Устранить нельзя помиловать

Глава 5. Гуманизм

— Оглоеды! Сегодня по плану, который мне никто не оставил, мы должны обсуждать гуманизм. Гуманизм — человеколюбие. В гражданском обществе вам могут говорить, что нечисть человеку враг. Это не гуманная позиция! — Смирнов пытался написать слово «человеколюбие», но перепутал местами все буквы.

Кромвель, до этого жующий вынесенную со столовой курагу, сморщил нос, словно напоролся зубом на косточку и гортанно сглотнул. Он расстегнул куртку и приспустил ее на плечи, оголяя ключицу.

— Расизм терпеть не могу. Вот у нас соседка ведьма, и что нам теперь, мусор к ее двери выносить? — спросил Дамир.

— Не знаю. Мне вот рядом с нечистью неприятно становится. — Вист смотрел на Дамира поверх, увлеченно анализируя наглое поведение Кромвеля.

Наверняка Смирнову отдали приказ к Идлену и Кромвелю никаких претензий не иметь. Если папа Идлена и вправду работал в ФСБ, то им не отделаться потом от проблем.

— Ей с тобой рядом тоже не очень, — нахмурился Дамир.

— Нечисть никогда не станет человеку другом хотя бы из-за того, что одни всегда будут сильнее других. — Вист крутил между пальцев ручку.

Дамир обиженно уткнулся в тетрадь, прекратив этим самым разговор. Вист закусил губу, колпачок от ручки треснул и разлетелся на несколько частей. Кромвель обернулся то ли на звук, то ли услышав его слова, но Вист четко помнил, как зло сверкнул его голубой глаз.

«Дамир перестанет со мной дружить. Он разочаровался во мне. Надо было молчать, зачем я это наговорил?»

— Жалея только людей, — громкий говор Смирнова вернул Виста в реальность, — вы ставите под сомнение один из главных принципов заставы — принцип личной ответственности. Устранители обязаны бдеть посекундно, чтобы не случалось… Казусов.

«Интересно, под казусом он имеет в виду смерть папы?»

— Я не призываю вас к жестокости. На границе все враги, и нечисть, и местные, и гражданские за забором. А вы друг другу — товарищи, так в книжке написано, уважайте устав.

— А вы без книжки не знаете этого? — снова влез Идлен.

Он задавал каверзные, но почему-то правильные вопросы. Вист чувствовал себя неуютно в своем же теле. Кожа будто стала на вид как абрикосовое желе. И Вист начал тонуть в этой отвратительной слизи.

— Память у меня плохая, я институт закончил шестнадцать лет назад, имей совесть, — ответил Смирнов.

Дамир нарисовал на полях тетради маленькую синюю собачку и отогнул лист, показывая ее Висту. Собачка была кривая, неказистая, но с очень доброй мордой. Страх отполз подальше, будто Дамир выстрелил в Виста лучом, вытягивая всю гадость. Стало тепло, онемение с ноги спало, и Вист смог выдохнуть. Взяв ручку, он принялся выводить контуры и в своей тетради. Рисовал он плохо, еще хуже, чем Смирнов, но в порыве вдохновения поддался соблазну, ответить Дамиру. У него получилась не собачка, а какой-то котопес, почему-то на трех лапах. Хотя Вист ничего своего в него не закладывал. Дамир одобрительно кивнул: каракуля принята.

После лекции у Смирнова, пограничников раздробили на специальности. Дамира сплавили к кинологам и к Висту прилипла главная пиявка.

— Отец мне место на вышке застолбил, — прикуривая, начал Идлен.

«Я хотел на вышку. Мне нужна была вышка. А ты у меня эту возможность забрал, ублюдок. Может быть, тебя тоже оттуда кто-нибудь сбросит, а я посмотрю, сравню два дела. А может быть, мне самому тебя сбросить с вышки? Чтобы ускорить процесс?»

Вист не хотел разговаривать с Идленом и искал среди вывалившихся срочников Смирнова, чтобы он спалил его и устроил нагоняй. Срочники тоже были на лекции, где они слушали про нечисть и про должность, вот только им запрещено было с ней контактировать. С нечистью. В основном их обучали обращаться с оружием, не с лучами или зубцами, а с обычными винтовками и пистолетами, показывали гранаты, а не глушилки.

— А тебе где Ковалев нагрел? — спросил Идлен.

Вист болтался по спортплощадке, ища себе место, но его будто не замечали, будто он в какой-то момент превратился в прозрачное стекло. И Идлен лип на это стекло как муха. Летняя жара накрыла заставу тяжелым, зудящим воздухом. Скрип кузнечиков просачивался через перебубень множества голосов.

— Не знаю… Нигде! Мне никто место не грел… — отрезал Вист.

Он действительно не знал. Если Павел Евгеньевич совсем выживет из ума, то он непременно посадит Виста себе в кабинет, рядом со своим столом и придумает ему работу. Вист оторвал репейник и то цеплял его себе на ветровку, то отрывал, слушая резкий треск колючек от ткани. Раскаленные перила нагрелись до такой степени, что на них можно было жарить яичницу. Вист сел на камень и продолжал издеваться над репейником, выдернув у него почти все листочки.

— Ну, ты, если что, заходи, поболтаем! О том, о сем! Если нужна будет санкционка, ты пиши!

Идлен хитро сощурился и прикрыл длинными ресницами темные глаза-угольки. В душе стало неспокойно.

«Надеюсь, тебя с этой санкционкой и спалят, а потом отправят в дисбат6[6]».

Часовые на вышках прятались под навесами, а дежурные на КПП обмахивались свернутыми газетами.

— Курите?! — Смирновский длинный нос втянул воздух. — Зорин, иди отсюда, не порть мне добросовестного парня своей аурой — приказу Смирнова Идлен подчинился и ушел.

В одинокой тишине собственные мысли растворялись и плавились. Кепка на выбритой голове нагрелась под палящим солнцем. Вист принялся писать:

«Дневник. На какой-то из этих вышек нашли труп папы. Вот бы слазить! Может быть, там что-то осталось? Зацепка? Подсказка? Идлен ведет себя тоже очень подозрительно, не хочу ему доверять. Он зачем-то пытается со мной общаться, хотя я из простых, а не из мажориков. Будто что-то от меня хочет и это вовсе не комиксы. Смирнов появляется так внезапно, что стремно становится. Не знаю. Опять не знаю, кому тут вообще можно довериться. Дамир вроде нормальный, но уж чересчур мягкотелый, его первым убьют, если на заставу будет облава контрабандистов. И он никого не сможет пристрелить — ни человека, ни нечисть. Кромвель тупой дебил. Идлен навязчивый. Дамир наивный. Смирнов больной на голову. П.Е просто сумасшедший».

Виста до присяги никто не пустит ни на вышку, ни за забор, поэтому он просто ждал Дамира. Без него и думать, и говорить, да и жить было не так интересно. За эту неделю он стал от Дамира зависим. И эта несносная овчарка стала совсем родной. Вот Джульбарс Висту нравился больше всех из новых знакомых! Он бы ему все рассказал, если бы тот умел отвечать!

Звонко залаяли вдалеке: Джульбарс бежал к Висту, с раскрытой пастью и его вываленный наружу алый язык трепыхался на ветру. Дамир шел следом и дожевывал пирожок с вареньем из кураги. Выдали по окончанию лекции как утешительный приз. Вист уже видеть эту курагу не мог.

— Не сварился еще? — спросил Дамир.

— Нет, норм, — Вист ответил Дамиру.

Идлен сделал круг и со скуки вернулся обратно к шине КАМАЗа. Джульбарс при виде Идлена завилял хвостом, на что Дамир скорчил недовольную кислую мину.

— Фу! Нельзя! Враг! Враг! — командовал Дамир, но Джульбарс дал Идлену себя погладить и вскоре лег на спину, обнажая перед врагом мягкий пушистый живот.

— Отдыхаете, пацаны? — Идлен улыбнулся. От него пахло куревом и свежей землей.

— Вот скажи мне, Зорин, ты просто всех там достал в своей Финляндии? И отец твой фэсэбэшник тебя в ссылку к нам в захолустье отправил? Почему не к себе в Москву?

— Какая тебе вообще разница? В Финляндии скучно, там ничего не происходит. В Москве еще скучнее, я там был три раза… А тут веселуха сплошная! — Идлен сел рядом с Вистом, высыпая ему в открытую ладонь горсть семечек. — Угощайся! — протянул и Дамиру, но сказал с такой фальшивой добротой, что Джульбарс чихнул и спрятался за хозяина.

«Вот пристал! — но семечки Вист принял зачем-то. — Ему надо с Кромвелем спеться, две гадюки».

— Да подавись ты своими семечками! Вист! Не бери у него ничего!

Дамир общался и с Джульбарсом, и с Вистом на одном языке: «Фу, нельзя». И Вист, и Джульбарс одинаково его слушались. Вист ссыпал семечки обратно Идлену в кепку. Собаки понимали добрых людей, а добрые люди понимали собак. Поэтому Дамир и стал кинологом.

У бетонного забора, в тени от березовой кроны прятался Смирнов. Он высматривал кого-то в щелку между сваями и в нетерпении теребил завязку шнурка на штанах.

— Кого он там вынюхивает? — Дамир принюхался почти как собака.

— Печкина он высматривает, — хладнокровно, будто бы невзначай, высказался Идлен.

Он скромно ковырял семечную шелуху и пинал носком ботинка погнутый листок на земле.

— Почему «Печкина»? — Вист старался запоминать имена и фамилии, чтобы потом легко ориентироваться в преступлениях.

Ему важно было знать местных аборигенов и здешних коршунов. Каждый мог быть преступником.

— Потому что велик у него дорогой, почту развозит на нем, вот и Печкин, — ответил ему Идлен.

В одиночестве семечки он не лузгал, сидел и неуютно ерзал, словно панцирь, которым он накрылся, стал ему тесен.

— Слушай, раз ты такой умный, почему с нами торчишь? — недовольно спросил Дамир.

Идлен замялся, совсем как Вист, что-то невнятно сказал, а потом отмахнулся и застегнул ветровку. Он мучился от жары, но гордо потел. Печкин просунул Смирнову небольшой пакет.

— Что у него там? — сощурился Дамир.

— Иди спроси, — хмыкнул Идлен.

— Иди и спроси!

Вист ущипнул Дамира за локоть, прекращая и без этого неловкий диалог. Идлен никуда не торопился. На свертке Смирнова не было никаких отличительных знаков или печатей, на государственные документы не похоже — слишком толстый конверт.

— Мутно это как-то все, будто что-то запрещенное перетаскивает к себе в нору, — заключил Дамир.

Вист молча с ним согласился. Их беззаботные трещания прервал сигнал громкоговорителя. Перекур закончился и пограничников согнали в душный кабинет. С наградами и медалями, с грамотами и книгами. Вместо очередного урока доброты и нравственности Смирнов показал пограничникам скатерть-самобранку, которую расстилали только по большим праздникам или юбилеям местных офицеров. Есть с нее было нельзя, но еды на ней — тьма! Слюна скопилась на языке, и Вист голодно сглотнул: индейка фаршированная, утка по-пекински, рыба заливная, салаты, вина разных мастей, канапе с виноградом и сыром, прости господи, суши!

— Вот бы нашу повариху научить готовить блюда без кураги, — будто прочитав мысли Виста, сказал Дамир.

Он порывался стащить со скатерти несколько канапешек, но у Смирнова, как у робота, голова крутилась туда-сюда, выискивая нарушителей.

— Без кураги только выдающимся пограничникам предлагаем! С медалями! — взмахнув скатертью, Смирнов сложил ее в сейф.

— Значит, если есть медаль за «отвагу» и за «курагу» тоже имеется? — Идлен говорил с таким ушлым прищуром, будто и впрямь что-то своровал.

Он спрятал руки в карманы. Каждая магическая вещь подлежала термической обработке и гордо носила чип. Просто так уже даже птички не пели, все было как надо, как по уставу, как по закону. Украсть что-то из артефактов было практически невозможно. И каждый найденный или конфискованный непременно сдавался в музей или в госучреждения.

— Для тебя, Зорин, лично отолью! Что в карманах? Нельзя казенное воровать!

— Почему мы ходим и смотрим чужие грамоты и медали вместо того, чтобы заниматься настоящей подготовкой? Разве вам не положено давать нам тесты на тип личности и темперамента? Как психолог, вы обязаны были определить нашу пригодность к взаимодействию с внешним миром. Вдруг мы тут все невменяемые и завтра всех наших сородичей перестреляем?

Смирнов кинулся к Идлену, и тот отскочил в сторону, прячась за бюстом первого президента. Бюст покачнулся и Смирнову пришлось оставить Идлена, чтобы схватиться за гипсовую кривую голову.

— Это живой человек? — неуверенно и тихо спросил Кромвель.

— Где? — Дамир нахмурился.

— Белый.

Кромвель ткнул пальцем в гипсовый бюст. Вист теперь понял, почему Велиор не знакомил с ним своего сына: он был недоразвитым. И если Виста недоразвитость коснулась только в физическом плане, то Кромвеля — в умственном. Дамир покосился на Виста с таким выражением лица, что пробрало на смешок. Казалось, безобидная усмешка задела Кромвеля, потому что он сразу как-то замялся и отстранился, снова сливаясь с общей массой устранителей.

— Пошли вон отсюда придурки! — команда Смирнова звучала злостно и серьезно. — Радищев и Зорин — на выход!

— Нет, я не понимаю, почему опять я? Товарищ Смирнов! Я стоял молчал! — громко возмутился Идлен.

— Понравился ты мне.

Вечером июньская жара настигла Виста у излюбленного места возле огромной шины КАМАЗа. На спортплощадке, под растянутой сеткой слонялся в одиночестве Идлен. Это была не настоящая спортивная сетка, а в прошлом рыболовная сеть. Тоже ничего, каждому стоило хоть раз сменить род деятельности. Главное, что пригодилась.

— Я мяч нашел, в псарне. — Дамир ударил полусдутым мячом о землю. — Давай Идлену в морду залупим?

— Не надо, так нельзя, — сказал Вист.

«Давай! Да! Дамир! Пинай! Умоляю, просто случайно его урони, я сам пну! Моим титановым ударом Идлену вообще крышу снесет!» — подумал Вист.

— Ну, ты прямо настоящий гуманист! — Дамир хлопнул его по плечу.

Глава 6. Присяга

— Ты текст присяги выучил? —Дамир лежал на койке и мечтательно смотрел в новенький выпуск комикса про Человека-Утюга и Майского Жука.

На нижней койке под Дамиром такой же комикс листал и Идлен. Он научился пролезать между двумя бетонными сваями, соединяющими этот самый непроходимый забор. Не целиком, конечно, только боком, но этого хватало, чтобы дернуть у Печкина связку цветной макулатуры. Вист их рвение к чтению не разделял. Ему было почему-то все равно, хотя в мыслях он убеждал себя начать читать, чтобы быть «как все».

— Наизусть знаю, — со вздохом сказал Вист и обреченно сложил руки по швам.

Из леса отголосками доносился пьяный хор. Застольное деревенское завывание было настолько тоскливым, что Вист сразу вспомнил похороны. Монета под подушкой бдела за сном своего хозяина. Слов в песне разобрать было нельзя, хоть и напев был уж очень знаком. Вист поежился. Ставни на втором этаже с громыханием хлопали от сильного ветра. Завтра рано утром, в последнее воскресенье июня, состоится принятие присяги.

Бац. Бац. Бац.

«Дневник. Папа не увидит, как я принимаю присягу, все вокруг какие-то мутные, даже этот фельдшер, Макаренко. Я узнал, что он Макаренко Макар Макарович, кто в здравом уме так назовется? Вся нечисть называется Иванами и Ивановичами, может быть, вот эта решила отличиться? Смирнов с каждым днем все меньше похож на человека. Может быть, он убил папу? Он служил, когда произошло убийство. Может быть, Смирнов — нечисть? Какая? Пока не могу дать ответов ни тебе, ни себе. Хотел бы я поделиться с Дамиром. Идлен — идиот, зачем-то специально всех драконит, наверное, ждет, когда ему кто-то сердобольный по роже съездит. Я слышал, что есть такие люди, которые специально напрашиваются. Садомазахисты, такой вид извращения».

Мама обещала приехать поддержать. Больше Вист никого не ждал. Ставни продолжали стучать назойливо и противно. Нервно сдернув одеяло, Вист спрыгнул с койки, едва устояв на одной ноге. Протез и все его составляющие он хранил около витража. Бац. Бац. Бац. Черная клякса Кота Баюна растворилась в ночной темноте на улице.

— Ты куда? — в голосе Дамира послышалась сонная растерянность.

— На второй этаж, ставню прихлопну. Она меня до дурки доведет, к маме твоей в диспансер уеду, — шепотом отрапортовал Вист.

Куда-то подевался протезный носок, и Вист прыгал на ноге, скрипя половицами. Пограничники недовольно застонали, кто-то даже обматерил его. Почему-то они игнорировали неприятные и изматывающие звуки ставень, а как он вызвался прикрыть эту какофонию, так сразу на три буквы!

«На место же клал. У окна, вот, протез там, а носок где?»

На нижней койке не спал Кромвель. Он бестактно пялился на Виста и мигал разноцветными глазами по очереди: сначала голубым, потом карим и наоборот. Пока другие спали в майках и трусах, Кромвель валялся сверху на постельном белье в парадном кителе.

Окатило мурашками. Нашелся носок, и Вист натянул его на культю, с настоящей солдатской скоростью напяливая протез целиком. У тумбы куковал дневальный7[7]. Висту казалось, что он не сменялся уже третьи сутки. Расписавшись о посещении коридора, с металлическими щелчками и тяжелой поступью Вист вперевалку пошел по бревнам вперед.

Витражей на стеклах не было, голые и скучные окна. Вист внимательно вглядывался в лунную полоску на полу, выискивая нарушителя. Каждая форточка была распахнута, и пришлось выжидать, чтобы уличить ставню в «хлопании». Над наличником висел особый амулет с рогами и головой мертвого оленя — леший из тайги любил заглядывать в терем. Никакая нечисть не могла подсмотреть жизнь устранителей, пока их жилища охраняли обереги. Стук ставень прекратился.

С улицы пахнуло чем-то очень сладким и знакомым. Так пахло в кинотеатре, когда папа покупал попкорн с карамелью. Вист прислонился к подоконнику: звезды светили ярко и неестественно, будто нарисованные. Он почти ощутил их неровную форму, почти потрогал и украл одну себе в кулак… Звезды гипнотически мигали и звали Виста к себе.

— Заблудился? — из ночной темноты в квадрат лунного света вышел Идлен.

Вист замер практически не дыша. Идлен облокотился на подоконник и высунулся на улицу. Он зажмурился и поддался порывам ветра.

— У нас в Финляндии леса другие, не как в России…

— Понятно.

— Отец сказал, что я тут минимум лет пять безвылазно буду, контракт мне особый сделал. А ты?

— По обстоятельствам.

Идлен грустно вздохнул, будто надеялся на развернутый диалог. От неловкости хотелось выпрыгнуть в окно. Вист пощелкал всеми пальцами на руках и поспешил обратно в казарму. К его возвращению Дамир уже давно спал, похрапывал и что-то бормотал. Кромвель так и лежал одетый, смотря в пустоту. Он крепко сжимал кулаки, а колени его едва заметно потряхивало.

Рутинно и со скрипом сняв ногу, Вист с ужасом обнаружил, что монеты под подушкой больше не было. Он пошерудил под матрасом, проверил пружины. Сердце забилось у кадыка. Бросило в пот. Пусто.

— Спи! Задрал!

— Тебе-то за опоздание ничего не будет, а мы?!

«Чтобы вы все сдохли!»

Монета, как ей и положено, не откликалась на его зов. Вист вспомнил подмену нашивок и свесился вниз.

— Кромвель! — шептал Вист.

Он махал рукой, но никак не мог достать до соседа. Пришлось применять оружие — твердую подушку, набитую гусиными перьями. Кромвель не спал, и когда получил по груди, только поднял веки, как восставший мертвец. Стало не по себе. Вист пожалел, что бросил в него подушкой, но отступать было поздно:

— Я монету потерял, с дырочкой. Ты не видел?

— Потерял? Плохо. — Кромвель не шевелился, но жмурил свой голубой глаз. Ленин в мавзолее и то живее выглядел.

«Да я вторую ногу даю на отсечение, что это ты ее спер, тварь! Чтобы глаза твои противные завтра на присяге вытекли!»

Без монеты сон не шел, и к рассвету, за несколько мгновений до Смирнова с половником, Вист был одет при параде. Всем выпускникам выдали по собственной винтовке и лучу двадцатого года, новые так и не привезли. Вист гордо закрепил его на ремне. Дамиру выдали зубец — бегать с лучом по полям и лесам, а уж тем более лазить под машинами, когда в одной руке фонарь, а в другой собака — жутко неудобно. Вист даже представлять это не хотел. Зубец отливался из чистого серебра и сверкал, больно слепя глаза. Теперь устранители обязаны следить за оружием и несли ответственность за его использование.

Плаца на заставе не было, все важные события, включая утреннюю зарядку и тайные игры в мяч проходили на спортплощадке. Пограничников выстроили так, чтобы перед ними оставалось место для выноса знамени и присяжной бересты. По ту сторону площадки скучковались родители. В основном матери и сестры, бабушки и тети. И все они в унисон плакали, кричали имена сыновей и демонстрировали цветастые пакеты с подарками. К шумящему микрофону, довольный и нарядный, со всеми своими награждениями и медалями, вышел Павел Евгеньевич. Он отдал команду для выноса боевого знамени. Знаменная группа, в которой никто не сомневался, в лице Идлена и Кромвеля внесла знамя под звуки торжественного марша.

«Хорошо, что меня не назначили. Тогда точно блат. Из этой заднице мне было бы труднее вылазить. Если бы этим делом занимался ПэЕ, я бы стопроц там стоял, с этим знаменем».

Весь состав пограничников отдал честь. Павел Евгеньевич проверил микрофон, дунул в него и, щурясь от солнца, поприветствовал всех:

— Товарищи пограничники! Устранители и солдаты! Сегодня, в этот знаменательный день, вы примете военную присягу — священную клятву верности людскому народу, границе, Родине! Вы стоите в строю защитников, как когда-то стояли ваши отцы и деды.

«Только не начинай. Не вспоминай отца и пятьдесят поколений героев в моей семье. Господи, если ты есть…»

— Вы, товарищи, будете нести службу здесь, на границе с Эстонскими навками! Государственная граница на замке — не просто громкие слова, а ваш долг! Вы должны стоять насмерть, защищая мирный труд гражданских!

Идлен гнулся под тяжестью знамени, его колени дрожали, а спина потеряла былую ровность. Он боролся с шестом, словно Кромвель только делал вид, что держал, а на самом деле лишь изображал. За ними пристально наблюдал Смирнов. Он впивался в Идлена комариным взглядом и поджимал губы, будто что-то обдумывая.

Павел Евгеньевич отдал приказ поставить знамя в специальную лунку, и пограничники выстроились в шеренгу для чтения присяги. Павел Евгеньевич поочередно подзывал каждого, а Смирнов выдавал твердую картонную папку, обтянутую красным кожзамом. В ней был вклеен типографски отпечатанный бланк на бересте с текстом присяги. Идлена Павел Евгеньевич проводил с широкой улыбкой, похлопал его по плечу. В толпе прошел слушок, что папа Идлена прибыл на заставу рано утром вместе с целым нарядом ФСБ. Но вот когда дело дошло до Кромвеля, Павел Евгеньевич почему-то резко изменился в лице и позеленел.