Я сжигаю океан

0

Май в тот год выдался жарким и душным. Санитарки Дома Успокоения то и дело доставали из широких карманов белых платьев платки, чтобы отереть со лба и шеи пот. В здании было жарко, но невыносимее всего было идти утром на работу, преодолевая под палящим солнцем почти три тысячи футов по холму пешком. Все завидовали, тайно или не очень, более удачливым коллегам, которые получили на эту удушливую пору отпуск.

Дом Успокоения возвышался на холме, отделенный от мира кованой оградой. Стены Дома были из красного кирпича, потемневшего от времени. Высокие узкие окна, похожие на бойницы, выходили на цветущие яблони в дальнем саду. Белые лепестки осыпались на землю, как снег. Это навевало на душу некий покой, смутное успокоение – как напоминание, что рано или поздно наступит блаженная зима.

Внутри царил покой иного порядка. Бесконечные коридоры, выложенные тусклой метлахской плиткой, гулко отражали любой звук, будь то скрип тележки или тихие шаги санитара. Воздух был пропитан острым запахом карболки и воска для полов. За тяжёлыми дверями с маленькими смотровыми окошками тянулись ряды палат – одинаковых, как бусины в чётках, с высокими потолками и железными кроватями, застеленными серыми одеялами.

А за одной из таких дверей, в комнате, где единственной мебелью были койка да стул, спиной к входу сидел человек. Он был одет в простую холщовую рубаху и неподвижно смотрел на выбеленную стену перед собой. За высоким окном ветер качал молодую листву, птицы выводили свои трели, и весь мир звенел от торжествующей жизни. Но человек не оборачивался. Весь этот буйный, цветущий жаркий май был лишь неясным сном, который давно перестал его волновать.

Говорили, он был богатым человеком, повесой, красавцем, сорил деньгами, не пропускал ни одной юбки и помешался после смерти обожаемой жены. Проходя мимо его палаты, санитарки то и дело сочувственно цокали языками и судачили о нем – громко и не таясь, ибо бедняга уже давно ни на что не реагировал.

– Говорили, она была первая красавица при дворе, а сама родом из деревни, – говорили санитарки постарше молоденьким. И те завистливо вздыхали:

– Вот счастливая!

Его никто никогда не посещал до самого сегодняшнего дня.

Он также, как всегда, сидел, уставившись в одну точку, но когда скрипнула дверь, то неожиданно произнес:

– Это ты.

В палату вошла очень красивая молодая женщина в белом платье, посмотрела в щель окошка и встала у его койки. Секунду он смотрел в ее лицо, а потом вдруг зарыдал, лихорадочно хватая ее руки:

– Я не могу больше! Я больше не могу, забери меня!

Женщина улыбнулась пустой равнодушной улыбкой:

– Так ты и там никому не нужен.

– Мне все равно! Забери меня! Я не могу!

Он поднял на посетительницу заплаканное бледное лицо, и она медленно кивнула, тонкой рукой указав на дверь.

А дверь была открыта.

***

В палатах окна были узкие, а в коридоре отделения для тех, кто не очень буйный, довольно большие. Как сказали потом, найдя тело пациента, распростертое на клумбе лицом вниз, под одним из коридорных окон, уборщица, когда мыла полы, отчего-то оставила открытой дверь именно его палаты.

На его похороны никто не явился. Но еще с неделю в Доме Успокоения только и разговору было о самоубийце.

Провинившаяся уборщица, хоть ее не особенно и ругали, пошла в Церковь Святой Анны и заказала за его упокой мессу. Стояла там, вдыхая воск и ладан, и желала его успокоения так искренне, что это наверняка сбылось, и неважно, каким он на самом деле был человеком.

Наверняка сбылось. Наверняка.

1

Однажды ночью молодой Виконт, держа в одной руке свечу, а другой крепко схватив горничную чуть выше локтя, силой втащил ее в бордовую комнату. Стены ее были обиты бордовым шелком, бордовый балдахин накрывал тенью застеленную бордовым огромную кровать.

– Не надо, – попросила горничная.

– Нет, – жарко прошептал он, сминая ее юбку. – Надо.

Плясал огонек свечи на тумбочке. По потолку плясали, как ведьмы на шабаше, тени.

– Не надо… – повторила она чуть громче, и он положил руку ей на рот.

– Надо!

Она зажмурилась, чтобы не видеть силуэты пляшущих ведьм на потолке, и стала считать. Раз, два, три…

Покойная бабушка всегда говорила: бороться с сильным – все равно что пытаться сжечь океан. Бесполезно и глупо, потому что какая, в общем, разница, сжигаешь ты океан или лужу – воду не сжечь. Ты потратишь на это все спички, убьешь кучу сил и времени, а вода так и останется безмятежной. Бесполезно и глупо. Бесполезно и глупо. Бесполезно и…

Свеча погасла.

– У меня строгая семья, – тихо сказала она, когда все закончилось.

Он дышал где-то справа, совсем рядом. Она медленно повернула голову и повторила:

– У меня строгая семья… Ты на мне женишься?

Наверное, он был еще пьянее, чем она думала, раз ответил сонно и глухо, как кот:

– В пекло все… Да!

Вот так богатый ловелас Виконт женился на молоденькой златокудрой Анне, которая устроилась в его дом всего два месяца назад. О, какая это была свадьба – не меньше сотни из приглашенных леди хотели бы увидать счастливицу на плахе! Счастливицу. Ведь что может быть прекраснее, чем стать женой самого завидного богача в округе?

Конечно, он загулял на третий же день, и жена осталась в доме на манер привезенной из-за моря игрушки или модной собачки. Через месяц после свадьбы эта любовница вскрыла себе вены, узнав, что Виконт уже нашел ей замену, аж из королевского двора. Оказалось, бедняжка ждала ребенка. Повеса даже не явился на ее похороны, а на Анну в траурном платье все смотрели с плохо скрываемым презрением.

У молодой виконтессы были деньги – не то чтобы много, но больше, чем у горничной, были завистники – не то чтобы мало, но меньше, чем у любовницы Виконта. А счастья не было, но у кого оно нынче есть?

Обычно сказки на этом и заканчиваются – и в сущности не так важно, с чего они начались…

Но это у тех, кто боится потерять спички.

***

У Виконта был большой дом с роскошным садом, однако слово «сад» было слишком скромным и пресным для того великолепия, что раскинулось за южной террасой. Это была целая вселенная, сотворенная по прихоти одного человека, здесь природа была не хозяйкой, а скорее талантливой актрисой, исполняющей роль, написанную для неё гениальным драматургом.

Сразу за домом начиналось царство строгой геометрии. Идеально ровные аллеи, усыпанные светлым гравием, что тихо хрустел под ногами, расчерчивали пространство, словно линейкой. Они вели к сердцу сада – фонтану, где три мраморных грифона извергали в каменную чашу хрустальные струи воды. Вокруг них в замысловатом узоре вились партеры из стриженого самшита, чей пряный, горьковатый аромат густел в неподвижном полуденном воздухе. Внутри этих зелёных кружев, словно драгоценные камни в оправе, алели розы старинных сортов – их тяжёлые, бархатные головки клонились к земле под собственной тяжестью. Среди этого порядка застыли беломраморные статуи нимф и сатиров, казалось, застигнутых врасплох и превращённых в камень посреди весёлой игры.

Но стоило свернуть с центральной аллеи на одну из боковых тропинок, как строгая симметрия уступала место романтической свободе. Здесь начинался так называемый «английский» парк. Тропинки, изгибаясь, терялись в тени вековых лип и платанов, чьи кроны сплетались в высоко-высоко вверху, пропуская лишь дрожащие, беспокойные пятна солнечного света. Воздух становился прохладнее, пахло влажной землёй и прелой листвой. Где-то в глубине журчал ручей, перекатываясь через мшистые валуны, специально привезённые сюда, чтобы создать иллюзию дикого ущелья.

Тропа выводила к небольшому пруду, чья водная гладь казалась тёмным зеркалом, отражавшим и скорбно склонённые ветви плакучих ив, и небо, и белеющую на противоположном берегу ротонду – маленькую круглую беседку с колоннами, похожую на забытое античное святилище. Летом на воде лениво покачивались широкие листья кувшинок, среди которых то тут, то там раскрывались нежно-розовые и белоснежные цветы.

А в самых потаённых уголках сада прятались маленькие секреты: увитая диким виноградом стена старой оранжереи, откуда доносился сладкий запах цитрусовых; потайная скамья в нише, выстриженной в живой изгороди из тиса, – идеальное место для уединения; или старый каменный мостик, перекинутый через ручей, с которого можно было часами наблюдать за суетливой жизнью стрекоз…

Но по ночам все здесь как будто замирало.

Молодая виконтесса выскользнула из дома и почти бегом пересекла сад, подобрав юбки. Она спешила к большому раскидистому дубу, что рос за беседкой, и, добежав, упала у самых корней на колени, молитвенно сложив ладони:

– Услышь меня. Я не могу больше, услышь меня! Я знаю, что ты слышишь!

Сперва ответом ей был только стрекот ночных цикад, но Анна терпеливо, очень терпеливо ждала, даже крепко зажмурила глаза. И когда медленно их открыла, то облегченно выдохнула. Перед ней стояла красивая женщина с серебряными волосами. Не такая, какой умерла, а такая, какой помнилась Анне.

– Бабушка, – жарко зашептала молодая виконтесса, не расцепляя рук. – Я не могу больше!

– У тебя сейчас есть выбор, – тихо ответила ей бабушка, наклоняясь к ней. – Ты на развилке. Ты можешь оставить, как есть. А можешь отомстить, но тогда в свою прежнюю жизнь уже не вернешься. За месть надо заплатить.

Она подумала и добавила:

– По океану можно плыть, а можно океан сжечь. Но если сжигаешь океан, горит и твой корабль.

– Месть, – одними губами произнесла Анна, и это слово показалось ей сладким, как первая ягода в году.

– Хорошо, – ответила бабушка и показала на большую впадину меж корней дуба. – Приглядись, это нора. Если сможешь туда зайти, выйдешь с другой стороны, уже другая. Но помни, что я говорила про цену. Свершишь месть – сверши и что-то доброе. Иначе худо будет.

Анна глотнула побольше воздуха и поползла в нору на четвереньках, путаясь в юбках, обрывая от корни кружева и не обращая на это внимания. Когда она сумела протиснуться внутрь по плечи, у нее сперло дыхание. Она зажмурилась и двинулась дальше, задевая локтями стены и пачкая землей рукава.

Вперед и вперед в темноту.

2

Анна вернулась в дом, пока еще не рассвело. Сперва она хотела зайти через дверь, но почувствовала необычайную легкость в ногах, подпрыгнула, зависла в воздухе, облетела дом кругом и прошла прямо через стену в кухню.

Лунный свет просачивался через высокое, без занавесей, окно, ложась на каменные плиты пола вытянутым прямоугольником. Он выхватывал из темноты то тусклое, розоватое сияние начищенного медного бока у ковша, подвешенного на крюке, то холодный блеск ряда ножей, застывших в своей деревянной колоде, словно солдаты на посту.

Темнел в полумраке древним идолом чугунный левиафан плиты. На исполинском дубовом столе, исцарапанном и выскобленном добела за долгие годы службы, остался прикрытый льняной салфеткой каравай хлеба. У массивной каменной раковины замер, изогнув свою чугунную шею, ручной насос для воды, с его рукояти свисала одинокая, готовая сорваться капля.

Анна с веселой улыбкой огляделась и решительно взяла большой мясницкий нож.

Потом она оттолкнулась от пола, пролетела сквозь потолок на третий этаж и очутилась в спальне.

Ей не хотелось медлить, не хотелось будить мирно спящего Виконта и что-то ему объяснять.

Она молча приблизилась к его постели, занесла нож над головой и с размаху всадила в одеяло.

Виконт взвыл от боли, мгновенно проснувшись, и в ужасе уставился на нее.

Анна улыбнулась, вытащила нож и всадила еще раз. По одеялу расплывалось бордовое пятно.

Она удовлетворенно кивнула, уронила нож на пол, помахала мужу рукой и исчезла.

На крики Виконта сбежался весь дом. Немедленно вызвали доктора, который, сделав все возможное, вынес неутешительный вердикт, старательно отводя глаза:

– Жить-то будет, но… Боюсь, с женщинами больше того… не сможет. Обезболивающее-то я дам, но…

Когда перепуганный дворецкий в ночной рубашке пытался допытаться, кто это сделал, Виконт простонал:

– Анна… Где эта тварь, черт бы ее побрал? Ее нужно повесить, ее…

Слуги изумленно переглянулись, и экономка решилась ответить:

– Но, ваша милость… Ваша жена умерла.

– Что?.. – выдохнул Виконт, и управляющий поправил очки:

– Вы просто в шоке, ваша милость, мы понимаем… Она умерла еще неделю назад, мы все были на похоронах. Ее отпели…

– Заснула и не проснулась, – прибавила экономка.

– Нет, – прошептал Виконт и сорвался на крик, попытавшись сесть. – Нет, черт возьми! Это была она! Она не умирала! Она только вчера несла какую-то чушь про розы за завтраком! Скажите же вы!

– Это было неделю назад, – вежливо поправил дворецкий. – Отдыхайте, ваша милость…

– Но…

– Она умерла, ваша милость. Она умерла.

***

Она, действительно, умерла, и в подтверждение этого Виконта отводили на кладбище. Но даже увидев ее имя на могильном камне, он не поверил. Он не помнил ее смерти, не помнил похорон, хотя все утверждали, что он говорил над ее гробом какую-то речь и очень горевал.

Виконт не поленился лично съездить в отчий дом жены, но и родители Анны – суровый отец и тоненькая робкая мать, которых не звали на свадьбу, – покачали головой: они приезжали хоронить дочь, и мать лично готовила к погребению тело.

Конечно, расследование проводили лучшие детективы, но у всех слуг в доме нашлось алиби: большинство людей спали, но одна горничная и молодой лакей были пойманы с поличным вдвоем в чулане управляющим, который обладал очень чутким слухом. Он отчитывал их, грозясь уволить, в коридоре первого этажа, у лестницы, и если бы кто-то из слуг пошел наверх, они бы это увидели. Кухарка же была уверена, что нож оставляла в подставке с вечера. Да и когда бы преступник успел сбежать, если все сразу пришли наверх, разбуженные криками?

Слух о том, что кто-то среди ночи пробрался в дом Виконта и воткнул в него кухонный нож, лишив возможности дальше вступать не только в брак, но и в связи, в свете вызвала смешки. Какая злая ирония судьбы! Первый бабник, первый повеса – и такой удар!

– Наверняка это была ревнивая женщина, – за глаза говорила его последняя любовница одной подружке. Та хихикала:

– Вот же остроумная!

Хоть раны и зажили, репутация Виконта была бесповоротно испорчена. Женщины больше не смотрели на него – разве что с затаенной насмешкой. Он запил, стал играть на деньги и все говорил друзьям, что хитрая Анна на самом деле жива, и что он ей еще отомстит.

С той поры жизнь его пошла под откос. Не прошло и года, как слуги один за дугим ушли, а дом с роскошным садом ушел с молотка.

Едва ли кто-то мог узнать красавца и повесу Виконта в нищем, что сидел день за днем на паперти у местной церквушки, завернувшись в какое-то тряпье. Редкие прохожие бросали ему жалкие гроши и даже не смотрели в лицо.

И вот однажды какая-то незнакомая женщина в роскошном черном платье не прошла мимо, а остановилась и негромко произнесла:

– Ты уже готов искупить свои грехи?

Виконт вскинул голову и прошипел:

– Грехи?! Перед кем? Я страдаю так, как не страдал ни один человек! Как ты сме…

И вдруг что-то в ее лице ему показалось знакомым. Он ее точно где-то видел, но вот где?

– Как жаль, – вздохнула она. – Ну страдай дальше.

И уронила у его ноги большую золотую монету с буквой «А».

Виконт подобрал ее и хотел, было, окликнуть незнакомку, но та уже исчезла. Это была Анна.

***

С той поры Виконт совсем помешался. Он бродил по улицам и хватал прохожих за рукава, спрашивая, не видал ли кто его Анну, ту Анну, что не умерла, ту Анну, что сломала ему жизнь. Так он и попал в Дом Успокоения.

3

Анна каждый день приходила в мир живых, и каждый раз принимала облик новой женщины. Ни у одной из них не было ее чудесных золотых кудрей. И каждая была непохожа на предыдущую: то Анна становилась веснушчатой девчушкой-крестьянкой, то темноволосой богатой светской дамой средних лет, то шатенкой-купчихой. Она заглядывала в дома без сожалений, но с любопытством лесного зверька, читала людские жизни, как аристократки читали романы.

И вот однажды, будучи в теле горожанки, Анна услыхала, как лавочница жаловалась соседке:

– Уж пятый год дочка за ним замужем, а детей нет! Пятый год! Уж и свекровь недоброе про нее говорит. Семья ведь небедная, еле сосватали… Да и то понятно: грех какой, целых пять лет…

Анна вспомнила бабушкин навет про плату и неожиданно встряла:

– Я могу помочь.

Кумушки недоверчиво переглянулись, и лавочница уточнила:

– А ты что, целительница?

Анна улыбнулась:

– Да.

Со скрипом, но лавочница согласилась познакомить странную девушку со своей дочерью. Целительница попросила оставить их одних, около часа негромко о чем-то беседовала с ней, а потом объявила:

– Через семь дней понесешь. Будет мальчик, здоровый и крепкий.

А потом пропала, но через неделю, уже в обличии старушки с корзиной яблок, услышала, как лавочница в красках расписывает сразу нескольким подругам, что лекарь все подтвердил, что семья зятя не нарадуется и так далее.

– Жаль, не видно эту девчушку, – посетовала она. – Я бы хотела ее отблагодарить.

– А как ее зовут? – спросила одна из подруг, и лавочница растерялась:

– А я не и спросила…

Анне не нужны были деньги, но она задумала благое дело. Потому на следующий день она как будто случайно прошла мимо лавки той женщины и приняла от нее небольшой туго набитый кошелек.

– Тут, конечно, немного… – извиняющимся тоном отметила лавочница. – Но мы скопили честным трудом. Скажите свое имя.

– Зовите меня Целительницей, – попросила Анна. – И скажите знакомым, что я могу помочь и другим. Но только тем, у кого искреннее желание и чистые помыслы. А благодарность приму любую, на какую у кого хватит средств.

Она целый год лечила самые разные недуги – и телесные, и сердечные, и у женщин, и у мужчин. У нее было лишь два условия: искреннее желание просящего и бескорыстность намерения. Она могла избавить от хвори или бесплодия, боли или бессонницы, но не делала приворотов и не насылала болезней.

Иногда она творила и не в образе Целительницы, а в каком-то другом, и постепенно по округе поползли слухи, что у них поселилась фея, которая творит чудеса, а забавы ради меняет обличье. Люди стали внимательно приглядываться к незнакомкам любого возраста и проявлять к каждой почтение: мало ли, это та самая волшебница?

Лавочница упрашивала ее стать крестной матерью ее внука, но Целительница отказала.

Ей платили щедро, кто сколько мог, и год спустя, ровно в тот день, когда она впервые встретила лавочницу, Анна наняла рабочих для постройки храма. Его построили всего за полгода, и сама создательница дала ей название – Церковь Святой Анны. Ее спросил кто-то, в честь какой именно святой, и Целительница улыбнулась:

– В честь той, что сожгла океан.

– Разве можно сжечь океан?

– Конечно, если он нарисован на деревяшке.

А когда церковь освятили, таинственная фея навсегда исчезла, по крайней мере, ее больше никто не видел.

Но, говорят, если зайти в этот храм и загадать желание, переступая порог, оно непременно исполнится. Только просить надо искренне, не эгоистично, и важно, чтоб сердце и помыслы твои были чисты. На входе даже установлена табличка: «Здесь за добро получают добро, а за зло получают зло».

Вот в эту самую церковь и явилась провинившаяся уборщица из Дома Успокоения.

В церкви было жарко. По ее круглому румяному личику струились пот и слезы, она стиснула пухлые пальчики так крепко, что костяшки побелели.

Она так страстно молилась за упокой несчастного безымянного пациента, так плакала по нем, даже не зная его имени, так просила простить все его грехи, если были таковые, что наблюдавшая с соседней скамьи красивая молодая женщина в белом платье и с золотыми волосами произнесла одними губами:

– Сбудется.

А май в тот год выдался жарким и душным.

1

– Не пытайся это есть, – посоветовал Джек и еле заметно покачал головой.

Бетти покосилась на мальчика и потыкала вилкой куриную ножку странного синеватого оттенка.

– А она и должна быть такого цвета? – шепотом уточнила она.

– Чтобы понять желательный цвет, надо узнать, что это.

– А разве это не курица?

– Может, в лучшие времена оно и было курицей. Но сейчас лучше не думать, что это.

Девочка слегка отодвинула тарелку от себя. Есть ей сразу расхотелось.

– У мисс Ти масса талантов, – тихо прибавил Джек. – Но кулинарные способности не из их числа. Мама давно ворчит, что возьмет другую кухарку, но ни одна кухарка не станет выполнять еще и обязанности горничной за такую зарплату.

– Может, скормить это коту? – предложила Бетти, заметив на окне серую кошку.

– Это Лаки. Но только она не дура. Она такую гадость в рот не возьмет.

Девочка подцепила куриную ножку кончиком вилки и шагнула было к Лаки, но та легко спрыгнула с подоконника и уселась на ковер, обернув хвост вокруг лап.

– Дай я! – предложил Джек, взял ножку голыми пальцами и подошел к Лаки. Кошка настороженно пошевелила усами. Мальчик поднес ножку к самой ее морде. Лаки отшатнулась. Джек ухмыльнулся и сунул ей ножку снова. Кошка взвизгнула и попыталась убежать, но мальчишка загнал ее в угол комнаты. Поняв, что путей к отступлению нет, Лаки выгнула спину дугой и зашипела.

– А я что говорил? – сказал Джек Бетти. – Даже кошки это не едят.