Идеальная девушка

Вивиен все лежала с откинутым одеялом, и решила все-таки начать свой день, когда часы пробили полдень. По правде говоря, она и не заканчивала прошлый – ночью она совсем не спала, поэтому первым делом пошла умыться, а в зеркале словила необычный, живой взгляд. Затем она села за массивный, старинный туалетный столик и собрала волосы вверх большой заколкой. Много косметики ей не шло, она лишь подчеркнула глаза густо черным карандашом, нанесла тушь и губную помаду грязного светлого тона, который был похож на ее естественный цвет губ, но немного ярче, и надела маленькие серьги и жемчужное ожерелье. Она никогда не носила браслетов – они мешали ей, когда она писала правой рукой, а левой держала листы блокнота, чтобы они не скручивались у корешка.

Вивиен облачилась в корсетную майку с тонкой сеткой и зыбкой оборкой. Это точно был предмет интимной культуры ее гардероба, привнесенный в дневной свет: прямой корсетный лиф, в вертикальную, тонкую и бледную полоску, с посеребренной прострочкой и маленькими декоративными пуговками у декольте. Ее верх был оформлен тонким прозрачным фатином, чья мягкая волна обрамляя грудь, делала край неровным. Низ корсета был украшен едва заметной рюшкой – короткими оборочками. Затем надела черную шелковую юбку‑комбинацию с кружевной отделкой по низу и тонким кружевным поясом. Юбка скользила по бедрам вдоль легкой, чуть расклешенной линии внизу до грани голени, создавая почтительный баланс между сдержанностью и женственностью. Сверху накинула длинное черное пальто скроенное по фигуре с выраженной линией талии, его плечи были структурированы, но не чрезмерно – ровная линия, которая придавала осанке статность. Застежка состояла из ряда скрытых пуговиц, которые Вивиен закрепляла только до пояса оставляя длинный низ открытым. Поверхность пальто была матовая, с легким переливом. Мех – коротковорсистый, слегка завитой, возможно теплая овчина, образовывал пушистые, широкие манжеты и закрывающий плечи воротник. Аккуратные ступни вошли в лакированные туфли‑лодочки с низким каблуком и острым носиком.

Перед тем как выйти, Вивиен наспех записала в дневник мимолетную мысль:

Если присмотреться к нему, то становится очевидным, что самая уникальная черта его лица – не глаза, это его губы.

Такие красивые губы, очень редкой формы, и обычно они не очень хорошо смотрятся на людях, но на нем они выглядят невероятно красиво.

Если бы я была животным, я, наверное, была бы лебедем. Они красивы, но и очень преданы, и их никогда не увидишь группами – обычно они одни или со своим партнером. Лишь иногда они собираются вместе. Они также умны, грациозны и бледны, как снег. И, что самое важное, у них всегда глаза подведены черным карандашом – это просто я. А Карло был бы гусеницей. Или нет, лемуром или белкой-летягой, с ее глазами и скоростью.

Есть блондинки, брюнетки и рыжие, но как называются люди с черными волосами?

Вороны?

Солнце нависало над горизонтом, окрашивая мелкие улочки в теплые тона. У Вивиен была легкая, быстрая походка, она оглядывалась по сторонам, чтобы запечатлеть неисчерпаемую прелесть мира, и спастись от собственных мыслей, при этом она прекрасно знала, что каждый раз, когда она шла по улице, действия других замедлялись, разговоры резко затихали, и каждый мужской взгляд следовал за ней. От изящности ее фигуры замирало сердце, от полупрозрачной упругой кожи несло в жар, ее походка была похожа на скольжение лебедя по озерной глади, движения – на непринужденный танец, зачаровывающий взгляд не оставлял покоя даже во сне. И все же, несмотря на внимание, она оставалась загадкой для города, неуловимым видением, которое никто не знал и не мог понять. Она была идеей в головах у людей, ее присутствие было туманом, медленным и пленительным, скрывающим неизвестность.

Подойдя к своему месту на набережной, она облокотилась на каменный парапет и посмотрела на мелкие, сменяющие друг друга волны реки, послушала ее глухое гудение и отправилась обратно домой, провожаемая не сдержанными улыбками и липкими взглядами. Несмотря на столь короткую прогулку, Вивиен сильно утомилась, съела пару кусочков сыра, сливу и, взяв книгу, плюхнулась на кровать.

«Интересно, что он сейчас делает?» – подумала она.

Напрасно Вивиен пыталась понять смысл прочитанных слов – одно и то же предложение пролетало мимо нее каждый раз. В надежде она смотрела на телефон. Может, они с Карло подружатся так, что однажды она позовет его к себе в гости, и увидев ее дом изнутри, он больше проникнется ее внутренним миром. Теперь она не одна в этом свете, впрочем, мир ее никогда и не пугал – это была эта просторная темная комната, что засасывала ее в глубины опустошения…

«Почему он не звонит? Конечно, он занят, он учится, но ведь у него есть немного времени.»

Долгочасовые раздумья поглотили ее и утомили, нежно передав во владения сну.

***

Через пару дней, поздно вечером, она долго колебалась и написала ему.

«Какой бы глупый вопрос задать, чтобы начать разговор? Он наверняка занят, он учится. Я напишу ему сама. Я хочу поговорить с ним, и не хочу показаться слишком навязчивой. Но что я теряю, верно? Я не собираюсь звонить ему, чтобы в конечном итоге встретиться с ним. Я просто возьму то, что хочу. Я знаю, что сам он мне не позвонит. Я ни на что не надеюсь и ничего не планирую. Я просто возьму то, что хочу. Правильно? Значит, я могу написать.»

– Привет, Карло.

– Привет, Вивиен. Как ты?

– Все хорошо. Завтра позвони, если будет время, я весь день свободна завтра.

– Хорошо. Срочное что-то?

– Нет, просто.

– А, хорошо.

В сладком и в то же время беспокойном ожидании прошло два дня. Вивиен и не надеялась на особую пунктуальность парней ее возраста, поэтому приняла это как в порядке вещей и была абсолютно спокойна. Но уже к вечеру второго дня мысль, что причина тишины может быть в другом, ее тревожила. На третий день она все думала – позвонить ли ей самой. Она не хотела ему досаждать, но волнение, что что-то случилось, не давало ей покоя. Поздно вечером она написала ему.

– У тебя все нормально? Или ты просто занят?

– Ой, я забыл. Давай я домой доеду, часик где-то, позвоню тебе, если спать не будешь.

– Да, я до трех не сплю.

– Хорошо.

Полтора часа спустя он написал ей.

– Вивиен, я лег. Что хотела? Нет настроения говорить.

– Ну, потом позвони, когда захочешь.

– Что-то нужно? Или просто?

– Нет, просто хотела поговорить.

– Ну хорошо. Ты не пьешь? Странный вопрос, понимаю.

– Эмм, нет, это к чему?

– Мы планируем с друзьями поехать загород, и ты бы подруг взяла, просто компанию ищу. Ну ладно, наберу как-нибудь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Сама мысль о том, что он хотел увидеться с ней, пригласил ее радовала ее сердце, но, разумеется, она бы не поехала на подобное развлечение.

– Подруг? – рассмеялась она. – Он думает, у меня есть подруги. Он и есть моя подруга. А проводить время в группе людей за городом звучит еще более неестественно. И явно он это просто сказал. – Но все же лицо Вивиен озарилось.

Через пять дней, сидя на кровати, она вновь боролась с книгой, а точнее – со своим разумом. Он все противился принимать прочитанное, и лежавший рядом телефон помогал ему в этом – вечно отвлекая внимание Вивиен на себя.

– Мне не нравятся эти правила, – она отбросила одеяло, – но, мягко говоря, кто я такая, чтобы следовать правилам? Я в буквальном смысле женщина – калейдоскоп эмоций и чувств, я сама интуиция и поток. Чего мир ожидает от меня? Чтобы я следовала правилам?

Посреди ночи, когда горела только лампа, она укладывала одеяло в чехол, думая о том, как ей хочется позвонить Карло, но она не должна этого делать, потому что таково правило сильной женщины, при этом она уже звонила первая, так что должна позволить ему вести себя как он хочет.

Затем она подошла к своему столу и, используя слабый свет лампы и ручку, которую нашла на ощупь, быстро заполнила страницы в своем дневнике, после чего закончила возиться с одеялом и легла. Она взяла телефон, собираясь позвонить ему, и в этот момент поняла, что больше не хочет этого делать. Она желала этого так сильно, что ей расхотелось, и говорить было больше ее желанием, чем его; теперь его равнодушие поразило ее, и ей не хотелось звонить и разговаривать с ним – разве что он сам наберет.

Спустя час она пустила звонок, и он перезвонил ей.

– Привет, Карло.

– Привет.

На заднем плане слышался какой-то шум.

– Слушай, я сегодня была в магазине, как ты думаешь, черную сумку взять или бежевую? Это срочно?

– Бежевую, тебе больше пойдет. – По голосу слышалось, что он слегка улыбнулся.

– Ладно. У тебя все хорошо?

– Да, спасибо.

– Хорошо, пока.

– Пока.

«Он наверняка занят, такие парни всегда либо куда-то едут, либо делают что-то.»

Она представила, что он сидит рядом, и они говорят о нечем. Незамысловатый диалог убаюкал Вивиен, оставив невесомую улыбку на ее губах.

Следующим вечером Вивиен взялась за шитье, но быстро его бросила и заползла в кровать. Когда ее сердце стало болеть сильнее, она взяла с тумбочки обезболивающее, открыла его, взяла ручку и начала заполнять его измятые, много раз намокшие и высохшие листы:

Он добрый, открытый, впервые мне настолько приятно говорить с парнем. Он, скорее всего, единственный ребенок в семье, наверняка не богатый. Какой-то он слишком мягкий, постоянно извиняется, как неудачник. Интересно, в какую школу он ходил? Почему он мне не звонит?

С тех пор как мы с ним встретились, он все, о чем я думаю. Неудивительно, конечно. Так хочется с ним поговорить, так хочется его увидеть. Когда я говорила с ним… Я привыкла угадывать ответы парней, я заранее знаю пару вариантов того, что они скажут, но его ответы всегда были неожиданными, несмотря на то, что иногда разговор был не о чем. Каждый раз, что бы он ни говорил, это было как глоток свежего воздуха.

Затем Вивиен пролистала назад страницы дневника. Засохшие полевые цветы частично осыпались. Вивиен помнила каждый из них, каждую одинокую прогулку, в которой ей довелось их встретить – ползучий клевер или волосистый шалфей. На некоторых блистали вырезки из журналов, подобранные по стилю и теме, а также банты от старых подарков ее родителей, – подарков, которые были открыты лишь раз, а затем перенесены в подсобку. Старые фотографии и открытки, подписанные размашистым почерком, пожелтевшие марки, и много, много излитых мыслей. Как же сильно отличался почерк на первых страницах от почерка на последних – чем дальше она шла назад, тем аккуратнее и мельче становились закрученные слова, как это случалось во всех предшественниках ее личного дневника.

***

Часы вяло ползли друг за другом: позднее утро сменялось послеобеденным тяжелым солнцем, а оно уходя, не давало долгожданного чувства легкости, оставляя после себя густой теплый воздух.

Все же как же интересно устроен этот мир. Глупцы думают, что между днем и ночью разница в свете за окном. Почему же гениальные идеи чаще приходят к нам в полночь? Они крадутся уже к вечеру и дают тем, кто творит, путь в безграничные широты фантазии. Ночью мы задумываемся о том, о чем не смеем мыслить в дневной рутине, а если нет, то сны делают это за нас. Ночью, в тишине мира, мы слышим свой внутренний голос, ночью к нам приходят ответы на мучающие навязчивые и нескончаемые вопросы. Ответы столь очевидные и простые, что порой задумываешься: как это в дневном свете мы не видим их оттенков? Наши головы полны сменяющих друг друга либо одних и тех же вопросов, на которые мы беспрерывно ищем ответы, иногда и до конца своих дней. А стоит свету уйти – как ответы приходят сами, как на блюдечке.

Да тьма обличает истину, истина во тьме. Первые месяцы жизни мы проводим в темноте – утробе матери. Мы закрываем глаза, когда молимся, медитируем, когда ищем опоры внутри. Ребенок боится темноты из-за бурной фантазии, и лишь взрослый боится встретить там отверженные части самого себя. В тьме нам суждено принять себя всецело, все то, что мы прячем в тьме, никуда не уходит, а встречается нам в роковой час и в моменты ежедневных пробуждений. Над белоснежной гладью облаков – бесконечная тьма, из которой мы пришли и вернемся туда же, пока не найдем себя в ней и не растворимся в ней полностью. Свет – это сон, только во тьме мы по-настоящему живы.

Вивиен знала это как никто другой. Может показаться, что для такого образа и ритма жизни, как у Вивиен, просто смешно думать, что она чувствовала эту разницу, ведь для нее ночь и день, как и дни недели и времена года, уже давно были смешаны в сплошную массу, и все же она ловила переходящую грань, как и любой творческий человек: вдохновение приходило к ней вечером, проводила ночь и благополучно улетучивалось к утру.

Спокойствие за окном прельщало Вивиен: теперь она не одна из жительниц города, а одна из единиц, что не спят в такое время. У нее было преимущество над большинством вокруг. Иногда из-за наплыва энергии она использовала ночь, чтобы заняться всеми теми делами, которые не могла заставить себя делать днем – например, уборкой, готовкой или шитьем.

Но главное различие было в том, что ее и так тяжелое сердце к ночи становилось свинцовым: оно давило так, что Вивиен не могла встать, каждое движение становилось в тягость, и хрупкое тело невыносимо болело. Иногда Вивиен пускала крупные тяжелые слезы, но они лишь изнемогали ее, и от них совсем не легчало; иногда переживала их в полной тишине, сидя на большой кровати, прижавшись к стенке; иногда она издавала истеричные крики, но чаще всего невозмутимо лежала, и никто из не переживших такого же не смог бы подумать, что она таит внутри, что она молчит о пронзающей боли. Так случалось каждую ночь уже много лет с очень редкими исключениями: боль приходила навестить Вивиен, терзать ее сердце. Впрочем, боль не очень унималась и при дневном свете, но все же становилась не такой жуткой, и часто простые жизненные развлечения на время слегка освобождали сердце Вивиен от неумолимой ноши. Было время, когда она могла отвлечь себя то расписанием холстов, то вышиванием платья. Теперь с годами сердце, как ребенок, знало, что его обманывают, и научилось плакать сквозь утешения.

«Что же ему неймется? – думала Вивиен. – Может, ты и думала, что бывает все и сразу, но научись ценить то, что имеешь, и хватит ныть.»

Тот день, когда Вивиен встретила Карло, был одним из тех дней, которые нельзя забыть, не только из-за встречи – тот вечер сердце Вивиен впервые за долгие годы познало облегчение. В сладком упоении Вивиен наслаждалась минутами радости и света, так как знала, что, возможно, со временем боль подкрадется обратно.

Вивиен тихо сидела, верно проживала жжение как неотъемлемую часть жизни, и гадала, придет ли ему когда-нибудь конец. Мысли о Карло все еще радовали, но уже не снимали боли.

«Его голос… хоть бы услышать его голос – и мне сразу полегчает. Почему он не позвонил мне? Он ведь сказал… я звонила сама уже два раза – значит, он просто не хочет.»

И тут к ней пришло озарение – оно дало ей силы резко сесть на кровать и взять в руки телефон. Идея волной прошлась по ее телу, и теперь оно чувствовало только приятный страх и взволнованность.

«Может, не надо…» – Вивиен поглядела на телефон с минуту, перебирая в голове все «за» и «против», и все же дрожащей рукой набрала номер и приписала к нему символы.

Сердце билось громче гудков – она чувствовала, как оно бьется по самым костям.

– Алло, алло, кто это? … – тишина. – Алло… – и Карло повесил трубку.

Тяжесть на сердце рассеялась без следа. Низкий чистый голос – как в нем умещается и твердость, и нежность одновременно? Как шелковистый бархат, он облил все раны Вивиен и держал в тепле и мягкости. Его говорящая за себя сила и устойчивость отзывалась где-то в глубине ее души. Мир вокруг вдруг стал красочным, живым. Теперь ритм сердца стал вновь ровным и тихим. Каждое слово Карло жило в Вивиен, как рассадник в плодовитом саду.

Этого ей должно хватить на время.

***

Тяжелым полднем Вивиен сидела в ложе и покоила свою чудную головку на подушке, обшитой шелком, неустанно перебирая многочисленные серебристые подвески покрывала. Пробудившись от снов наяву, она огляделась. Годами, иногда по нескольку раз в день, она у нее возникало желание пройтись и осмотреть комнаты, лишенные голоса, как будто бы они менялись, или как будто она видит их впервые. Почему-то каждый день они казались ей новыми, а иногда она ходила по коридорам и комнатам, как по музею, чтобы посмотреть на обои, на мебель, декор, вазы и ковры. В каждой комнате она могла находиться часами и просто прикасаться к деревянным столам, рассматривать вещи и рыться в ящиках. Она всегда находила там одни и те же бесполезные, выцветшие предметы. Ей было увлекательно просто перебирать их. Ей нравилось, что они у нее есть, что она владеет ими, что никому на свете они больше не нужны, и она всегда может прийти к ним и рассматривать их заново. Сама мысль держать их у себя дома, где-нибудь в одной из комнат, в одном из шкафов, уже грела ей душу. Она посещала эти комнаты, как ребенок навещает своих бабушку и дедушку, чтобы они не чувствовали себя такими одинокими в своем бессмысленном существовании, и знали, что они вовсе не забыты.

Для чего был построен этот дом? Чтобы наполнить его взрослыми и детьми, которые даже не знают, как завязывать шнурки? Или для милой маленькой семьи, где родители происходят из одинаковых, почти идентичных, милых маленьких семей? Теперь дом смиренно стоит в мертвом тупике между величием и распадом.

Иногда Вивиен казалось, что ее старенький дом доволен и счастлив встретиться с мирной жизнью после стольких шумных лет, когда каждая комната была заполнена ослепляющим светом и гаванью. Либо она просто успокаивала себя этой мыслью, и то, что ей казалось покоем, было почти безжизненной отчаянностью, которую нарушал только один человек. Может быть, дом в тайне от своей единственной хозяйки тихо оплакивал свое существование в пустых комнатах и горевал о былых днях или о днях, которые, как он напрасно думал, наступят. Он давно позабыл о цветах, их не было ни на крыльце, ни во дворе перед домом, только низкорослые, неприхотливо подстриженные кусты. Они бы тоже давно засохли, если бы нуждались в уходе. Идея садоводства казалась Вивиен абсурдной. Это работа садовника, а не ее. Кроме того, цветы перестали распускать бутоны ровно тогда, когда дом лишился своих взрослых хозяев и прислуги, а значит, посадить семя было бы похоже на неуважение к земле в ее твердой и строгой скорби.

Я чувствую себя неуютно. – писала Вивиен в дневнике. – В последнее время я чувствую себя более комфортно в своей коже, чем раньше, но все равно это не совсем то. Я чувствую себя потерянной. Я пуста, я не здесь. Я не хочу, чтобы так продолжалось вечно. Я хочу, чтобы меня любили, и я хочу любить. Я скучаю по нему.

Мама говорила: “Будь нереалистичной и дерзкой – и ты добьешься всего, что хочешь”. Но где все то, что я хочу?

Я люблю этот блокнот, я так сильно его люблю, что использую его с удовольствием и со всем потенциалом.

Под светом дня она лежала на диване неусыпная, погруженная в воспоминания, и тут в уникальном океане ее памяти всплыли видения – столь четкие и в то же время заставили Вивиен колебаться и поразмыслить. Видение было такое – она сидела в школе за своей привычной партой, пока все маялись дурью, и пару мальчиков говорили: «Он пришел, он пришел». Затем ее ненавистный одноклассник зашел и встал у учительского стола, а за ним зашел парень – низкий, странноватый, но не сказать чтобы некрасивый, – все же какой-то необычный, он был покрыт синяками и мелкими царапинами.

«Какой он странный, наверняка такой же противный, как и Армандо, они ведь все одинаковые, – подумала тогда Вивиен, – и он, конечно, младше нас».

Парень стоял безмолвно рядом с Армандо, который не останавливаясь говорил.

Затем память выбросила на поверхность начало этой сцены, а именно – как девочки забежали в кабинет и говорили: «Карло пришел, там Карло пришел!», затем одна из них взяла платок и накинув на плечи, говорила специально писклявым голосом: «Карло, мой Карло, пришел, мой любимый!» – и сделала вид, что бежит к нему.

«Не может быть, неужели это был он? Но я помню, у него были темные глаза. Я помню, хотя как я могу помнить, какие глаза были у мальчика, которого я видела года три назад? Это был не он, может, просто похожий на него парень с таким же именем, с такой же внешностью, только глаза у него – темные… Я точно помню, что его глаза были темные. Неужели это был он? Это был Карло? Он знаком с Армандо, он знаком с ними всеми.»

Сново в памяти всплыла сцена, как через пару дней, выйдя из школы, она заметила странного парня. Он молча стоял у дверей школы с несколькими парнями. Со стороны его глаза казались широко открытыми и неимоверно большими.

– Разве это был он? Может, это был не он? – вслух сказала Вивиен – Я не помню, какие у этого парня были глаза. Вроде бы, они были коричневые. Может, это был такой же мальчик, только с коричневыми глазами? Да, вроде бы, его глаза были карие. Я точно запомнила бы его серые светлые глаза. Да, может, это другой мальчик, который похож на него, и которого зовут также… Ладно, это абсурд. Значит, это был он. У него очень многогранная внешность – таких люди часто не узнают. Интересно, почему он был побит? – она невольно улыбнулась.

Изо дня в день, иногда по несколько раз в сутки, Карло поступали звонки с неизвестного номера, каждый из них бессловесный, похожий на предыдущий.

Он брал их и ночью.

– Алло, алло, – сказал он невнятно в полусне, словно его щека была распластана на подушке, и сбросил.

Следующий раз он заорал матом. Вивиен перезвонила, и он говорил что-то невнятное, будто бы был далеко.

Потом он был в машине и сказал: «Как эти неизвестные номера достали!» – он бросил телефон и спросил кого-то: «Что там с твоим…» – затем снова взял телефон и повесил трубку.

Один из последних звонков был днем, на фоне говорили парни, а значит, Карло был с друзьями.

– Алло… А-ЛО!.. Просто отвали от меня! Вот, кто бы это ни был – отвали! У меня все шикарно! Если это кто-то из девочек и так проверяет, как у меня дела – у меня все шикарно! Не надо мне звонить, чтобы проверить, как я. И… – его голос отдалился – вот представьте, вчера там в два часа ночи пропущенный был.

– Обалдеть, – сказал мальчишеский голос.

– У меня все шикарно, – продолжил Карло. Не надо мне звонить, у меня все хорошо.

Наступила пауза.

– Спасибо, конечно, что переживаешь за меня, но у меня все хорошо, не надо мне звонить.

Он сбросил.

Ночью боль была невыносима. Вивиен жгло в груди, слезы с трудом лились по лицу, и Вивиен в истерике позвонила раз десять. Не получая ответа, в безумной спешке она набрала и со своего настоящего номера.

Наутро только она открыла глаза и поняла, что вновь увязла в омуте своей неординарной жизни ей поступил звонок.

– Алло.

– Ты ночью звонила, что случилось? Привет, – прозвучал голос Карло.

«Откуда он знает, что я? Догадался? Как он понял? А может, он только про то, что я звонила со своего номера, может, только про это?»

– Я случайно, – ответила Вивиен.

– Я же не дурак, – он улыбнулся, – не обманывай меня. Что надо было? Звонить три раза – случайно, – он улыбнулся еще шире.

Тут она не нашла слов. Ему нужен был быстрый ответ, а к ним она не способна. Нависла пауза.

«Я не хочу заставлять его ждать, но что мне сказать?»

– Уже все хорошо, извини, – наконец сказала Вивиен.

– Ладно, все нормально. Пока.

***

Скучные недели жизни Вивиен сменяли одна другую, и наступил вечер перед ее рождением.

Снова прошел год, снова идти на кладбище, и я теперь на шаг ближе к ней. – написала она, лежа в своей спальне. — В моем понимании у меня нет возраста, я не вижу цифры. Как же пошло ограничивать жизнь человека цифрами, которые даже ничего не предвещают. Все мы – чистые, безграничные младенцы в глазах Бога.

Она перевернулась на спину и развела руками. На потолке в углах расползались потемневшие пятна, в местах на стене треснула штукатурка. Рукой Вивиен нащупала позолоченную заколку, ведь рядом на кровати всегда лежали вещи: книги и блокноты, новые и старые беруши, иногда бельевые топы или крабики для волос, ручки и в полусне снятые бусы. Вивиен повернулась на бок, спиной к ним, будто обиженная, и замерев, ждала золотого момента, когда пробьет час ночи и она вновь родится, но уже без возможности исправить ошибки. Она все гладила пустое место под одеялом, пока пальцы не утомились.

– Господи, дай мне отпустить мои грехи, – сказала она шепотом, так как этот разговор был слишком интимен. – Дай мне проснуться, дай мне жить, дай мне жить!!! Жизнь слилась в одну бесцветную массу с легкими проблесками. Дай же мне вздохнуть, дай мне познать Тебя, дай мне быть по-настоящему, дай мне познать себя, но прошу – легким и мягким путем! Дай мне очнуться, дай мне…» – голос ее дрогнул, и горячие слезы скатились по переносице.