Зоя и Гайдар: Счастье каждый понимает по-своему

Это был разговор отца с сыном, зашифрованный как детектив. Гайдар писал его для Тимура. Пытался объяснить — на языке, который мальчик поймёт, — каким должен быть человек, когда всё вокруг сбилось с путей. Что значит не сдаться. Что значит остаться собой, когда взрослая тяжесть ложится на детские плечи внезапно, в один день, без предупреждения.

В коротких воспоминаниях Серёжи о мирных днях, об отце, о том, как всё было раньше, звучала подводная мелодия всей книги: тишина эпохи, в которой страха больше, чем воздуха.

К осени всё складывалось хорошо, слишком хорошо для того времени. Детиздат готовил вёрстку. «Пионерская правда» объявила о публикации. Ивантер, главный редактор «Пионера» не возражал, чтобы рассказ появился и в «Колхозной правде». В Одессе начинались съёмки фильма, и всю весну Гайдар непрерывно переделывал сценарий по требованиям киностудии — переделывал, переписывал, уступал, снова переписывал, — пока к концу июня студия не выдвинула очередные требования, принять которые было уже невозможно.

Он написал стихотворение. Маленькое, злое, почти смешное:

Не хочу писать сценарий,А хочу я в колумбарий,В колумбарий, в порошок,В позолоченный горшок.Ах, в горшке лежать приятно —Все удобно, все понятно.Червь сомнения не гложет,Он золу глодать не может,Я желаю быть золой,А сценарии — долой!

Двадцать шестого октября «Пионерская правда» поместила на первой странице короткое объявление:

«Ребята, на днях мы начинаем печатать большую новую повесть. Какую? Это вы скоро узнаете. Следите за газетой».

Он сам следил за газетой с нетерпением, которое старался не показывать, — и которое было, наверное, нетерпением не взрослого человека, а мальчишки, узнавшего, что про него напишут в книжке.

Второго ноября на первой странице той же «Пионерки» стояло:

«Ребята! Сегодня мы начинаем печатать большую повесть А. Гайдара "Судьба барабанщика". Читайте начало повести на 4-й странице».

Под отрывком — «Продолжение следует».

На следующий день голос диктора повторил эти слова по радио. По всей стране мальчишки и девчонки замерли в ожидании. Взрослые рвали газету из рук детей и плакали — сами не зная почему. Или зная, но не говоря об этом вслух.

В следующем номере продолжения не появилось.

Набор, уже готовый к печати, рассыпали в ту же ночь. Тихо, быстро, без объяснений — так делаются вещи, о которых не принято говорить вслух.

Позже стало известно, что произошло.

Одна известная критикесса — женщина с твёрдой рукой и тихим голосом, из тех, кто умел читать между строк с точностью хирурга, — написала разъяснение. Объяснила истинный смысл повести. Указала адрес, по которому следует направить это разъяснение: почтовую экспедицию НКВД на Лубянке.

В те годы подобное объяснение значило одно. Скоро придут. Ночью. За автором, за редактором, за машинописцем, который правил строки. Книги сгребут с библиотечных полок и потащат во дворы. Там сожгут — торопливо, оглядываясь, — пока не останется даже пепла. Шёпотом передавали: готовится большой процесс. Имя Гайдара должно прозвучать на всю страну. Как имя предателя.

А началось всё, говорят, с пустяка.

Он принёс небольшой отрывок в журнал «Колхозные ребята» — маленький, почти крохотный журнал для глубинки, куда новости добирались с опозданием. Казалось: что может случиться из-за нескольких страниц в журнале, который читают в сельских избах? В редакции сказали просто: «Мы не можем судить по кусочку — дайте всю повесть». Этой фразы хватило, чтобы пошёл слух: повесть запрещена.

Гайдар ждал. Он знал, что бывает дальше. Он жил в Москве, ходил по тем же улицам, что и все, читал те же газеты — и знал. Ночи он проводил так, как проводили их тогда многие: не раздеваясь до конца, прислушиваясь к звукам на лестнице, к шагам в подъезде, к далёкому шуму мотора.

В «Пионерке» вёрстку сняли. Отдельное издание, уже вычитанное и готовое, заморозили. Тогда Гайдар пошёл в Детиздат — настойчиво, почти отчаянно. Главный редактор не принял. Он вошёл сам. А там — те же лица, та же тишина, то же бессилие. Никто ничего не знал. Или делал вид, что не знает.

Как-то он зашёл в библиотеку, потом в другую — по привычке, просто посмотреть. Встречали неловко. На полках его книг не было.

— Все на руках, — говорили.

Он понимал: врут. И тревога росла.

Он ждал ареста. Возможно, пули.

Ночами шептал себе, глядя в темноту: что там, за дверью? Стук? Воронок? Наручники? Всё, что он строил — книги, вера, мальчишеская прямота — могло обратиться в прах. В ничто.

После доносов и обрезанного телефона, после отчаянных ночных звонков Ежову о Лие, о помощи — каждый шорох казался приближением конца. Он боялся общаться с друзьями, чтобы не потянуть их за собой. Знал: возьмут за дружбу, семьи отправят в лагеря, его — в камеру, на допрос, возможно, под пулю. Всё — за одно. За правду.

Произошёл нервный срыв. Последовала больница — тихая палата, лампа под потолком и тоска без слов.

Об этом тяжёлом периоде Аркадий Петрович напишет сам:

«Проклятая "Судьба барабанщика" крепко по мне ударила».

Он передумал заново всю свою жизнь, начиная с мальчишеских лет. Кроме ошибок, совершённых по молодости и по глупости — за них он уже расплатился сполна, — да ещё под влиянием болезни. Он ни в чём ни перед кем не был виноват. И готов был заявить это кому угодно и где угодно:

«Я не преступник, не искатель материального счастья, я не ношу тайной и злорадной мысли сделать людям зло...»

И произошло чудо — иначе и не скажешь.

Однажды утром, когда уже никто ни во что не верил, в «Известиях» вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР. В списке награждённых орденами числились известные писатели — среди них и Гайдар. Под документом стояла подпись самого Сталина.

Все мгновенно переменилось. В Детгизе спешили, словно пытались загладить вину. Ему предложили переиздать все книги, «ошибочно сожжённые». В издательстве торопливо подбирали наборы, восстанавливали вычеркнутые тиражи — будто страх пытались заменить усердием. Извиниться. За то что отреклись, словно само государство решило искупить собственную оплошность.

Среди новых изданий стояла и «Судьба барабанщика» — та самая, из-за которой он ещё недавно ждал ночного стука в дверь. Правда кое-каких фраз там уже не было.

Когда о публикации узнал его друг, писатель Рувим Фраерман, он не выдержал — вскрикнул, не скрывая отчаяния:

— Сумасшедший! Да ты же чудом жив остался! Хочешь снова положить голову на плаху?

Гайдар улыбнулся — тихо, устало, будто разговаривал уже не с человеком, а с собственной тенью.

— Кто-то ведь должен, — сказал он, — хоть за детей заступиться.

Его голос звучал просто, почти буднично. Но в этих словах было всё — и горькое знание времени, и смирение перед судьбой, и та странная безрассудная вера, которая движет теми, кто умеет писать правду.

Судьба барабанщика торжественно вышла отдельной книгой в издательстве «Детская литература», двадцатипятитысячным тиражом, с рисунками Константина Кузнецова.

Наконец-то вышла «Судьба барабанщика», — записывает Гайдар 14 июля 1939 года. Абзаца про белых и красных там, конечно, уже не было, как, вероятно, не было и многого другого. Говорили, что один из вариантов рукописи хранился на даче у писателя Рувима Исаевича Фраермана, близкого друга Гайдара. Дача, правда, горела. Быть может, сгорела и рукопись. А сам Гайдар после перенесенного стресса попал в санаторий Сокольники.

Находясь в Сокольниках Гайдар напишет другу.

Здравствуй Рува!

Я живу в лечебнице Сокольники. Здоровье мое —хорошее. Ни о чем плохом не думаю. Одна беда —тревожит меня мысль —зачем я очень изоврался. Я не преступник, не искатель материального счастья, я не ношу тайной и злорадной мысли сделать людям зло и казалось нет никаких причин оправдывающих и объясняющих это постоянное и мучительное вранье, с которым я разговариваю с людьми. Оно мне не нужно, оно меня тяготит. Я хочу людям в глаза смотреть прямо и открыто, но образовалась (когда?) привычка врать от начала до конца и борьба с этой привычкой у меня идет упорная и тяжелая и победить ее я не могу. Часто, набравшись мужества и решимости, начинаешь говорить с человеком прямо, и на душе тогда хорошо и сам себя ценишь, сам радуешься —расстанешься довольный. Все хорошо. Вдруг —стоп! И тебе становится совершенно очевидным, что и этого собеседника ты хитро обманул и особенно горько, если это не прожженный жулик, а человек простой, честный как большинство простых людей, по-настоящему, т.е. по-своему, трудящийся, и как умеет, —добывающий свой кусок хлеба, кружку пива, билет в кино и право на спокойный, человеческий сон. Иногда я хожу совсем близко около правды, иногда —вот-вот — и веселая простая она готова сорваться с языка, но как будто какой-то голос резко предостерегает меня — берегись! Не говори! А то пропадешь! И сразу незаметно, сверкнешь, закружишь, сверкнешь, рассыплешься и долго потом рябит у самого в глазах — эк, мол, ты куда, подлец, заехал! Химик! Нет у меня ничего плохого — в том смысле, чтобы это шло против людей. И какой бы мне суд не был я буду отпираться -- верней отказываться и защищаться, но знаю, что это все бесполезно, потому что тогда подумают —раз человек что-то скрывает —значит что-нибудь у него совесть не чиста, и что-то на уме плохое. А это не то! Похожее, но не то! Рувок! Я задумал одну вещь —а я упрямый человек — сделаю! Выйду из больницы и напишу небольшую книгу. Это будет полусон —но без всяких ерундовских аллегорий и ложных значительностей. Это будет очень теплый, очень далекий от небес и близкий к грешной милой земле сон немножко расстроенного, чуточку усталого, но очень крепкого веселого и здорового человека. Крепко жму твою руку. Верь, что в этом я не вру, и что я тебя глубоко ценю, люблю и уважаю. И желаю тебе здоровья сердцу и ясности голове — без которой трудно прожить в наши сложные и опасные для всей земли времена. Твой Гайдар!

Восьмого апреля тридцать девятого года Аркадий Петрович записал в дневнике коротко, без подробностей:

«Вчера выписался из "Сокольников" — был туман мозга».

Больше ничего. Ни жалоб, ни объяснений — только эта фраза, сухая и точная, как диагноз, поставленный самому себе. Туман мозга. Он умел называть вещи своими именами, даже когда это касалось его собственной темноты.

Санаторий для нервнобольных на Большой Оленьей дом 8 назывался «Сокольники» — сто двадцать пять коек, тихие коридоры, окна в парк. Туда он добирался на шестом трамвае: садился на Покровке, у Большого Казённого переулка, где снимал комнату, и ехал — мимо дворов, мимо заборов, мимо утренней Москвы, которая не знала и не спрашивала, куда и зачем. Тот же маршрут он дал Серёже Щербачёву в «Судьбе барабанщика» — мальчик ехал по городу на шестом трамвае, ничего не подозревая о том, что ждёт впереди.

Писатель и его герой добирались до своих бед одним и тем же путём.

Война внутри него не кончалась никогда.

Она началась давно — в шестнадцать лет, когда он уже командовал полком, и с тех пор жила в нём отдельной жизнью: в бессонных ночах, в судорогах, в голосах, которые слышал он один. Врачи называли это по-разному. Он сам называл проще: туман. Иногда туман рассеивался — и тогда он писал запоем, легко, с той яростной радостью, которая бывает у людей, знающих, что ясность не навсегда. Иногда туман сгущался, и тогда он ложился в Сокольники, смотрел в потолок и ждал.

Ровно через год, весной сорокового, он снова приехал туда.

Первого марта записал в дневнике:

«После месяца в санатории "Сокольники" уехал на Кавказ. Много работали над "Тимуром и его командой"».

Повесть начиналась под другим именем.

Он назвал её «Дункан и его команда» — в честь шотландского короля, мрачного и величественного, совсем не похожего на советского мальчишку. Но замысел был ясен с первой страницы: мальчик, у которого тоже нет отца рядом, — только этот мальчик не тонет, не попадает в дурную компанию, не блуждает в чужой темноте. Он создаёт свою команду. Свой тайный отряд. И делает добро — незаметно, по ночам, пока взрослые спят или боятся.

Это был ответ «Барабанщику». Другой исход той же истории.

Когда Комитет кинематографии узнал о замысле, предложение о фильме пришло быстро. Гайдар согласился и стал переделывать недописанную повесть в сценарий — переписывал на ходу, менял, убирал, добавлял. По ходу работы выяснилось, что шотландский король в советском фильме выглядит странно. Дункана нужно было заменить кем-то другим.

Он выбрал имя Тимур. Так звали его сына. Мальчик без отца получил имя мальчика, который рос без него, — и в этом была своя логика, тихая и неслучайная, из тех, о которых не говорят вслух, но которые чувствуются в каждой строке. Они работали на Кавказе — он и повесть, которая всё никак не хотела становиться только сценарием и всё время норовила остаться собой: книгой, историей, разговором с читателем напрямую, без камеры и монтажа. Горы стояли вокруг спокойно и безразлично. Воздух был чистый, резкий, совсем непохожий на московский. Туман если и был — то настоящий, утренний, тот, что рассеивается к полудню.

Он писал быстро. В дневнике за те дни — почти ничего. Несколько слов о погоде. Несколько слов о том, что надо написать письмо. О работе — молчание.

Туман мозга не требовал подробностей. Он и так всё знал о себе. Он написал об этом так же, как писал обо всём: точно, без лишнего, без жалости к себе. Как человек, который давно привык жить рядом со своей темнотой — и научился, несмотря на неё, садиться за стол и писать о свете.

О мальчиках, которые делают добро по ночам.

О командах, которые держатся вместе.

О том, как нужно жить.

В ноябре сорокового года самочувствие ухудшилось снова.

Он снова сел на шестой трамвай. Снова проехал мимо дворов, мимо заборов, мимо Москвы, которая не знала и не спрашивала. Снова — Большая Оленья, тихие коридоры, окна в парк.

Сто двадцать пять коек. Его койка была ему уже знакома.

В дневнике за те дни — почти ничего. Несколько слов о погоде. Несколько слов о том, что надо написать письмо. О работе — молчание, а еще стихотворение.

15 лет тому назад.Всё прошло.Но дымят пожарища,Слышны рокоты бурь вдали.Все ушли от Гайдара товарищи,Дальше, дальше вперед ушли.

Осень 1940-го года

В жизнь другой семьи осень ворвалась как взрывная волна.

Зоя Анатольевна Космодемьянская — упорная девятиклассница 201-й школы — мыла полы в их двухкомнатной квартире. Обычная суббота, обычный труд: ведро с мыльной водой, запах хозяйственного мыла, скрип рассохшихся половиц. Она окунула тряпку, нагнулась — и мир внезапно потемнел, словно кто-то задул свечу изнутри. Тело обмякло без предупреждения, без единого стона, и голова глухо ударилась о крашеный пол.

Глубокий обморок.

Любовь Тимофеевна вернулась с фабрики и застыла на пороге: дочь лежала неподвижно, раскинув руки. В ту же секунду хлопнула дверь — влетел младший брат Шура, швырнул сумку в угол, увидел лежащую сестру — и лицо его, обычно ясное, как у пионера с агитационного плаката, мгновенно перекосилось от страха.

— Мама, что?!

Он бросился на улицу — к телефону-автомату, звать скорую.

Карета с воем сирены увезла Зою в Боткинскую больницу. Профессор Маргулис поставил диагноз коротко и безжалостно: острый менингит — серозное воспаление мозговых оболочек. Температура до сорока градусов не спадала сутками. Судороги. Жёсткость затылочных мышц, непереносимость света, рвота. Смерть стояла у изголовья кровати — терпеливо, как нянечка на ночном дежурстве.

Шура носился в больницу по четыре-пять раз на дню через весь город. Трамваи ломились от народа, автобусы выстраивались в очереди за бензином, и он бежал пешком, когда не оставалось другого выхода, — бежал и нёс под мышкой то книгу, то яблоко, то просто собственное присутствие, потому что больше нести было нечего. Лицо его темнело с каждым днём.

Зое делали люмбальную пункцию. Игла входила между позвонками медленно и неотвратимо. Медсестра отвернулась. Профессор Маргулис смотрел на девушку поверх очков — и не услышал ни звука. Ни стона. Ни слова.

После процедуры он вышел к Любови Тимофеевне в коридор и сказал негромко, как говорят о чём-то важном:

— У вашей девочки фантастическая выдержка. Переносит как взрослый боец — без крика.

Любовь Тимофеевна сидела у койки и держала горячую руку дочери в своих ладонях — держала так, словно боялась, что та улетит, если отпустить. Слёзы катились по щекам беззвучно, одна за другой.

— Не плачь, мамочка, — шептала Зоя, не поднимая головы с подушки. — Мне лучше.

Болезнь отступала волнами, торгуясь за каждый день. Сначала разрешили сидеть. Потом — ходить по палате. Зоя подружилась с соседками: подбадривала шестидесятилетнюю тётю Марусю с бронхитом, читала вслух газеты, когда у той слезились глаза. Палата понемногу оживала вокруг неё — как комната, в которую внесли огонь.

Однажды лечащий доктор остановил Любовь Тимофеевну в дверях и сказал с улыбкой, которую долго, видно, прятал:

— Отдайте мне Зою в дочки.

Сёстры тайком проносили книги под полами халатов — контрабанда нехитрая, но драгоценная. Мать привезла рассказы Гайдара: «Голубую чашку» и «Судьбу барабанщика» — две тонкие книжки в мягких обложках, ещё пахнущие типографской краской. Зоя читала долго, не отрываясь, и когда наконец подняла голову, глаза её светились так, что Любовь Тимофеевна невольно подалась вперёд.

— Какая светлая повесть, — сказала Зоя негромко, словно думала вслух. — Ничего особенного не происходит, а оторваться нельзя.

Она снова опустила взгляд на страницу — и улыбнулась чему-то своему.

Шура явился на следующий день и с порога, ещё не присев, вытащил из кармана пиджака красную книжицу — комсомольский билет. Протянул сестре осторожно.

— Приняли. В феврале. — Помолчал и добавил, как бы между прочим: — Секретарь райкома велел передать тебе привет.

А потом забыл про всякое стеснение и принялся рассказывать — про Тимирязевский райком, про торжественный приём, про то, как дрожали руки, когда расписывался, — торопливо, захлёбываясь словами, перескакивая с пятого на десятое, как умеют только младшие братья, которым не терпится поделиться главным.

Зоя слушала, держа билет в ладонях.

Из больницы она вышла в конце марта — похудевшая на восемь килограммов, бледная, с запавшими щеками и тенями под глазами. Но взгляд был прежний: живой, чуть насмешливый, нетерпеливый.

Шура всю зиму брал чертёжную работу на дом — по ночам, после школы, при настольной лампе, которая чадила и мигала. Накопленные деньги он протянул сестре в конверте, не глядя, словно боялся, что та откажется.

— На платье. В

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.