Божественная леди
- -
- 100%
- +
— А я — на коня! — выдавил он между судорожными вдохами и остатком дыхания назначил ставку в пятьдесят гиней.
Гревилл принял пари.
Она едва не задела каштан и пригнулась к шее коня, спасаясь от нависших ветвей; Гревилл задрожал за свои гинеи. Они обогнули озеро, и тут она приготовила хлыст и принялась безжалостно хлестать коня, пока тот не помчался как одержимый. Направила его на длинный крутой склон и ударами погнала вверх; словом, сметка одолела выносливость, и довольно скоро конь понял, что побеждён. Но она всё ещё не давала ему пощады. Вниз по склону, поворот — и снова вверх, пока он не остановился как вкопанный, опустив уши и обливаясь потом: покорённый зверь.
Тогда она дала ему немного постоять. Сама уже поникла в седле, обессиленная яростной борьбой; под деревьями на зелёном дёрне они словно воплощали саму усталость. Наконец она повернула коня к дому и очень медленно, шагом, направилась к двум ожидавшим мужчинам.
Нетрудно предположить, что сэр Гарри был не в лучшем расположении духа: необходимость уплатить сто гиней за то, что тебе перечили целый день, никого не делает благодушнее. Однако к тому времени, как усталая пара приблизилась, он успел сказать всё необходимое о визите Гревилла, а тот — порадоваться, что волнение принесло ему пятьдесят гиней прибыли. Ему хотелось увидеть лицо девушки. Разумеется, ругань сэра Гарри и весь ход событий уже объяснили ему её положение.
— Полагаю, это миссис Харт? — спросил он.
— Она самая. И мужчина заслуживает всё, что ему достаётся, если взваливает себе на шею такую… Растрать он на подобную вертихвостку всё состояние, в награду получит только неблагодарность да хлопоты, от которых можно сойти с ума.
— Дорогой сэр, поблагодарим её хотя бы за самую великолепную схватку человека с животным, какую мне доводилось видеть. Вы, безусловно, нашли себе весьма необыкновенную подругу; к тому же, насколько я слышал, весь свет завидует её красоте.
Это оказалось верной нотой. Туча на челе владельца несколько рассеялась.
— Ну, что до этого, девчонка недурна, — неохотно признал сэр Гарри, — и в красоте я разбираюсь не хуже других. Но даю вам слово, сэр, с этим конём легче справиться — готов поклясться! — чем с миссис Харт. Она добьётся своего, даже если это будет стоить ей жизни, а если не добьётся, поднимет такой бедлам, что сам чёрт не рад будет. Даже жена не могла бы быть большей мегерой. Самое малое, чего можно ожидать от подобной женщины, — это покорность, и смею вас уверить…
Но тут виновница приблизилась, плавно покачиваясь в такт усталому шагу коня, оглядела мистера Гревилла и больше не обратила на него внимания.
Шляпа с перьями осталась где-то в парке; рукав амазонки был наполовину оторван зацепившей его веткой, а полотнище юбки свисало, словно спущенный флаг. Зато ни в её глазах, ни в гордом наклоне головы никакой флаг спущен не был, хотя голос звучал ласково, как воркование горлицы, — мягкий, флейтовый, совершенно необыкновенный голос. Впрочем, в этой молодой женщине всё было необыкновенно.
— О, сэр Гарри, простите меня, умоляю! Наверно, в меня вселился дьявол, но как увидела, что его уводят, непременно должна была броситься следом, хоть бы это стоило мне души. Дело не в гинеях. Я ни одной не возьму, даже если вы станете швырять их в меня, но выиграть пари я должна была. О, сэр Гарри, не будьте ко мне суровы — вы ведь сами лучший наездник во всём Суссексе. Вам-то это понятно!
Она нежно склонилась к нему, лаская его взглядом.
— Вы же не хотели бы, чтобы я оказалась трусихой?
Когда она наклонилась, волосы свесились едва ли не до путового сустава коня — сплошное золото и блеск гладких каштановых волн. Гревилл никогда не видел таких длинных волос. Она могла бы проехать, как Годива, и всё же соблюсти приличия. А глаза — фиолетовые они, синие или тёмно-серые? Её красота поразила его, ударила в голову, как крепкое вино.
— Я так устала! — сказала она, по-детски надув прелестные губы. — О, сэр Гарри, помогите мне сойти.
— Сама забралась — сама и слезешь! — ответил сэр Гарри и лениво поднялся по ступеням, через плечо велев Бейтсу увести скотину.
Она посмотрела на Гревилла, освобождая ногу, чтобы соскользнуть с седла. Он молча подошёл, улыбаясь; она скользнула ему в объятия — вес, как он почувствовал, был весьма ощутимый — и встала рядом с ним на ступенях.
— Ужас как на меня сердится, верно? — спросила она, сверкнув глазами и ткнув большим пальцем через плечо.
В её речи слышался деревенский выговор — он отнёс его куда-то к окрестностям Честера, — но неприятным тот не был. Да и что могло показаться неприятным в таком голосе? Звук «h» она произносила неуверенно — вот и изъян. Кроме самой Венеры-Афродиты, даже самая божественная красота должна иметь уязвимое место; позднее знатные дамы станут насмехаться над ней за этот недостаток. Но она ослепляла его, несмотря на все пропущенные звуки.
— Ужас как, — ответил он. — И всё же я не виню его, сударыня. Вы рисковали разбить прекраснейшее создание на свете, а это создание — его собственное сокровище. Полагаю, я имею честь обращаться к миссис Харт? Наш друг предоставил нам представиться самим.
— Она самая! — сказала девушка, присев в реверансе. — Но ведь вы сами видели, сэр, как всё было! Вот мужчина, которым я могла бы восхищаться, обнял бы меня и сказал: «Эмили, такого зрелища, такой схватки я никогда не забуду! Хотел бы я собрать здесь весь Суссекс, чтобы все увидели и крикнули: браво!»
— Сударыня, именно это я и почувствовал! — степенно произнёс мистер Гревилл. — Позволите разыграть сцену так, как вы её описали?
Он раскрыл объятия.
Она засмеялась из-за завесы волос, точно маленькая плутовка, и взбежала по ступеням. Наверху выражение её лица совершенно переменилось. Отведя волосы обеими руками, она выпрямилась во весь рост, в длинных складках сукна, и в её облике появилось некоторое достоинство.
— Сэр, я не хотела бы, чтобы вы считали меня всегда такой. Поскольку я здесь хозяйка, позвольте спросить ваше имя и приветствовать вас в Ап-парке.
Он глубоко поклонился, принимая новый тон.
— Сударыня, ваш покорнейший слуга. Моё имя — Гревилл, Чарльз Гревилл. Я давний знакомый сэра Гарри Фетерстонхо.
Она сделала вполне приличный реверанс.
— Сэр, экономка проводит вас в вашу обычную комнату. Прошу вас войти.
Он вошёл и увидел, как сияющие волосы потускнели в полумраке старинного холла. Здесь им занялись слуги, а она медленно поднялась по лестнице. Его любопытство уже не могло от неё оторваться.
К обеду она появилась за столом — очевидно, прощённая — в очень простом платье из белой узорчатой хлопчатобумажной ткани с голубыми лентами. Волосы были зачёсаны назад, открывая прекраснейший белый лоб; у самой линии их роста каштановые волны набегали на него, словно тихий прилив. Всю массу поддерживала белая повязка, обвивавшая голову на греческий лад. Но что могла знать такая девушка о богинях, которые в мраморе или в менее долговечной глине составляли общество знатоку в его лондонском доме? Он, однако, узнал это сходство и подивился.
Она посмотрела через стол на Гревилла и сдержанно улыбнулась; быть может, за этим быстрым взглядом скрывалось больше наблюдательности, чем казалось. Красивый мужчина с холодными, тонко очерченными чертами — прекрасная гравюра в технике меццо-тинто и поныне сохраняет его живой облик. Глаза несколько слишком глубоки и напряжённы, чтобы вполне убедить зрителя; во всём лице есть что-то от его испытующего, оценивающего выражения. Волосы припудрены и собраны сзади в подвязанный хвост. Человек такого благородного происхождения во время революции не смог бы сойти за простолюдина, даже если бы от этого зависела его жизнь. Сдержанный, исполненный достоинства молодой мужчина тридцати лет. За столом присутствовали ещё четверо, включая сэра Гарри, и Гревилл несомненно был лучшим из них. Прекрасная Эмма поняла это инстинктивно — как женщины понимают всё подобное, — хотя её прежняя жизнь, конечно, не проходила среди Гревиллов.
«С виду прямо знатный лорд!» — подумала она, стараясь припомнить, как в хорошем обществе едят рыбу. «Без ножа — вилкой и хлебной корочкой? Да, верно».
За обедом она говорила мало, лишь слегка улыбалась, когда к ней обращались, и ела тоже немного. Дамы из общества мистера Гревилла обычно только играли с едой, потом презрительным движением руки отодвигали тарелку. К этому представлению она подготовилась заранее: наверху съела огромный кусок кекса и выпила миску молока со сливками, ибо розы и лилии её красоты питались отнюдь не воздухом.
Когда блюда убрали, сэр Гарри, уже разогретый вином и настроенный великодушно, принялся живописать джентльменам недавнюю схватку. Он потребовал от Гревилла подтвердить, что миссис Харт скакала как проклятый жокей и что невозможно долго сердиться на девушку, проявившую такую отвагу, хотя она и непослушная маленькая лисица, которой следовало благодарить судьбу за то, что к вечеру у неё остались целы хоть какие-нибудь кости.
Гревилл согласился: прекраснейшее зрелище, какое ему доводилось видеть. Не позволит ли сэр Гарри предложить тост за здоровье миссис Харт? Все выпили, трижды прокричав троекратное «ура», а героиня скромно удалилась в гостиную готовить чай. Там компанию ей составляла экономка, миссис Аптон, пока мужчины не ввалились внутрь, после чего та поспешно исчезла.
Ввалились все, кроме Гревилла. Он оставался совершенно невозмутим: происходящее было слишком любопытно, чтобы затуманивать его винными парами. К тому же он никогда не разгорячал голову без причины, хотя и умел выпить, как подобает джентльмену. Он расположился напротив Эммы, по другую сторону широкого камина, чтобы незаметно её изучать. Сэр Гарри потребовал песню, и знаток в Гревилле заранее приготовился испытывать недовольство всем, кроме зрелища прекрасных губ, открывающих врата мелодии.
Чего можно было ожидать? У павлина и фазана голоса хуже, чем скрежет сойки, а красота слишком часто звучит по-павлиньи. Она пела без сопровождения, если не считать храпа сэра Гарри, который присоединился на середине песни. Это была баллада из тех, какие ещё помнили деревенские разносчики: приятные слова, простой, выразительный напев — «Оборванные цыгане». Она исполнила её с замечательным задором и чувством.
Вчера в пуховой я постели
С милордом спала вдвоём,
А нынче в амбаре усну у крестьянина —
И будь что будет потом.
И так далее: графиня спускается по лестнице, окружённая служанками, навстречу чёрному огню глаз влюблённого цыгана — и своей судьбе.
Сама песня, однако, не затронула Гревилла: его вкус склонялся скорее к итальянскому, к чему-нибудь вроде «Luce bella», с затейливыми украшениями, трелями и блестящими фиоритурами; девушка ничего этого не знала. И всё же она приковала его внимание. Голос был великолепен: сильный, чистый, безошибочно верный в каждой ноте, благородный инструмент страсти, которым она благородно владела. Грудь её расширялась, горло трепетало, как у птицы, и песня лилась, заставляя звучать высокий потолок. Но дело было не только в голосе — какое драматическое искусство! Первый куплет она пела, скромно сидя: знатная дама спускается по лестнице, ещё помня о бархате своего платья и о том, как уложены жемчужные нити в волосах. Затем она встала, голос оживился, а под конец она широко раскинула руки и полной грудью вдохнула вольный воздух пустошей. Свобода, свобода! Жемчужные нити сорваны, босая женщина следует за своим мужчиной хоть в ад, если он позовёт. В её глазах вспыхнул дикий огонь, отвечая цыганскому пламени.
«Уйду с оборванным цыганом!»
Она оборвала песню, тяжело дыша, с поднятыми над головой белыми руками; потом опустила их и опять скромно села. Жизнь словно угасла в её лице.
— Брава, брава! — воскликнул Гревилл, звонко хлопая в ладоши.
Что за знаток самоцветов и кристаллов был бы он, если бы не узнавал драгоценность с первого взгляда? А это, клянусь всеми олимпийцами, была драгоценность! Сэр Гарри даже не пошевелился во сне; остальные слушали, разомлевшие и сонные.
— Спойте ещё, миссис Харт, — попросил один из них.
Она запела снова, но на этот раз песня не так волновала: что-то о розе и соловье, немного приторное, хотя высокие ноты были взяты совершенно чудесно.
«С обучением — настоящая примадонна! — подумал Гревилл. — А это лицо! Господи, помилуй! Как же везёт этому дураку!»
И презрительно покосился на ничего не сознававшего сэра Гарри.
— Вам доводилось видеть хорошую актёрскую игру, сударыня?
Гревилл пересел на стул рядом с ней; остальные мужчины дремали или разговаривали о лисицах.
— Да бывала я в театре несколько раз, сэр, то здесь, то там. Не скажу, чтобы что-нибудь в этом понимала. Видела миссис Сиддонс в роли леди Макбет. Господи, как страшно! У меня прямо мороз по коже пошёл, когда она появилась со свечой, вся в белом, скользя словно привидение. Вот так!
Она схватила вазу вместо свечи и медленно двинулась к нему: мёртвый взгляд был обращён внутрь, к какому-то ужасу; голова откинута, рот открыт, нижняя челюсть чуть опущена, сжатые кисти отведены назад. Всё её существо охватывал жуткий страх. Он смотрел как зачарованный. Поразительно: перед ним был не сон, а воплощённый Страх, скованный узами сна.
Проходя мимо сэра Гарри, она зацепилась за его вытянутую ногу и едва не упала, но удержалась и засмеялась.
— Чуть вазу не разбила! — сказала она со смехом, по-своему выговорив слово «ваза». — Право, сэр Гарри, разбей я её, виноваты были бы вы. Почему бы вам не отправиться в постель, если уж непременно надо так растянуться?
Это их разбудило. Вскоре сэр Гарри затянул охотничью песню, мужчины подхватили, а она ушла, всё ещё смеясь и помахав им от двери.
Но когда Гревилл сидел в своей комнате перед ярко пылавшим огнём, в котором с треском лопались буковые поленья, он не мог думать ни о чём другом. Её красота — уже одного этого было довольно. Её голос, её выразительные позы! Смутные мысли перекатывались в его уме и постепенно обретали форму.
«Интересно, что подумал бы о ней Гамильтон?»
Так он называл дядю, который был старше его на двадцать лет. С самого начала они были скорее друзьями, чем дядей и племянником.
«Все Афродиты разом ожили — с примесью Медузы и изрядной долей Евфросины. А что ещё, интересно?»
Ответа он не нашёл и с этой мыслью заснул.
ГЛАВА 2 ЗНАКОМСТВО СТАНОВИТСЯ БЛИЖЕ
В следующие несколько дней Гревилл наблюдал за ней со всё возрастающим интересом, изучая её с той холодной точностью и взыскательным восхищением, с какими рассматривал редкости в своих коллекциях. Нетрудно было понять, почему и как сэр Гарри подобрал её; столь же легко было предвидеть, что срок, на который ей предоставлены его чувства — если это можно назвать чувствами, — окажется недолгим и истечёт по воле главной договаривающейся стороны. Сэр Гарри требовал покорности битой собаки, а девушка, как ни старалась — временами она старалась изо всех сил, — не могла ползать у его ног. В ней кипело слишком много животной жизненной силы, не говоря уже о характере, чтобы она могла стать ручной; и, подобно большинству женщин необразованного сословия, она не видела причин сдерживать язык. Стоило ей рассердиться или обрадоваться, как всё вырывалось наружу разом.
«Фетерстон не умеет с ней справиться, потому что её преклонение должно основываться на уважении, а его она не уважает. По существу, он слишком мало отличается от людей её собственного круга. Она видит его насквозь и не находит в нём ничего, что ставило бы его выше неё. Если бы ей встретился человек, превосходящий её и способный держать её твёрдой рукой, из неё можно было бы создать нечто, способное изумить свет — тот единственный свет, в котором ей когда-либо придётся вращаться».
Так думал Гревилл и, предаваясь этим размышлениям, полагал, что знает, где найти подобного человека.
Пока же она представляла собой увлекательный предмет для изучения. Отнюдь не женщина, живущая ради чувственных удовольствий, решил он; не корыстна; страсть её гораздо больше захватывает сердце, нежели чувства; в волнении она откровенна до опасности, в непокорности — до собственного ущерба. Скорее она казалась ему существом, попавшим в западню не столько по склонностям своей натуры, сколько по обстоятельствам и из-за поразительной красоты. Такую девушку, куда бы она ни пошла, станут соблазнять, преследовать, подкупать; а если она откажет, обрекут почти на голодную смерть. Какая рассудительная женщина, например, возьмёт к себе в услужение такую Елену? Если и возьмёт, то разве что на самую чёрную работу: девушка была почти столь же невежественна и необучена, как дикие кролики в парке. Он выяснил, что она умеет читать и кое-как писать, — вот и всё. Какой же выбор ей оставался? Кто мог осудить эту бедную бабочку, которую холодный ветер унёс в открытое море? Все её великолепные дарования были от природы. Рассмотреть их, составить перечень и выяснить их цену на рынке — на рынке получше, чем продажа собственного тела первому встречному, — было бы занятием не менее увлекательным, чем любое собирательство. Он верил, что её красота способна найти иные, более высокие проявления.
Он наблюдал за ней постоянно.
Иногда она отправлялась вместе с охотниками — чего ни одна благовоспитанная дама не сделала бы — и шагала с ними по глубоко вспаханным полям, через рощицы и перелески, сквозь сухой папоротник, над которым ветвились рога высоких оленей сэра Гарри. Тяжёлая ходьба, от которой изысканная светская дама упала бы в обморок, лишь окрашивала щёки этой дочери деревенских живых изгородей божественным румянцем, а большие прозрачные глаза заставляла сиять, словно звёзды. Гревилл многое отдал бы, чтобы узнать, как она сама понимает свою жизнь и на что надеется. Лучшее, что он мог для неё предвидеть, — возможность понравиться кому-нибудь из собутыльников сэра Гарри, когда история в Ап-парке закончится, и таким образом завязать новую связь. Пока же он становился свидетелем самых странных сцен, пытаясь постичь её характер и всякий раз оказываясь в недоумении.
Однажды вечером сквайр Уэлдон из Хартинга, изрядно навеселе, заявил и поклялся, что ни у одной женщины не может быть такой копны волос; он готов держать пари, что половина их накладная.
— А знаете, почему я так думаю? — сказал он с пьяной хитростью. — Я заметил, вы всегда носите эту ленточную повязку: она поддерживает волосы и скрывает место, где настоящие соединяются с накладными. Ловкий приём, и вам идёт. Вот знал я одну женщину в Бедфорде, у неё волосы были до колен…
И он продолжал нести вздор, а девушка, держа на коленях книгу с картинками, делала вид, что не замечает его.
— Эмили! — повелел сэр Гарри, встрепенувшись в кресле. — Покажи этому джентльмену, что он ошибается. Я не позволю умалять достоинства того, что мне принадлежит. Я говорю, ты совершенная красавица, и всякому, кто это отрицает, докажу, что он неправ. Сними ленту с головы, пусть все увидят!
Он столько выпил, что Гревилл с внутренним смешком подумал: хорошо ещё, что дело ограничилось лентой. Откажется ли она? Если откажется, понравится ему больше; ведь он уже видел, как она перечила своему повелителю в куда менее важных вещах. Быть может, она ещё окажется Вашти.
Мужчины смотрели на неё и смеялись. Отказалась ли она? Ничуть! Лицо вспыхнуло — не от гнева, а от удовольствия и гордости. Глаза заблестели.
— Если кто скажет, что волосы не мои, я покажу ему, чем меня Бог наградил! — воскликнула она и принялась развязывать ленту.
Все мы знаем эту повязку, охватывавшую великолепные каштановые волны. Ромни писал её, любовался ею, задерживался на ней кистью. Это была сама Греция, хотя Эмма того не подозревала: убор вакханки, которая, подобрав платье, бежит по лесу и криками созывает своих диких спутников из укрытий, чтобы следовать за богом в леопардовой шкуре, с тирсом в руке. Мы и сегодня видим её на портретах, которым не суждено умереть, пока жива красота.
Несколько быстрых, ловких движений — и лента полетела к её ногам. Она вынула несколько шпилек, сунула их в рот, как горничная, и встряхнула головой. Поток хлынул вниз: царственная мантия, сотканная из каштанового шёлка и золота, окутала её почти до щиколоток. Она повернулась, показывая гладкие волны, переходившие на пушистых концах в чистое золото.
— Вот вам! — воскликнул сэр Гарри. — Есть у кого-нибудь из вас девушка, которая могла бы с ней сравниться? Можете потянуть, Уэлдон, если хотите убедиться, крепко ли они держатся у корней. Раскинь их, Эмили.
Она развела волосы в стороны, словно сияющие крылья, и мужчины дивились. Похвал и замечаний, питавших её тщеславие, было более чем достаточно. Но Гревилл не сказал ничего, хотя её ищущий взгляд обращался к нему. Вскоре достали карты; героиня с напускной небрежностью собрала волосы и ушла с книгой в дальний конец комнаты. За игрой о ней забыли.
Он не стал играть и немного погодя последовал за ней. Сел рядом — достаточно далеко, чтобы сэр Гарри не слышал их, но вполне в пределах его видимости. Гревилл ничем не рисковал.
Он спросил, какие картинки занимают её, и, к его удивлению, она повернула книгу, показав прекрасные иллюстрации Флаксмана к «Илиаде» и «Одиссее»: красивые, строгие, величавые фигуры, чистые и совершенные линии, во многом напоминавшие её собственную несравненную грацию. На раскрытой странице богиня Калипсо в свободном одеянии с благородно ниспадающими складками руководила постройкой корабля Улисса; ясные черты её лица говорили о родстве с небом, но любовь привязывала её к земле.
— Где вы, ради Бога, это нашли? — удивился он.
— В библиотеке, — ответила миссис Харт, с трудом справившись с лишним слогом.
— И вам нравится? Вы понимаете, что здесь написано?
— Ни слова. Но мне приятно смотреть. Женщины красивые. Я стараюсь одеваться как они. Кто это?
— Богини, — снисходительно ответил мистер Гревилл с улыбкой превосходства.
— А что такое богиня?
Он объяснил, как мог, и, не желая упускать случай преподать урок, закончил с некоторым нажимом: богини знали себе цену и стояли выше мелкого тщеславия и капризов обыкновенных женщин. Поэтому их любили и уважали.
— Вы хотите сказать, — отозвалась она, острая как иголка, — что мне не следует беситься, как я привыкла. Я знаю, вы видели, как на днях я ударила Бетти по лицу, когда она пролила чай на моё муслиновое платье. Ну, знай я, что вы придёте, я бы этого не сделала. И ещё я знаю, что сержу сэра Гарри, когда ему перечу, и мне же будет хуже. Но что мне делать, если я так чувствую? Иногда кажется, пояс на мне лопнет. Всё меня так злит!
— Вы совершаете большую ошибку, ведя себя подобным образом, раз уж спрашиваете моё мнение.
Уже сам его голос внушал ей почтительный страх: отчётливо произнесённые гласные и согласные, холодное изящество речи и манер. Сэр Гарри говорил как суссекский джентльмен, но Гревилл — как принц, думала она. В нём была спокойная отстранённость, словно он смотрел с высоты трона, и это достаточно пугало, но вместе с тем притягивало.
Женским чутьём она уловила его презрение к сэру Гарри, и уже одно это возвышало его в её глазах. Вдруг глаза её потемнели. Ей стало всё равно.
— Да какое имеет значение, что я делаю? Сегодня здесь, завтра нет, как говорится. Такие, как я, большей частью кончают в канаве. Жизнь короткая, зато весёлая — вот что я скажу! Буду жить по-своему, а кому не нравлюсь — пусть меня оставят!
Гревилл нисколько не взволновался. Перевернул пару страниц и рассмотрел рисунки. Потом с подчёркнутой учтивостью произнёс:
— Вы весьма заблуждаетесь, сударыня, если считаете свою судьбу столь безнадёжной. У вас есть дарования, которые можно развить и которые способны обеспечить вам прочное положение. Пока же вы растрачиваете их — если позволите мне быть откровенным — в вульгарных… — он деликатно замялся перед этим словом, — вспышках, унижающих вас больше, чем вы заслуживаете. Очень жаль.
Её настроение мгновенно переменилось снова.
— О, сэр, умоляю, не называйте меня сударыней. Я всего лишь бедная деревенская девушка, и от этого обращения так теряюсь, что не знаю, на голове стою или на ногах. Зовите меня Эмили и, ради Бога, посоветуйте, как мне быть: я не вижу, чем всё это может кончиться, кроме того, что я опять окажусь в грязи. Вы ведь знаете, какой у сэра Гарри буйный нрав. Посмотрите сюда, наклонитесь. Он не увидит.
Косясь в другой конец комнаты, она приподняла муслиновый рукав, свободно стянутый лентой, и открыла руку, белую, как деревенские сливки, но выше локтя обезображенную тёмными синяками. На нежной коже отпечаталась хватка сильной мужской руки.
— Несомненно, вы его рассердили; и всё же этого быть не должно.
Гревилл жестом велел ей опустить рукав.
— Но я хотел бы, чтобы вы знали, Эмили, — раз вам угодно это имя, — что жизнь во многом можно устроить так, как мы желаем. Вы красивы; ваш голос, если его обучить, привлечёт к вам внимание; при должном обучении я не счёл бы безнадёжным и ваше будущее на сцене. Но если вы не умеете владеть собой и трудиться, надежды нет: вас никогда не смогут уважать.