Зоя и Гайдар: Счастье каждый понимает по-своему

«Это казалось невозможным. Вот он стоит. Но как к нему подойти, такой знаменитый, а я... нужна ли ему я...»

Утроследующего дня выдалось ясным, с морозцем, который щипал щёки и серебрил ели.Аркадий Петрович, накинув пальто и шарф, вышел в парк ранним утром, покасанаторий ещё дремал под белым покрывалом. Снег лежал ровно, нетронутый, —идеальный холст для крепости. Он выбрал поляну у старой берёзы, где аллеярасширялась в круглую площадку, и принялся за дело: сначала стены из плотныхсугробов, выше пояса, с бойницами для снежков; потом башенки по углам,увенчанные шапками пушистого снега. Семь снежных баб стали гарнизоном — онслепил их по росту, от низких барабанщиков до высокой капитанской фигуры с«ружьём» из палки. Угольные глаза, веточки-оружие, даже смешные шапки из коры —всё как в настоящем отряде. Игра называлась «война с амазонками»: дети изсанатория, высыпавшие на свежий воздух, должны были осаждать крепость снежками,а он — оборонять, командовать белым гарнизоном.

«Вот так,Аркадий. Не надо сейчас пером, надо руками. Крепость — она не из камня, а из детства.Помнишь Полтаву, сугробы под окнами? Братья-сестра строили, а ты, малец, спалкой на немцев. Теперь немцы далеко, в Греции гремят, а здесь — своя война.Пусть дети бегают, кричат. В их смехе — жизнь, о которой я пишу...»

Скорополяна ожила: ребятишки в варежках и шапках, с румяными носами, носилиськругами, осыпая стены снежками. «За крепость!» — кричал Аркадий, отбиваясьсамодельным щитом из фанеры, найденной у беседки. Снежки летели градом, бабы«таяли» комично, осыпаясь на бока, а он хохотал, командовал: «Барабанщики,ритм! Амазонки прорвались — отходим к берёзе!» Дети визжали от восторга,снежный бой превращался в хаос белых вихрей, и на миг Аркадий забыл о боли вспине — снег лечил, хруст заглушал гул в голове. Медсестра, проходящая мимо скорзиной белья, улыбнулась: «Гарнизон у вас знатный, Аркадий Петрович. Тольконе простудитесь».

И правда, Гайдар соорудил шедевр: гарнизон из семи снежных баб. Первая — великан с ружьём«на плечо», вторая — «на караул», третья и четвёртая — «руки по швам» безоружия. Седьмая, крохотная, сидела в снежной палатке за прилавком — маркитанткаСигарет, торговала сосновыми шишками и вороньими перьями. Сугробы стали стенамикрепости. Игра «война с амазонками» гремела, казалось, на весь санаторий: снежки летели от детей, доктораАннушки. От всех, кто проходил мимо.

Гайдар вытерпот со лба, оглядывая поле после битвы: крепость держалась, хоть и с пробоинами,сугробы блестели на солнце, как свежий мрамор. В этот миг скрип снега подчьими-то шагами — не детский топот, а ровный, уверенный шаг заставил егообернуться. Под старой берёзой, ветви которой склонялись как стражи, стоялаона: тонкая, как тростинка, в тёмном пальто и вязаной шапочке, с портфелемчерез плечо. Глаза ясные, взгляд прямой, словно она уже знала все его секреты —и раны, и книги, и барабаны в тишине.

«Кто она?Школьница, сразу видно. Не из наших кашляющих. Портфель — алгебра, физика,Рыбкин. Гром далёких сражений в глазах. Зоя? Наташа? Не Маруся — слишкомсерьёзно смотрит. А крепость... пусть стоит. Починю. Для неё тоже, может...»

Солнцесветило, снег сыпал с веток.

— Вы комне?

— Нет, сама по себе.

— Так небывает, только кот в джунглях. Хотите мороженого?

Девушканедоверчиво оглядела пустой парк. Гайдар залез в палатку, вытащил два «эскимо»(замороженные накануне в леднике): «Заняли крепость, маркитантка торгует длямирных». Он дал мороженое Зое. Хлопья снега таяли на тёплых щеках, аГайдар отряхнул рукавицы, прищурился.

— Я вас знаю, — сказала Зоя просто, безвосторга, а как факт, как снег под ногами.

— Вы писатель Аркадий Гайдар. Я читала все Ваши книги: «Тимур и его команда», «Школа», «Р.В.С.», «Судьба барабанщика».

Гайдарулыбнулся уголком рта, по-солдатски, глядя на эту девочку.

— А я вас тоже знаю, товарищ школьница.Десятый класс, портфель набит учебниками. Алгебра Киселёва — с задачками пропоезда и трубы. Физика Соколова — законы Ньютона, рычаги. Тригонометрия Рыбкина— синусы, косинусы, углы в треугольниках. Вас зовут Наташей, Зоей или Марусей.И гром далёких сражений не даёт спать по ночам — потому что сражения эти недалёкие, а совсем близко.

Зоякивнула — серьёзно, без детской улыбки. Глаза ясные, даже взрослые

— Всё правда. Меня зовут Зоя. Зоя Космодемьянская.Из Москвы, здесь по здоровью. Менингит подкосил в школе, слабость осталась. Авы... из-за ран?

Гайдар потёр висок — там, где с 1919-гопульсировала контузия.

— Контузия под Харьковом. Взрывная волнашвырнула из седла. Голова гудит до сих пор, позвоночник ноет в сырость. Но житьможно.

«Зоя Космодемьянская. Имя как из повести —простое, русское. Комсомолка в душе. Слышит гром, как я. А я? Что услышу в еёсловах? Детскую болтовню или эхо своей юности — той, под Харьковом, когда седлоулетело, а дорога осталась? Нет, Аркадий, слушай. Возможно, тишина говоритчерез неё...»

Онизамолчали. В тишине парка был скрипел снег от лыжников вдали, дятел стучал по сосне.Гайдар вдруг поднял руку, замер, прислушиваясь, как разведчик перед боем.

— Слышите?

Зоя напряглась, варежка сжалась в кулак.

— Слышу.

— Это пушки. Пулемёты работают далеко-далеко,в Греции. Италия против Греции, фашисты топчут. А это... — он наклонил голову,— наши барабаны бьют марш-поход. Каждому отряду своя дорога, свой позор и свояслава.

Зоя улыбнулась, тоже уголком рта, узнаваястроки.

— Это вы очень хорошо написали. В вашихкнигах.

— Правильно, дорогой товарищ, — Гайдархлопнул в ладоши, перчатки хрустнули. — Это я хорошо написал.

«Серьёзная.Не школьница — боец. В ней одной вся моя «Тимуровская» команда. А гром... он нев Греции уже, ближе. Шаги её — скрип наста — это и есть поход. Такие, как она,— будущее моего Тимура, моей Р.В.С.»

Вдалекезазвонил колокол, призывая отдыхающих на обед: запах ржаного хлеба, щей с квашеной капустой поплыл попарку. Зоя кивнула:

— Досвиданья! — и убежала лёгкой рысцой, только ее пальто мелькнуло среди елей.

Гайдар остался у берёзы, и посмотрел ей вслед.

«Ответственность писателя — чистая совесть. Учит других жить честно, а сам? —подумал он, возвращаясь к крепости».

Доктор Аннушка подбежала: «АркадийПетрович, опять штурм? Я с амазонками!»Снежки полетели снова.

Вечером Зоярассказала матери по телефону, в санатории был единый провод: «Мама! Мама!Здесь Гайдар! Иду парком, вижу — большой дядя лепит снежную бабу. Старательнотак, отойдёт, полюбуется...Только он один так мог! Набралась храбрости,подошла: "Вы Гайдар, все книги знаю". А он: "Я вас тоже —алгебру, физику, тригонометрию!"» Любовь Тимофеевна посмеялась: «Виделаего? Высокий?»

Наследующий день Гайдар записал в дневник: «Сегодня встретилдевочку-комсомолку. Чистая душа. Напоминает моих Тимуровцев. Мне очень легко с ней. Забавно, когда она разговаривает со мной словами из моих же произведений. Поймал себя на мысли, что мне очень нравится эта игра».

Их диалогипродолжились. На следующее утро они вновь встретились. Зоя сидела с учебниками на скамейке, Гайдар с«Комсомолкой».

— ПроГрецию правда пишут? — спросила она, отложив Киселёва.

— Правда.Муссолини увяз, греки держат. Но нам готовиться надо. Гром ближе, чем кажется.

Зоякивнула: «Гром далёких сражений...» — процитировала его же. Гайдар рассмеялся:«Товарищ, вы меня лучше меня знаете!»

Ониговорили часами: о Гражданской, о школе, о книгах. Санаторий шептался: «Нашикомсомольцы опять пошли на прогулку».

ПотомГайдар, захватив коньки (старые, с тупыми лезвиями из санаторного склада),вышел к катку, с соснами по краю. Зоя уже грациозно кружила. Он же, кавалерист, на коньках — лезвиескользит, тело мотает из стороны в сторону, руки хватают воздух. Первый вираж —грохнулся на лёд, полушубок задрался.

Зоя подлетела, хохоча — светло, по-детски:

— Аркадий Петрович! Руки в стороны, каккрылья! Взгляд вперёд, не вниз! Падать не страшно — на мягкое место! Гайдарподнялся, отряхнулся снегом:

— В седле держусь, как приклеенный. Аздесь... Чёртова физика Соколова!

— Какой же вы неуклюжий! — смеялась Зоя.

— А вы помогите товарищу, — отряхивал снег Гайдар. — Дайте руку!

И они, взявшись за руки, сначала медленно, а потом быстрей и быстрей побежали по сверкающему ледяному полю.Катались долго. Кроме Зои, у Аркадия Петровича нашлись еще знакомые мальчишки. Шумная ватага с веселыми криками носилась по катку.

Усталые, возвращались они в санаторий.

— Очень здорово было, — говорил Гайдар. — Один бы я ни за что не смог кататься. А взялись все вместе, и сразу научились!

— Вы счастливы, да?— Ну, Зоя, для счастья этого мало. Слишком мало. Просто я очень доволен сегодня.

Зоя заметила, как Гайдар улыбается, уже не уголками губ, как обычно, а светло, даже по-детски.

Вечером встоловой, где пахло свежим хлебом и еловой хвоей, они пили чай изподстаканников, пар поднимался лёгкими облаками, и Зоя пальцем рисовала назапотевшем стекле схему снежной крепости: стены, бойницы, семь баб с угольнымиглазами, добавляя смешные шапки из облачков. «Вот ваш гарнизон, — говорила она, смеясь,— амазонки в осаде. А если добавить звезду над башней?» Аркадий кивал,помешивая сахар: «Звезда — для Тимура. И для тех, кто слышит барабаны».

Смех её — редкость. Светлый, как первый снег.В нём нет войны, только жизнь. А жизнь — это каток: скользишь, падаешь,встаёшь. Она учит не конькам — она учит вставать. Завтра парк, новые стены.Привязываюсь к ней, как к сестре младшей. Или к той, что однажды впереди уйдётдальше всех...

— «Люблю Жанну д’Арк — она сгорела заФранцию. И вашего Тимура. А давайте я Вам прочитаю песенку Клехерн»:

— Гремят барабаны... Я стала б отчизнузащищать!

Гайдар восхитился:

— Великолепно читаете Гёте! Но на землюспускайтесь, товарищ!

Она упрямо продолжила:

— Лётчики летят своими путями, капитаны —морями...— из «Военной тайны». А потом она внезапно посмотрела не него:

— У вас жизнь знаменитая — всё ясно. А мнерешать: кем быть? Плохо не хочу, хорошо трудно».

Гайдар улыбнулся ей:

— Долго и счастливо.

— Долго — не значит счастливо, счастливо — незначит долго, — философски произнесла девочка. Гайдар опешил слегка. Они пошлипогулять.

Снег оседал на шапочке. Зоя тихо спросила:

— Аркадий Петрович, что такое счастье? Тольконе как Чуку и Геку: « Счастье каждый понимает по-своему». Есть же одно большое, общее? Ради которогостоит жить — и умирать?

Гайдар задумался, ветер шевелил ветки.Вспомнил походы, контузию, книги.

— Есть, Зоя. Ради него настоящие люди живути, если надо, умирают. Но на всей земле наступит не скоро.

—Только бы наступило!

— Непременно!

Словаповисли в воздухе, как барабанный бой. Она посмотрела на него с той детскойдоверчивостью, что трогает до глубины души, кивнула медленно. Так смотрят школьницы младших классов на старого любимого учителя. Слова повисли втишине, как эхо пушек, но без страха — с силой.

«Поняла. Поняла меня. Глаза — как у бойцаперед атакой. Моё — её. Комсомольское. Пусть несёт это счастье. А я? Москваждёт. Но эта берёза запомнит: счастье… общее и большое. Ради него — шагвперёд...»

Они нестали углублять — слова иногда лишние. Постояли молча, слушая хруст снегавдали, и разошлись: она — к корпусу, он — к крепости, где гарнизон снова ждалремонта.

Странно все-таки устроена жизнь. Когда Зоя лежала в больнице, она думала, что самое главное — быть здоровой. И все будет хорошо. Но вот поправилась, много гуляет, катается на лыжах. И место здесь красивое, и книг в библиотеке много, и заботятся о ней. Но чувство неудовлетворенности не покидает ее… И не только по школе соскучилась. Ей всегда не хватает чего-то, тянет куда-то, а куда — не поймешь…

Шли дни.Снег стал гуще, дыхание клубилось паром. Зоя и Гайдар гуляли ежедневно: утро —коньки, день — крепость (маркитантка Сигарет уже «продала» все шишки), вечер —чай в столовой. Санаторий, казалось, привык: «Комсомольцы снова в парк». Дети только просили его:«Аркадий Петрович, историю про Тимура!» Зоя читала Гёте, он поправлял ейдикцию: «Дыхание ровнее, как в строю». Девушка оживилась: аппетит вернулся, цвет лица стал розовым вместо бледно-серого. Наверное тут тоже чувствовалось влияние Аркадия Петровича.

Зоя знала и о том, какой необыкновенный человек сам Гайдар. А еще ей хотелось быть такой же. Четырнадцатилетним подростком оставил он родной город и ушел добровольцем на фронт. В пятнадцать лет он уже командовал батальоном, а в шестнадцать — полком. В боях с белыми был контужен и ранен. Пришлось покинуть Красную Армию, в которой Гайдар хотел остаться на всю жизнь. И,может быть, потому, что сам провел юношеские годы в борьбе за Советскуювласть, смог он лучше других рассказать новым мальчишкам и девчонкам о тех горячих днях, о своих храбрых товарищах. Была у Гайдара повесть «Военная тайна». Очень нравилась эта повесть всем ребятам, не нравился только печальный конец, когда гибнет маленький Алька. Многие ребята просили Гайдара изменить конец, оставить Альку в живых. Но Гайдар не изменил, он ответил ребятам, что победа над врагами дается нелегко и чтосамые лучшие люди отдают за нее жизнь. А то, что ребятам жалко Альку, —это хорошо. Значит, ребята будут еще крепче любить свою страну и ненавидеть ее врагов.Зоя тоже жалела Альку. И еще ей хотелось быть такой же смелой, как он, как сам Гайдар.

ЛюбовьТимофеевна приехала навестить дочь в воскресенье. Зоя бросилась: «Мам! ЗдесьГайдар!» Из парка шёл широкоплечий, с детским лицом.

— АркадийПетрович, это мама!

Рукопожатие — крепкое, глаза смеющиеся.

— Зоядавно спрашивала: где вы живёте, нельзя ли Вас увидеть?

—Я самый обыкновенный, живу в Москве, а видеть меня можно весь день напролёт!» — отшутился он.

— Зоя сВами расцвела!

— Она увас великолепно читает Гёте.

Зояшепнула:

— Онсказал: На землю спускайтесь!

— Чтозначит? Спросила мама но тут Гайдар и Зоя рассмеялись, а после писатель, откланявшись,ушел на процедуры, а Зоя повела маму по снежной дорожке, рассказывая историюснежного гарнизона: «Видела, как он лепит снежную бабу — старательно, отойдёт,полюбуется, как ребёнок! Один он в целом мире мог так!»

Санаторийожил: снег скрипит, коньки звенят — зима лечила. Их обоих. И вылечила.

Вечером уберёзы они встретились вновь: снег оседал на шапочке, как сахарная пудра.

— Завтра уезжаю, — сказала Зоя тихо.

Гайдар кивнул:

— Путевка кончилась?

— Да. Домой, в школу. Догоню программу «какзверь».

Молчание. Ветер шевелил ветки, дятел стучал.

— Хорошо быть молодым! Хотя бы потому, что когда ты молод, у тебя все впереди, и если ты очень-очень захочешь, то добьешься того, что наметила, ты поднимешься на любую вершину, Зоя. У тебя есть на это время, есть нерастраченные душевные силы. Уж я-то это знаю, и будет совсем замечательно — если рядом с тобой будут верные друзья, которым готова помочь ты и которые всегда помогут тебе — мягко произнес Гайдар.

— Спасибо Вам, Аркадий Петрович. За книги... заразговоры... за то, что были рядом.

Наследующий день парк скрипел под ногами: Любовь Тимофеевна, Зоя, чемодан. Гайдарвышел проводить — полушубок, шапка-ушанка. До калитки было всего 50 метров потропинке, но шаги писателя были медленные, словно растягивая минуты. Словно не хотелось отпускать это мгновение.

— Держитесь режима, товарищ комсомолка, —Гайдар протянул книгу — «Чук и Гек», свежая, еще пахла типографией.

Зояоткрыла титульный лист: крупный почерк тушью:

«Что такое счастье — это каждый понималпо-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, многотрудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, котораязовётся Советской страной», Аркадий Гайдар. Сокольники.»

Зояприжала к груди, глаза необычно заблестели:

— Наше с Вами счастье — общее.

Последовалорукопожатие — по-комсомольски крепкое.

— До свиданья, товарищ! Снег хрустел подногами матери и дочери. Гайдар смотрел им вслед: «Улетают лётчики...» — тихо произнес он, какзаклинание. Он отошёл к дому неторопливо, снег сыпал хлопьями.

В комнате он ходил из угла в угол, думал об этой милой девочке, которая верила ему без оглядки. Которая поверила в него. Которая его понимала. Сам он тоже понял Зою как никто. Возможно поэтому им и было так легко друг с другом.

Дома Зояположила книгу на стол. Шура улыбнулся: «От Гайдара?» — заглянул в надпись. Мамапроизнесла: «Береги», но Зоя и без того очень трепетно относилась к книгам, а кэтой вообще… Из рук любимого писателя… и когда ей становилось грустно, она открывала первую страницу, смотрела на подпись и тихо говорила:

— Это он мне так отвечает.

Зоя пошла в школу через неделю. Санаторийвылечил — тело и душу.

Гайдаростался. Написал: «Зоя уехала. Напоминает героинь моих повестей. Её будущеебудет необыкновенным».