом шёл в комнату, где располагался Калина.
Калина всякий раз с содроганием ожидал этого момента в предчувствии очередного выговора за то, что не содействовал "поимке" кладовщика, не "прищучил" его при передаче склада. Но на этот раз директор был в каком-то необычном для него, благодушно-расслабленном состоянии. Он, вдруг, ни с того, ни с сего начал жаловаться:
– Совсем житья нет, Пётр Иванович. Вроде на своей земле живём, а как за границей. И всё эти дерьмократы. Такое впечатление, что в правительстве сплошь евреи, всё только для того и делается, чтобы жидьё богатело. Вон Березовский миллиардером стал за несколько лет. Сначала Каданникова использовал, а сейчас аж к президентской семье в доверие влез, лопатой деньги безо всякого страха и совести гребёт. А остальные, Абрамович, Ходорковский, совсем молодые щенки. Власть сквозь пальцы на их махинации смотрит и позволяет прикарманивать целые отрасли, грабить страну.
Калина крайне удивился. Директор ещё ни разу не плакался ему "в жилетку", и никогда так откровенно не высказывал своих антисемитских воззрений.
– Но Владимир Викторович, они же всё-таки не украли эти деньги. Это же, как сейчас стали говорить, бизнес. Они его хорошо делали, – возразил Калина, в то же время непроизвольно намекая Шебаршину, дескать, ты-то как раз бизнесмен никудышный.
– Правильно Пётр Иванович. Действительно они не бандиты с большой дороги, они хуже. Они втихаря, без единого выстрела всю Россию своей собственностью сделают. Как Рокфеллеры и Гейтцы Америку, Ротшильды Европу. Вон сколько в Москве кавказских бандитов, целая армия и все вооружены, вроде бы весь теневой бизнес под ними, продовольственные рынки. А евреи без оружия и стрельбы, вполне легально больше их наваривают, во много раз больше. Эта власть, понимаете, власть у них в кулаке, куплена вся ими на корню, – с искренней болью сокрушался Шебаршин.
– Ну, извините… в чём же их преступление, в том, что умеют в условиях рынка хорошо делать деньги? Вы же сами говорите всё легально, без криминала. Тут не плакать, а учиться надо, – Калина не испытывал ни страха, ни зависти к еврейским "воротилам". Ведь он и сам ощущал в себе эту способность, "делать деньги". Просто ему нужен был толчок, площадка для старта. Ох, как он сейчас жалел, что вбухал все свои пятьдесят тысяч в квартиру. Если бы на часть этих денег он открыл бы свою фирму…
– Когда учиться? Ведь именно сейчас идёт передел собственности. То, что принадлежало государству расхватывают, приватизируют. Пока будем учиться, они станут хозяевами всех наших богатств. Вон, почти вся нефть уже у них. До газа добираются. Для того и существует власть, чтобы эти процессы отслеживать и регулировать. В России капитал должен быть национальным, русским. А у нас… всё на корню…
– Просто мы медленнее раскачиваемся, но и среди самых богатых есть русские. Со временем их больше будет. Вспомните, Владимир Викторович, до революции самые богатые купцы, фабриканты ведь русские были, – и опять Калина как бы не договорил вполне очевидное: а вот после революции такие как твой папаша на их место пришли.
– Да есть, Потанин… успел Норильский комбинат прихватить. До революции говорите? Да вы правы, все эти Путиловы, Рябушинские, Прохоровы, Морозовы… Они действительно русские. А, знаете, отчего они сумели свои капиталы накопить? – Шебаршин смотрел загадочно улыбаясь.
– Ну, как?… Наверное, оттого, что свои дела хорошо вели, – не уловил подвоха Калина.
– Да ерунда, никакой купец, хоть русский, хоть западный в этом деле с евреем не сравнится. Они же любого легко вокруг пальца обведут, этот талант у них с рождения. Евреи любого Путилова ли, Прохорова ли пять раз продали бы и купили, без порток оставили.
– Так ведь не продали же, и не купили, – в свою очередь усмехнулся Калина.
– То-то и оно. А почему? – Шебаршин поучительно поднял палец вверх. – А потому, что тогдашняя власть, царь не позволил. Это ещё с Александра Первого началось, когда евреи только-только из Польши в Россию перебрались и среди них много купцов было. Так вот, они так начали торговать, что русские купцы моментально стали разоряться. Так же как и сейчас, всё культурно, без грабежа, просто крутились, юлили, сторублёвки, как наши купцы, хвастаясь, не жгли, в корсеты актрисам их не совали, всё в дело. А до этого их из Европы инквизиция турнула, за то же, торговали слишком хорошо, они и там всех обставили. Видя, такое дело, русские купцы к царю с петицией, де заступись царь-батюшка, никакого сладу с жидьём нет, по миру пустят. И дошло до царя, что капитал должен быть национальным, что своих купцов спасать надо, пока жиды всю страну не скупили. И ввёл он черту оседлости, чтобы евреи за её пределы носа не совали. А если бы не это, не было бы ни Прохоровых, ни Морозовых, всем бы жидьё владело. А вот нынешней власти это не вдомёк.
– Это не выход… Сейчас черту оседлости никто вводить не станет. И вообще я думаю не надо нам никаких тепличных условий. Лучше в равной конкурентной борьбе закалиться, опыт приобрести, и не считать себя глупее евреев…
Калина смотрел в глаза Шебаршина, а в голове сами собой рождались мысли: "Это ты погань тупая, евреев боишься, завидуешь им. Всё бы тебе на блюдечке власть преподнесла, как папане твоему… чтобы жировал и ничего не делал."
Уловил, что-то из его взгляда Шебаршин или нет, но он прекратил свои разглагольствования так же внезапно, как и начал, резко сменив тему на свою любимую:
– Боюсь, Пашкова вы упустили. Ещё и из за таких мы несём колоссальные потери. Воровство, его надо выжигать калёным железом, беспощадно…
Пашков отдыхал, что называется, "от души". Он теперь спокойно, со "смаком" мог оценить повышение "качества" их жизни. Не сторонник совместных с женой походов по магазинам, Пашков вдруг впервые в жизни ощутил, какое это удовольствие иметь возможность выбирать и покупать что хочешь, а не то, что подешевле, или то, что имеется. При этом выбирать спокойно без стояния в бесконечных очередях, как при социализме. Квартира быстро заполнялась хорошей мебелью, всевозможной электроникой. За время отпуска были куплены японские видеомагнитофон, музыкальный центр. Сын просил компьютер, и на него отложили тысячу долларов. Расходы в ноябре-декабре получились впечатляющими, и всё равно прорехи в семейном бюджете не образовалось, ибо Пашков с лета сделал большой запас радиодеталей и теперь не спеша его реализовывал. На всякий случай пару тысяч долларов положили на валютный счёт. Эти приятные хлопоты постепенно заглушили тревогу, давящую Пашкова с тех самых пор, как он связал свою жизнь с "золотым" складом. Повышение благосостояния способствовало и общему улучшению семейного "климата".
Абсолютному большинству русских женщин в двадцатом веке, точнее после семнадцатого года, выпало жить если не в нищете, то в бедности. Ничтожная прослойка родственниц крупных и средних партийных чиновников и всевозможных крупных "доставал", как выездных, так и внутренних… они не в счёт. В Советском Союзе не было ни богатого, ни среднего класса, потому в той, или иной степени бедными являлись фактически все: рабочие, крестьяне, интеллигенция. И когда вдруг это общество бедных людей, тем не менее, запускавшее космические корабли, имевшее ядерное оружие и казавшееся незыблемым, вдруг развалилось, и официально разрешили наживать богатство… К этому многие оказались просто не готовы, другие, наоборот, наголадавшись материально и физически, начали жадно хапать и насыщаться, за все десятилетия воздержания, как своё, так и предков, кому выпало жить в СССР. Но были и третьи… Настя их относительное материальное благополучие воспринимала как Божий дар, торжество справедливости за честный и скудно-оплачиваемый труд её и её родителей. Возможность улучшать обстановку, внутренний быт своего дома, подавать на стол такие яства, коих она совсем недавно и существования не знала – что для неизбалованной женщины может быть желаннее. Ведь она об этом мечтала почти все двадцать лет своей супружеской жизни, и уже готова была разувериться.
Матвеев постоянно отмечал, что Пашков в отпуске день ото дня всё "свежеет". Увы, сам профессор выглядел неважно. Он даже взял на работе бюллетень по состоянию здоровья. В один из таких "больничных" дней к нему и зашёл Пашков. Увидел, что старик совсем в разобранном состоянии…
– Виктор Михайлович, может, отложим? Я к вам попозже зайду.
– Нет, нет Сергей, ни в коем случае, – Матвеев, держась за голову, предложил Пашкову снять куртку и пройти в комнату. – Мне надо вам ещё очень много рассказать. Да, кстати, я составил список литературы, чтобы вы могли и самостоятельно заниматься. Вот на листе…
– Зачем, Виктор Михайлович? Я куда с большим удовольствием слушаю вас, а книги читать…
– Возьмите, мало ли что, – в ослабшем голосе профессора прозвучали металлические "педагогические" нотки. – Так, не будем больше отвлекаться. Краткое повторение пройденного, для закрепления, – профессор осторожно, словно боясь упасть, сел в кресло, и смущённо улыбнувшись, словно прося прощения за свою немощь, задал вопрос, – Что вы можете сказать о таком стилевом направлении авангарда как фовизм?
– Фовизм?… Так, так, сейчас… Вы говорили, что фовизм происходит от французского слова фаве… дикий. Это реакция на чересчур яркие краски художников-фовистов.
– А каких художников этого направления вы знаете?
– Эээ… Матисс… да, чёрт, остальных забыл, – виновато развёл руками Пашков.
– Ну что ж после одной лекции, да без конспектирования, это не так уж плохо. Общее понятие у вас уже есть. А известными фовистами кроме Матисса были Альбер Марке, Андрэ Дерен, Рауль Дюфи. Ну, а к какому направлению вы отнесёте Пикассо?
– Пикассо? Ну, наверное, кубизм. Его знаменитая "Девочка на шаре", это же кубизм?
– Не совсем верно Сергей, вполуха слушали. Пикассо в своём творчестве прошёл несколько этапов. До кубизма у него был "Голубой период", потом "Розовый". Кубизм это период его творчества с 1907 по 1916 год. Потом у него наступил классический, так называемый энгровский период, потом он испытывал влияние сюрреализма. Если у вас возникнет желание более подробно это узнать, то можно прочитать в литературе, что я вам написал. Там я сделал пометки. Все эти книги можно найти в библиотеках, но не во всех. Есть такая государственная библиотека по искусству, там вы найдёте всё, что в этом списке. Ну, а что вы запомнили из русского авангарда?
– Ну… это Кандинский, Филонов, Малевич.
– Чем знаменит Малевич, как новатор?
– Он разработал новый метод, супрематизм. Это прямоугольники, квадраты, кресты, его особое видение мира.
– Здесь необходимо конкретизировать, что Малевич не только один из лидеров русского авангарда, но и его крупнейший теоретик. Так… Теперь скажите, как в своей концепции Кандинский оценивал значение различных цветов?
– Вот этого не помню… хотя синий, кажется цвет тоски.
– Синий пробуждает тоску по сверхчувственному, жёлтый беспокоит человека, как выразился художник, нахально действует на душу, зелёный – играет роль не родившегося самодовольства, красный – впечатление необъятной мощи… А что такое филоновские формулы?
– Нет, Виктор Михайлович, не помню. Вы так много информации в последнее время на меня обрушили, что я просто не в состоянии запомнить все детали.
– Вот видите, а говорите, зачем вам читать. Понимаю, просто слушать это и легче и приятнее. Но при этом, сами видите, многое остаётся за кадром… Ладно, не расстраивайтесь. Пойдём дальше. Сегодня поговорим о конструктивизме и функционализме в европейском искусстве, и вообще об искусстве в период между двумя мировыми войнами…
10
В тот ноябрьский день впервые пошёл снег, завьюжило. Калина с утра бегал из цеха на склад и назад. Фиренков тяжело вникал в складскую деятельность и приходилось ему помогать. Попутно Калина и сам настолько глубоко "врубился" в складское дело, что вскоре определил ряд "фортелей", которые проворачивал на складе Пашков. Так, просматривая поступившую на склад готовой продукции уже на новом месте лигатуру, Калина хоть и не сразу, но определил, что кладовщик "разбавил" высокоценную советскую внешне похожей, но имеющей втрое меньшее содержание золота чешской, от разъёмов типа "Тесла". То же он обнаружил и в мешке с платиновыми конденсаторами. И здесь советские были перемешаны с внешне похожими, но куда более "дешёвыми" СЭВовскими.
Возмущению Калины не было предела. Пашков действительно "тащил" безбожно. Тем не менее, Калина промолчал, не сказав о своём "открытии" даже Фиренкову, но про себя твёрдо решил сделать то, о чём подумывал уже давно – тихо без шума избавиться от кладовщика. Но как это сделать, если Шебаршин видит в Пашкове потенциальную жертву для осуществления своей знаменитой угрозы, "пять лет по первой ходке"?… Развязать этот "гордиев узел" помогла сама жизнь.
В тот ненастный день, когда Калина сновал из цеха на склад и параллельно думал, как поступить с Пашковым… тут его позвали к телефону. Звонил Ножкин из офиса.
– Петя, к вам Викторыч сегодня приезжал?
– Нет. А что такое?
– Понимаешь он с утра и здесь, в офисе, не появился, а тут срочные дела, его подпись нужна. Ты случайно не в курсе, где он может быть. Может, он тебе говорил чего-нибудь?
– Нет, вчера с ним разговаривал, ничего не сказал…
Калина вспомнил последнюю встречу с директором, тот был чем-то сильно расстроен, буквально подавлен. Впрочем, Шебаршин едва ли не постоянно ходил с лицом как будто искажённым не проходящей зубной болью, и Калина не придал его настроению особого значения. Но что он не вышел на работу, и у него дома никто не берёт трубку… Калина сразу почувствовал неладное и тут же по телефону начал инструктировать явно растерявшегося Ножкина:
– Прыгай на машину и прямо к нему на квартиру. Если дверь никто не откроет, расспроси соседей. В крайнем случае позвони его отцу, он то наверняка должен что-то знать.
Калина продолжил заниматься своими делами. Перед обедом он поехал на Рождественку, сдать партию золотых транзисторов, чтобы иметь деньги на очередную зарплату, о чём имел предварительную договорённость с Шебаршиным. Когда вернулся, в кабинете его ждала Людмила. На её лице лежала печать обладания важной новостью.
– Петь, Шебаршин в больнице, ифаркт у него, – огорошила она Калину.
Ножкин поехал в больницу, а Людмила узнала подробности от бухгалтерши по телефону. По тому же "сарафанному радио" вскоре передали и причина, так неожиданно свалившая директора. Причиной стала родная дочь Шебаршина…
Директор был крайне скрытен, касательно всего относящегося к его семье. Сотрудники фирмы лишь знали, что у него есть жена и почти взрослая дочь, учащаяся в Германии, и ничего больше. Случилось то, чего Шебаршин, погружённый в свои дела, никак не ждал. Он был вполне уверен, что полностью обеспечил будущее дочери, сумев устроить ей немецкое образование. Сам верящий только в такие ценности как власть… в новой постсоветской жизни, деньги, Шебаршин оказался совсем не готов к известию, что его дочь исключили из лицея. Это известие стало подобно ушату холодной воды на голову, целиком занятую мыслями о том как "наколоть" партнёров, арендодателей, как "посадить" Пашкова. Ко всему, в том же "халявном" лицее учились дети ряда знакомых Шебаршина и похождения его дочери сразу получили довольно широкую огласку в "их" тесном кругу. А случилось вот что. Девушка влюбилась и вступила в интимную связь с одним из молодых людей, учившимся там же, сыном одного из старых знакомых Шебаршина. И всё бы ничего, но парень начал болтать о своей "победе", и о том прознала администрация лицея. В Германии к таким делам вообще-то относятся спокойно и всё не имело бы последствий, если бы девушка, не узнав о болтливости парня, то ли инсценировала, то ли действительно пыталась покончить с собой. Она не пострадала, но учебное заведение от неё, естественно, решило избавиться, о чём и уведомили родителей…
На следующий день Ножкин попросил Калину приехать в офис. Они заперлись в директорском кабинете и вполголоса, чтобы не услышали секретарша и бухгалтерша, обсудили создавшееся положение. А картина получилась такой: шеф проваляется в больнице не менее двух недель, а потом будет ещё отлёживаться дома, так называемый реабилитационный период. Ножкин буквально взмолился:
– Петя, бросай пока своё производство, пусть идёт на автопилоте. Положение надо спасать. Тут факсы, договора. Этим Викторыч занимался. Надо срочно слать ответы… иначе они нам штрафы выставят, а я не в курсе. Давай вдвоём разберёмся, что к чему…