- -
- 100%
- +
Но к нему так никто и не вышел, не подбежал с докладом, держа руку у виска. Казалось, на всей поляне лежали только солдаты, и уткнувшись в котелки ели с такими лицами, будто все, что происходит вне этого их жующего действа их совершенно не касалось и не интересовало…
Связь с полками в штабе дивизии отсутствовала с самого утра. То ли диверсанты перерезали, то ли еще что. Он не знал, что творится на позициях, посылал связных. Те не возвращались, или докладывали, что полки отступают, бегут. Как бегут… почему бегут? Он не отдавал приказа об отступлении. Связался со штабом армии, доложил, правда, не о том, что его полки бегут, а всего лишь, что потерял с ними связь. Командарм его отматерил и приказал самому ехать в полки и выяснить обстановку. Ничего не оставалось как, прихватив с собой особиста, ехать, чтобы попытаться остановить бегущих, заставить их контратаковать и вернуть позиции. Ведь иначе… Он даже не хотел думать о том, что может ждать его лично, если дивизия не удержит позиций. И вот он видит один из бегущих полков. Он хотел их тут же поднять, построить, пристыдить, послать в бой… Но как это сделать, если не возможно найти ни одного офицера, а солдаты делают вид что его не видят и не слышат. Это уже не полк. Это какое-то неорганизованное сборище…
Нет, полковник не растерялся, он буквально закипел от злости и бессилия. Даже отдать под трибунал некого, не этих же жующих гречневую кашу рядовых. Он еще раз огляделся и уперся взглядом в танк. Это был КВ, тяжелый танк, гордость всей Красной Армии. Но и он стоял «лицом» на восток, и он отступал, бежал… КВ… это означало сокращенное Клим Ворошилов, легендарный воспетый в песнях красный маршал. Тут же на ум полковнику пришла история-байка, что уже не первую неделю ходила по всем штабам Западного фронта. Поступок маршала ставили в пример всему высшему командному составу: вот так надо поступать с паникерами и трусами. А случилось, якобы, вот что. Ехал себе маршал вот так же в машине инспектировать боевые соединения. Подъезжает к фронту, а навстречу ему вот так же целый полк бежит, бросив позиции. Маршал вышел из машины, солдаты увидев с детства по книгам, фильмам и газетным снимкам знакомое лицо и маршальские звезды сразу остановились. Ворошилов вызвал командира полка. Тот подходит весь от страха трясется. Маршал ему приказывает прекратить отступление и контратаковать. Комполка отвечает, что сделать этого не может по тем-то и тем-то причинам. Тогда маршал достает пистолет и тут же при всех его самолично расстреливает, вызывает заместителя и приказывает уже ему принять полк и иди в контратаку. Полк атакует и возвращает позиции… Что в той истории являлось правдой, а что вымыслом, и было ли это на самом деле никто по хорошему не знал, но сейчас полковник вдруг решил поступить так же. Надо любым способом заставить себя слушаться, внушить страх, заставить себя бояться и подчинить своей воле. Просто так он не мог никого сейчас принудить, даже если сорвет голос… Но если кого-то, прямо сейчас на глазах у всех… лучше, конечно, офицера, но их рядом не оказалось, ни одного.
Командир танка не мог не привлечь к себе внимания – крупночертый, рослый, подтянутый… красивый. Среди всех этих измученных, грязных, потных, перебинтованных… он смотрелся как киногерой из патриотических фильмов довоенной поры. Именно его внешность и гордая осанка привели к тому, что выбор комдива пал на него.
– Старший сержант, ко мне! – пронзительно, чтобы слышали все, не только на поляне, но и прятавшиеся в лесу за деревьями, заорал полковник.
Командир танка побледнел, но не потерял самообладания. Он легко спрыгнул с борта своей машины, оправил комбинезон, стряхнул с него крошки, поправил шлем и, сняв свой котелок с недоеденной кашей с брони танка, поставил его на землю. Видимо, даже в этот момент он подумал, что будет не очень хорошо смотреться, если командир дивизии во время доклада, будет сзади на уровне его головы лицезреть этот котелок… и чтобы он случайно не попал в поле зрения полковника, сержант опустил его на землю. Так мог поступить только очень аккуратный и не теряющийся ни в каких ситуациях человек. Печатая строевой шаг, насколько позволяла разбитая дорога, танкист подошел к полковнику и начал четко докладывать:
– Товарищ полковник, докладывает командир танка старший сержант…
Но полковнику не нужен был его доклад, не нужны были превосходные качества этого человека, в том числе и военные. Ему нужна жертва. А кто ею станет, действительно какой-нибудь трус и паникер, или случайный человек, или даже храбрец, способный на геройский поступок… Сейчас это для полковника не имело никакого значения. Ведь он должен любой ценой заставить этих людей себя слушаться, заставить идти в бой, а для этого его должны бояться больше чем противника, от которого они бегут. От этого напрямую зависит и его судьба, карьера, жизнь, наконец. Ведь если бегство не остановить, то и его, наверняка, как и предшественника не только снимут с должности, но будут судить. Таких примеров было сколько угодно. Случалось, что отдельных комдивов разжаловали, понижали в должностях и посылали в окопы командовать батальонами, в лучшем случае полками, а бывало что и ротами. Нет, он в окопы не хотел, ведь там жизни твоей цена – копейка…
– Молчааать!!… Сволочь, я тебе покажу, как бегать от врага, я вас научу!! – полковник сам себя заводил, явно стараясь привлечь внимание как можно большего числа окружающих людей. И это ему удалось. Все кто собрались на поляне, или прятались с ней рядом, напряженно следили за развертывающимся на их глазах «спектаклем», даже те, кто продолжал жевать, и глотать пищу. – Я тебя куда посылал, сволочь!? Почему такое грозное оружие доверенное тебе страной, народом, не задействовано в бою… почему отступаете, бежите?!… Молчааать!! – полковник в очередной раз прервал попытку танкиста, что-то объяснить, и тот так и стоял с ладонью, приложенной к рубчатому шлему. – Тебя, сука… за бегство с поля боя… за трусость и паникерство!!…
Все, кто слышал полковника, не сомневались, что сейчас будет объявлено о предании его суду военного трибунала, или еще что-то в этом роде, но то, что произошло, не ожидал, наверное, никто. Как полковник смог молниеносно выхватить свой пистолет? Видимо он еще в машине просчитал все свои действия, и поэтому заранее расстегнул кобуру. И хоть руки его дрожали, но импульс-приказ шедший от мозга был настолько силен: убей его, убей, чтобы выжить самому, чтобы не лишиться генеральской должности, чтобы не попасть под суд… убей, чтобы испугались другие и подчинились тебе… убей, убей…
Полковник выстрелил прямо в лицо старшего сержанта. Это случилось так быстро, что танкист даже не успел опустить руку. Он подался назад, но не упал, а рука по-прежнему словно одеревенев отдавала честь. То, что сержант не упал, совсем взбесило полковника:
– Сволочь!! Тебе мало, ещё получи, я тебя научу!!! – визгливо выкрикивал он, посылая пулю за пулей в широкую по молодецки развернутую вперед грудь…
Танкист сделал еще несколько шагов назад к танку, и, наконец, безвольно опустив руку, беззвучно упал на спину, причем его голова оказалась рядом с его же котелком, который он пару минут назад поставил на землю. Вокруг воцарилась тишина, в той степени, в которой была возможна, во всяком случае никто уже не ел, и никто ничего не говорил, не комментировал… Солдаты, видевшие много смертей, не могли поверить, что в относительно спокойной почти тыловой обстановке, полковник просто так убивает своего же старшего сержанта. Полковник уже не контролировал себя, он стрелял и стрелял, и когда танкист упал подскочил к нему, и оставшиеся в обойме патроны выпустил уже в лежачего. Танкист был мертв, но полковник не мог остановиться, он хотел еще ударить, унизить этого уже не подававшего признаков жизни человека. Увидел котелок с кашей стоявший возле головы убитого.
– Сволочь, жрать сюда приехал… я тебя накормлю… до отвала нажрешься, – с этими словами он ударом ноги опрокинул котелок на безжизненное лицо танкиста, и по всему собирался наступить на него и подошвой сапога размазать по нему кашу… Но тут… тут отчетливо, совсем близко не более чем в полутора двух километрах «заговорили» сразу несколько танковых орудий.
Полковник опустил уже занесенную ногу и настороженно прислушался. К нему от машины бежал майор-особист.
– Товарищ полковник! Это немцы! Надо скорее уезжать, они уже близко!
Слова майора моментально отрезвили полковника, он быстро спрятал пистолет в кобуру и, оглядываясь, поспешил к машине. Но быстро уехать не получилось. Пока эмка разворачивалась, потом буксовала в сырой колдобине… В это время башенный стрелок с мертвенно бледным лицом наклонился к своему лежащему товарищу, снял с его лица котелок, потом шлем с головы. Волосы убитого были льняные, а лицо… красивое лицо совсем еще недавно уверенного в себе молодого человека покрыла смесь крови и вареной гречки. Стрелок осторожно стал очищать это месиво с лица товарища и звать его:
– Коля… Коля… что с тобой… ты жив…
Когда осознал, что он мертв, убит… его лицо из бледного стало серым. Он поднялся, держа в руке шлем своего командира. Растерянно огляделся, словно ища у кого-то поддержки, совета. Но его товарищи стояли рядом и тоже не знали что делать. На глаза стрелка попала эмка, которая буксуя медленно удалялась… А вокруг уже возобновилась вселенская суета, все словно забыли о том что только что случилось. Все быстро собирались – предстояло срочно отступать дальше. Лишь стрелок не суетился, он действовал быстро и четко, как, видимо, учил его командир. Вскочив на танк, он одним натренированным движением забросил свое тело в люк башни. Тут же башня задвигалась, как и орудие, ловя в прицел удаляющуюся эмку. Машина отъехала не более чем на пятьдесят-шестьдесят метров, но была уже на краю поляны и вот-вот должна скрыться за деревьями… Снаряд пришелся точно в багажник. Развороченная эмка сделала «прыжок» с дороги в сторону, ударилась о дерево, тут же рванул бензобак, и ее остатки охватило пламя.
Экипаж занес своего командира в танк, после чего двигатель взревел, броневая махина, крутанувшись на месте, развернулась и поехала в сторону приближавшегося боя. Высунувшись из башни, стрелок перекрывая звук двигателя закричал:
– Уходите, мы вас прикроем!
А мимо «факела», который представляла из себя эмка и ее пассажиры, первыми прогромыхали полевые кухни, которые тащили запряженные в них тощие лошади, следом потянулись солдаты, большинство даже не поворачивали голов в сторону горящей машины.
У Володи каша встала комом в горле, и он не смог ее доесть, потому что перед его глазами стояла эта гречнево-кровавая смесь на лице танкиста, ему казалась, что она же и в котелке. Он выбросил остатки каши. Но котелок… котелок он оставил себе, солдату нельзя без котелка. С тех пор он не мог есть гречку…
4
В глазах Ирины стояли слезы:
– Папка, ну почему ты мне про это никогда не рассказывал? Сколько раз я тебя просила, расскажи про войну, а ты отнекивался. Помнишь, когда еще в школе училась, там девочки отцов своих приводили на 9-е мая, они столько всего рассказывали, иногда такие хохмы… Я ведь то же думала, что война она… ну не такая как ты рассказал…
– Кто про те хохмы рассказывал, или не были на передовой, или сочинители. Правду вообще лучше не рассказывать, и не вспоминать. Я про то всегда забыть хотел. Помнишь, ты мне все спрашивала, почему я по телевизору военные фильмы никогда не смотрю. Там либо вранье, а если правда, то я опять все вспоминаю, что там было. Лучше вообще не смотреть. И гречку лучше не есть… Когда забываю, вроде могу жить, если вспомню – нету никакой мочи, потом сны снятся и голову словно обручем давит. Сколько за войну у меня всего случилось, и ранения и госпиталя, смертей сколько… А вот это… не могу, лицо того танкиста и каша с кровью… Мать знает, она мне никогда гречку не готовит и сама не ест. А эту, что ты в буфете нашла, она для тетки твоей бережет. Уж больна та ее любит. Когда приезжает она ее ей отдельно готовит. Потому я тебе и не рассказывал, про то тебе вообще лучше не знать. Но раз уж так вышло, теперь и ты знаешь.
Шанс Виктора Позвоноглу
– Властьимущие – это не боги, а люди с обыкновенными, присущими обычным смертным пороками и недостатками, – не раз говорил своему малолетнему сыну Виктору его отец, хирург больницы одного южного курортного города Семён Позвоноглу.
Такие речи в ту советскую эпоху были не безопасны и даже на кухне «истинные» советские люди говорить такое опасались. Но отец Виктора не являлся «истинным» советским и потому на окружающую действительность смотрел несколько иначе.
– Какими пороками и недостатками? – где-то лет в тринадцать решил уточнить Виктор.
– Ну, например, царь Николай обыкновенный подкаблучник, Сталин – урка, правда необыкновенный, а Хрущёв просто шут гороховый.
– А Брежнев? – с интересом осведомился Виктор о новом генсеке, год назад воцарившемся в Кремле, сместившим «шута горохового».
– Халявщик, – без тени уважения охарактеризовал отец и эту властвующую особу.
– Почему? – не понял отца Виктор.
– Человек, который в молодости на халяву крал мешки из вагонов, которые разгружал, никем иным быть не может, – наставительно пояснил отец.
Откуда родителю был известен этот факт из биографии генсека, Виктор так и не узнал. Отец вскоре бросил мать и, естественно, их с сестрой, обженившись на своей молодой ассистентке. Мать, заведующая одной из городских поликлиник, и без того часто болевшая, после ухода мужа совсем слегла. Через полгода она тихо скончалась, и Виктор фактически остался сиротой. Правда, сестра уже успела закончить медучилище и как могла заменяла ему мать. Но разве возможно молоденькой девушке, которая сама рвётся «жить да радоваться», посвятить себя полностью младшему брату?… Десятилетку Виктор кое-как закончил, но дальше… В институт с такими отметками в аттестате соваться было бессмысленно, идти по семейной дорожке в медучилище – отец никогда не советовал, да он и сам не хотел. Работать?…
Виктор считал отца предателем, но в то же время и очень умным, нестандартно мыслящим человеком. Его высказывания, советы он помнил и старался руководствоваться ими в жизни. Так вот, насчёт работы отец высказывался так:
– Лучше заниматься чем угодно, только не «вкалывать». Запомни, сынок, для того и становятся начальниками, чтобы не работать самим, а заставлять работать других. Но это не каждому дано, не каждый способен получать от этого истинное удовольствие, да и не так-то это легко, требовать, заставлять. Потому лучше всего в этой жизни устраиваются люди, которые делают вид, что работают. Например, освобождённые партийные и комсомольские работники, или замполиты в армии. Это первые халявщики – ни за что не отвечают, ничего не делают, только изображают кипучую деятельность и за это неплохо получают. Сейчас такое время – халявщик у власти, потому всем халявщикам хорошо.
Насчёт халявной жизни замполитов в армии отец знал по той причине, что как бывший армейский хирург, поддерживал связь со своими фронтовыми товарищами, оставшимися после войны в ранге военных врачей.
Крепко засели в голове Виктора отцовские «лирические отступления». Он не слыл активистом в школе и потому «рвануть» по комсомольской линии к вожделенной, нетрудной и перспективной работе шансов не было. Насчёт карьеры армейского политработника Виктор задумывался всерьёз, но не знал, как к этому делу подступиться – посоветоваться было уже не с кем. Проболтавшись год после школы, он в мае 1970 года был призван на действительную службу. Уже будучи солдатом, Виктор узнал, что и в армейские халявщики попасть непросто. Для этого необходимо поступить в военно-политическое училище…
В те годы статус офицера в стране оставался ещё относительно высоким. Оклад даже младших офицеров, как правило, раза в полтора превышал средний заработок рабочих и служащих. Тогда в военные училища ещё шли не только троечники, и для девушки считалось удачей выйти за офицера замуж. Тем не менее, «цена» офицера год от года падала. Служба по «дырам», нервная работа с личным составом и т. д. и т. п. Кроме этого, офицер просто сильно рисковал здоровьем: лётчик преодолевал звуковой барьер, локаторщик облучался высокой частотой, ракетчик бета и гамма излучением, химик тоже… Советские офицеры, увы, были не кавалергарды, ездившие на лошадях и имеющие на вооружении палаши, а для всевозможных услуг денщиков.
От всех этих «положительных» факторов конкурс в военные училища уменьшался и к семидесятым годам даже в такие привилегированные, как московское ВОКУ, минское ВИЗРУ, киевское ВИРТУ… не превышал двух-трёх человек на место, а в тех, что поплоше так и вообще наблюдался откровенный недобор курсантов и брали всех подряд, даже с двойками. И только военно-политические училища оставались желанными для очень многих молодых людей. В стране, где у власти стоял бывший армейский политкомиссар, политработники всех мастей были «на коне». Они не получали доз облучения, не бились головами о танковую броню… они отвечали за политико-моральное состояние воинских коллективов, то есть ни за что конкретно. Ну и ещё, они любили возглавлять всевозможные распределительные комиссии, типа лавочных, дабы быть поближе к промтоварному и продуктовому «корыту», что в стране всеобщего дефицита, значило очень много. Отсюда и конкурс в те самые училища ниже десяти человек на место не опускался.
Всё это узнал Виктор за год армейской службы, и решил, тем не менее, попробовать, постучаться в эту столь вожделенную для многих «дверь». Он считал, что у него есть определённые шансы. Во-первых, он поступает не с гражданки, а с войск, к тому же во время службы он постарался, проявил не свойственную ему до того активность: стал комсгруппоргом взвода, постоянно писал статьи в ротную стенгазету и всевозможные «боевые листки». В общем, в части, когда он стал оформлять документы на поступление, ему не препятствовали. Виктор понимал, скорее всего, конкурс окажется настолько велик, что все его положительные характеристики с места службы могут и не «сработать». На крайний случай он приберегал ещё один «факт» своей биографии, который считал главным выигрышным шансом…
Виктор служил в войсках связи и потому поступать приехал в Донецк. Именно там располагалось военно-политическое училище войск связи. С вокзала он не поехал сразу в училище, а решил побродить до вечера. Город его удивил, особенно после годичной службы в полуголодной, плохо обустроенной Горьковской области. Улицы чистые, в магазинах наблюдалось относительное продуктовое изобилие. Он же ожидал увидеть угольную пыль, грязь и пьяных, сквернословящих шахтёров. Впрочем, он слышал и раньше, что Украина живёт куда лучше России, сейчас убедился в этом воочию. Но особенно понравились в Донецке Виктору девушки. О… он знал в этом толк. Здесь едва ли не каждую можно было сравнивать со свежераспускающимися бутонами прекрасных цветов. На внешности именно женщин сказывался высокий по советским меркам уровень потребления и здоровый климат. В общем, город Виктору очень понравился, и он в отличном настроении и с твёрдым желанием, во что бы то ни стало поступить в Донецкое военно-политическое училище, явился под вечер в оное.
2
Перед сдачей вступительных экзаменов, абитуриентам, прибывшим с войск и уже успевшим подрастерять школьные знания, полагались двухнедельные подготовительные сборы. Взаимоотношения между поступающими сразу установились напряжённые, в воздухе витал дух далеко не здорового соперничества. Виктор понял, что надо держать «ухо востро», ибо конкурс даже среди солдат и сержантов оказался весьма велик и поступить учиться «халявному» делу будет нелегко.
Конкурс стали уменьшать буквально с первого дня. Тех, кто по каким-то причинам опаздывал, или у кого оказались не в порядке документы… Таких без лишних слов заворачивали назад. Борьба с избытком стремившихся в «комиссары» шла и в самой абитуриентской среде. На второй день у одного из абитуриентов бесследно исчез комсомольский билет, и он, естественно, был незамедлительно откомандирован в свою часть. Виктор от греха зашил свой комсомольский, а заодно и военный билет в трусы, а перед баней выпарывал и зашивал в чистые. Ещё двоих отчислили после того, как они втихаря, после отбоя сходили в город, в самоволку. Никто их там не «застукал», они под утро благополучно возвратились… Но вечером следующего дня, старший сборов, старшина Франзен, собрал общее собрание абитуриентов, на котором самовольщиков буквально заставили пойти к дежурному по училищу и во всём сознаться. Остальные кандидаты в «политруки» молча одобрили этот произвол – уменьшался конкурс, росли шансы остающихся.
За две недели подготовительных сборов, едва ли не ежедневно кого-то «выталкивали». То у одного сыпь на лице обозначилась и «коллектив» требует его срочно госпитализировать и, естественно, исключить из списков, то, другой «отличился» в кухонном наряде и на него нажаловался начальник столовой… В такой нервной атмосфере Виктор сумел оказаться в числе тех, кто сохранил в целости документы, кого не подвело здоровье, кто как наскипидаренный, без устали мыл посуду в столовой, чтобы его не заподозрили в нерадивости… Всё он выдержал и дошёл до дня начала вступительных экзаменов. И вот здесь, уточняя списки абитуриентов, допущенных до экзаменов, начальник сборов, подполковник, заинтересовался диковинной фамилией Виктора.
– Позвоноглу, а кто вы по национальности?…
История с фамилией Виктора была интересная, необычная. Дело в том, что его нестандартно мыслящий отец по происхождению являлся румыном, правда почему-то не с румынской, а с чисто турецкой фамилией. И родился и вырос отец в Бессарабии, которая до войны входила в состав Румынии. А медицине Семён Позвоноглу успел выучиться также как гражданин Румынии аж в Бухаресте. В сорок четвёртом в Румынию пришла Красная Армия и молодого хирурга Позвоноглу, как выходца теперь уже с советской Бессарабии-Молдавии мобилизовали в эту самую Армию. За год войны, что отец провёл в качестве хирурга военного госпиталя он благодаря «золотым рукам» стал капитаном медицинской службы, там же встретил другого капитана медицинской службы, молодую русскую женщину, будущую мать Виктора. Из-за туманного происхождения, отец не мог рассчитывать на успешную карьеру военного медика после войны – он уволился. Но хорошие хирурги всегда и везде нужны. Они нашли место посытнее и потеплее. Там у Чёрного моря родились сначала сестра Виктора, а потом и он сам…
Гражданских абитуриентов понаехало видимо-невидимо и, что сразу получило широкую огласку, среди них насчитывалось немало с «лапами», и что конкурс для тех кто без «лапы» среди них достиг двенадцати человек на место. Виктор, пройдя первое «чистилище», готовился к следующим. Первым экзаменом было сочинение. К нему он подготовился таким же образом, как и подавляющее большинство всех прочих советских абитуриентов, не зависимо когда и куда поступающих – он имел массу оставшихся ещё со школы фотошпаргалок, которые ему загодя переслала сестра.
Экзамены солдаты и сержанты сдавали отдельно от гражданских. Списывали почти все, и успех зависел от качества «шпор». У Виктора они оказались хорошие – он получил четвёрку. Но далеко не у всех они были таковыми. Примерно из сотни с лишком «вояк», дошедших до экзаменов, почти сорок человек написали неудовлетворительно. Виктор, видя как сразу поредели их «сплочённые» ряды, воспрянул духом. Ему казалось, что их уже и так много отсеяли и «сверху» вот-вот должна последовать команда, прекратить «валить» абитуриентов с войск. Они же не должны не понимать, что среди сотен курсантов пришедших с гражданки должен быть и костяк в несколько десятков, уже понюхавших солдатской жизни…
Вторым экзаменом стала история. Этот предмет Виктор всегда знал относительно неплохо. Во всяком случае, в школе он получал хорошие отметки. Не мудрено, ведь при ответе по истории надо умело и много говорить, даже если не всё знаешь. То есть иметь хорошо «подвешенный» язык. Что-что, а язык у Виктора всегда был что надо. Как ни странно, не все стремящиеся к столь явно говорливой профессии молодые люди обладали этим даром. После истории количество претендентов сократилось до пятидесяти трёх, ну а Виктор получил свою вторую четвёрку.
Оставался последний, самый трудный для Виктора экзамен, устная математика. В точных науках он не блистал в школе, тройки «выскребал» еле-еле, а сейчас и подавно забыл, то немногое, что там усвоил. На математику он, как и большинство прочих абитуриентов с гуманитарным складом ума, шёл со страхом… Тут обозначилась одна пренеприятная новость: некоторые абитуриенты, получившие на первых экзаменах двойки, вдруг объявились вновь. Им позволили пересдать и они опять влились в «сплочённые» ряды. Таковых оказалось четверо, и это означало, что «позвоночные» были не только среди гражданских абитуриентов.
На математике Виктору повезло, вернее он сумел изловчиться и взять заведомо счастливый билет. Этот билет предназначался для идущего по очереди сразу за Виктором «позвоночному» сержанту, который получил «пару» за сочинение. Билет лежал немного в стороне от прочих и Виктор, сообразив, что лежит он так неспроста, в наглую его цапнул, несмотря на попытки одного из экзаменаторов ему помешать… В билете оказалось: простейший арифметический пример, теорема Пифагора и система уравнений. Он решил пример, вспомнил теорему, систему не осилил… Потом были ещё дополнительные вопросы, но тройку Виктор уже не упустил. На судьбу «позвоночного» «ловкость рук» Виктора не повлияла. Когда тот готовился к ответу, к нему просто подошёл экзаменатор и помог.