Черная-черная простыня (сборник)

– Билеты потому что надо покупать! – непреклонно заявила женщина-львица, особенно напирая на потому что.

– А без билетов? – спросила Анька.

– Без билетов не пущу. Не положено.

Петька Мокренко высоко вскинул голову. Подбородок у него задрожал мелкой благородной дрожью.

– Ладно, – сказал он глухо. – Не пускайте! Не пускайте меня! Не надо меня пускать!.. Только знаете, что я сейчас сделаю? Я сейчас выйду на улицу и у кого-нибудь украду, потому что у меня нет денег. Нигде нет. И дома нет. Меня схватят и посадят в тюрьму. И пусть хватают, потому что не я, а вы... вы во всем будете виноваты! Из-за вас жизнь моя пойдет насмарку! И тогда... тогда вам будет стыдно...

Подбородок Мокренко задергался еще сильнее. Зубы запрыгали чечетку, и слеза – прозрачная слеза невинного ребенка – пробежала по его бледной щеке. Петька стер ее и негнущимися шагами направился к остановке. Определенно, воровать и попадать в неволю.

Филька и Анька Иванова в растерянности побежали за ним. Они никак не ожидали от толстого Мокренко такой глубины переживаний.

Но тут, чего совершенно нельзя было ожидать, львиное сердце растаяло. Неприступный бастион рухнул, и контролерша, пыхтя, догнала их.

– Нечего на жалость давить. Марш без билетов, небось музей не рассыплется, – проворчала она.

Филька не поверил своим ушам:

– Вы нас пускаете?

– Только если увижу, что бумажки бросаете... – Львице неловко уже было, что она разжалобилась.

– Вы не думайте: вы не увидите! – встрепенулся обрадованный Филька.

– Что?! – нахмурилась контролерша.

– То есть я хотел сказать: мы не будем их бросать, – поспешил поправиться Хитров.

Все втроем – включая безутешного Петьку – приятели проскочили мимо растроганного бастиона и оттуда – по лестнице – устремились в прохладные, пахнущие вымытыми полами и пыльными шторами залы музея.

Тут Хитров остановился и недоверчиво уставился на Петьку. Он чувствовал себя сбитым с толку.

– Ты того... здорово, конечно, что нас впустили... но ты правда собирался воровать?