Таня Гроттер и колодец Посейдона

Таня отвернулась, и перо, потеряв контакт с ее взглядом, упало на бумагу, оставив маленькую кляксу. Таня вспомнила последнее письмо Пуппера – то самое, к которому прилагалось перо. Письмо было довольно неприятное.

«My dear Таня! – писал в тот раз Гурий. – Я считай свой долг информировать тебя, что ты биль важный страниц в моей жизни и остаться навсегда большой памятник в мой соул.

Теперь я встречаться с английский фотомодель русский происхождений Джейн Петушкофф. Она есть очень красивый и умный девушка с некоторый счет в банке и находиться сердце в сердце с моими тетями. Мы с Джейн встречаться три раза в недель – понедельник, суреда и фрайдей с двадцать вечера до двадцать один ноль-ноль, когда совпадать наш график. Мы иметь приятный разговор за чашечкой чай, и один раз даже ходить вместе в кино. Я не поняль, про что оно биль, потому что усталь после тренировка и уснуль на плече у Джейн, но Джейн говорить, что кино биль про меня и меня там играль лопухоид в круглый очки, которых нет в моей коллекции.

В прошлый фрайдей Джейн кричать и обижаться на меня, потому что я все время говорить ей про тебя, my dear Таня. Я говорить ей, что больше не обожать и не скучать по тебя, и ты есть только один страниц моей юность, но говорить это два часа подряд, и Джейн очень раздражалься, что она терять время своей личный жизнь. Она звонить по зудильник мой теть Настурций и брать у нее консультаций. Это все биль большой истерия! Вечером тетя Настурций, самая добрая тетя, и их магвокат встречалься со мной, проводиль серьезный разговор и окончательно убедиль меня, что надо любить Джейн Петушкофф, который есть для меня прекрасный партий во всей смысл.

Прощай, Таня! Я посылать тебе перо птицы Феникс, чтобы ты изредка вспоминать обо мне. Директор моей школ Даун Фон Лабрадор (у него такой фамилий, потому что он немец) упаль в обморок, когда увидел, что я ощипал его любимый Феникс.

Когда-то твой Гурий Пуппер».

Таня перечитала письмо трижды. Она испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, ей радостно было за Пуппера, что он наконец нашел себе кого-то, а с другой – ужасно хотелось сглазить эту идиотку Джейн Петушкофф.

«Лимита английская! Вылезла фиг знает откуда, всех локтями растолкала, а теперь по зудильнику теткам жалуется, мол, Гурий с ней обо мне разговаривает, дрянь такая! А о чем с тобой, дебилкой, разговаривать, как не обо мне?» – раздраженно, грубо думала Таня, и тотчас ей становилось неловко, что она лезет в чужую жизнь и осмеливается плохо думать о людях, о которых ничего не знает.

«Нет, конечно, Пуппер мне не нужен, но почему этот дурак Ванька не хочет в магспирантуру? Он что, не понимает, что тогда он будет вынужден покинуть Тибидохс и мы с ним не увидимся целых три года!» – злилась она.

Конечно, знай Таня, что Пуппер уже после того прощального письма прислал ей букет роз и записку, возможно, ей стало бы легче. Однако Жикин, понятное дело, не собирался являться с повинной.

– Гроттерша, а Гроттерша! Чего ты там строчишь? Опять интриги плетешь? – сонно спросила с кровати Пипа.

За последний год дочь Дурневых порядочно вытянулась, приобрела кое-какие магические знания, но по-прежнему влезала в брюки, только прибегнув к пятому измерению.

– Завидно? – спросила Таня.

Пипа зевнула, продемонстрировав пасть таких размеров, в которой легко затерялся бы случайно влетевший воробей.

– Не-а, не сильно завидно. Я завтра с Семь-Пень-Дыром встречаюсь. Хотим на Лысую Гору смотаться. Там, говорят, в одном месте отличных фаршированных змей подают.

– Чего это Пень так расщедрился? Нашел горшок с зелеными мозолями? Ты же вроде с Жикиным встречалась? – удивилась Таня.

– С Жикиным-то? Очень мне нужен твой Жикин… Я у него как поезд, сто двадцатый дополнительный. Сиди у моря и жди погоды. Лучше уж с Дыром… Он хотя бы не бабник.

Таня пожала плечами.

– Зато Семь-Пень-Дыр жмот. У Гробыни спроси. Он тебе кофе купит, а потом будет три года пилить и проценты высчитывать.

Пипа хмыкнула.

– Шут с ним, с Дыром, если на то пошло. Скучный он… Вообрази, кто мне вчера сказал, что я хорошо выгляжу? Бульонов!

– Генка?

– Ага! Мялся полчаса, а потом как выпалил, отскочил и смылся куда-то… Вообще-то он ничего, только уж больно застенчивый. Хотя и папуля мой, говорят, застенчивый был… И вообще, Гроттерша, я сейчас буду спать и видеть сладкие сны, а ты слушай зудильник! Если моя мама позвонит – свистни. Она любит иногда по ночам звонить. Не соображает, что тут время другое.

– Тетя Нинель? Я с ней не разговариваю!

– Еще б тебя кто-то просил с ней разговаривать! Моя мамуля – жена повелителя В.А.М.П.И.Р., а ты кто такая? Говорят тебе: меня позови! А разговаривать с мамулей буду я! Мне тут кое-какие вещички понадобились! – сказала Пипа и уткнулась головой в подушку.

– О нет, еще! – пробормотала Таня, покосившись на бастион чемоданов, окружавших кровать Пипы.

Тете Нинели придется нанимать дюжину грузовых купидончиков, которые прилетят в Тибидохс не в духе, едва живые от усталости, и примутся разгневанно пищать, швыряя в окно чемоданы.

Под утро, когда Таня закончила писать, вернулась Гробыня. Склепова так устала, что даже не стала язвить, а только буркнула: «Все кыш! Если кто меня спросит: я умерла!» – и, не раздеваясь, бросилась на кровать.

Решив последовать хорошему примеру, Таня тоже легла и сразу уснула. Ей приснилась самая добрая тетя, которая, нацепив на упиравшегося Гурочку Пуппера ошейник с поводком, бесцеремонно волокла его к Джейн Петушкофф. Джейн, в Танином сне слившаяся со сказочной людоедкой, сидела за столом с красной скатертью и, плотоядно облизываясь, ожидала, пока к ней подведут несчастного Гурия. В руках у мадемуазель Петушкофф были нож и вилка. Таня кинулась было к Гурию на помощь, но неведомая сила отбросила ее в сторону. Она лежала на земле и беспомощно смотрела, как Джейн, ловко орудуя ножом, уплетает Пуппера без масла и без хлеба.

Таня вскочила и, чтобы не видеть этого ужаса, кинулась в лес. Деревья хаотично бежали ей навстречу. Внезапно впереди, на тропинке, она заметила Ваньку, который удалялся быстрым шагом. «Ванька! Погоди! Не бросай меня!» – закричала Таня. Она мчалась следом, спотыкалась, но никак не могла догнать его. Напротив, как это бывает в снах, ее относило куда-то назад. «Пожалуйста, не уходи!» – крикнула Таня снова, поняв, что он сейчас исчезнет. Валялкин обернулся. «Три года! Сказано тебе: три года!» – произнес он сурово и, шагнув в сторону с тропинки, исчез. Земля втянула его как трясина. Таня закричала.

– Эй! Что с тобой такое? Просыпайся давай! – кто-то потряс Таню за плечо.

Она открыла глаза и увидела блестящую хромированную трубу пылесоса, на которой плясало солнце. Окно было распахнуто. Над ней склонился Баб-Ягун.

Таня рывком села на кровати. Сон и реальность никак не хотели поделить ее сознание. Лоб и ладони были мокрые от пота. Пипы и Гробыни в комнате уже не было.

– Чего ты кричала, мамочка моя бабуся? Кошмары? – спросил Ягун.

– Захотелось, – огрызнулась Таня.

Умный Ягун правильно понял ее состояние и не стал больше приставать. За это она его и ценила.

– Ясно… – сказал он. – Ты на тренировку-то идешь? Соловей велел сегодня пораньше явиться. У него что-то важное… А в полдень Медузия с Зуби новичков привезут. Ну, первокурсников будущих. Интересно будет взглянуть. Так что давай!..

– А завтрак?

– Завтрак ты уже проспала. Но догадливый Ягун прихватил пару бутербродов, так что с голоду ты временно не умрешь. Пошли!

Таня провела рукой по лицу. Ей почудилось, что она стирает липкую паутину скверного сна. Выдвинула из-под кровати футляр с контрабасом и щелкнула замком. Смычок послушно прыгнул к ней в ладонь.

– Пойдем развеемся! От скверных мыслей нет ничего лучше драконбола, – сказала она.

Соловей О.Разбойник сидел на раскладном стуле посреди поля и, вытянув больную ногу, наблюдал, как джинны-драконюхи прогуливают сыновей Гоярына. Ртутный и Искристый росли быстро, как на дрожжах. Ртутный вымахал почти со своего папочку, хотя ему не хватало пока его мощи. Это был костистый, неуклюжий, еще не оформившийся и не вошедший в силу дракон-подросток с длинной шеей и огромными кожистыми крыльями. Он хлопал ими, разбегался и раз за разом упорно пытался взлететь, поднимая с поля тучи песка, однако джинны держали крепко. Они натягивали цепи в разные стороны, осаживая дракона. Куда больше Ртутного они боялись Искристого, чье молодое пламя обладало кинжальной точностью и невероятным жаром. Именно по этой причине на пасти у Искристого был пламягасительный намордник.

– Дайте полетать! Малыши засиделись! – крикнул Соловей джиннам.

Переглянувшись, драконюхи натянули цепи. Один джинн ловко запрыгнул к Искристому на шею и отстегнул ошейник. С той же ловкостью он перескочил на шею к Ртутному и тоже отстегнул. Ошейники упали. Джинны, спасаясь, бросили цепи и метнулись в разные стороны. Ртутный несколько раз впустую щелкнул зубами, пытаясь поймать их, а более сообразительный Искристый не стал терять время и взлетел.

Ртутный, поняв, что его ничто не держит, помчался за братом. Соловей О.Разбойник с интересом наблюдал за драконами, оценивая силу и скорость, с которой они кувыркались в воздухе, обмениваясь сильными ударами крыльев.

– Недурно. Лет через двадцать можно будет выставлять на матчи. А еще лет через пятьдесят войдут в полную силу, – негромко сказал тренер, ни к кому не обращаясь.

Ртутный, так и не догнав стремительного брата, заревел низко и грозно. Гоярын немедленно откликнулся из ангара, мгновенно окутавшегося темным дымом. Джинны-драконюхи беспокойно заметались и засвистели, успокаивая Ртутного, чтобы он не искушал больше Гоярына. К счастью, Ртутный уже вновь погнался за Искристым.

Соловей покачал головой. Он давно заметил, что с Гоярыном происходит что-то странное. Дракон постоянно пребывал в ярости, хлестал хвостом по ангару, пытаясь сокрушить его, и отказывался узнавать даже самого тренера.

Не желая рисковать командой, которая могла пострадать от Гоярына, Соловей на тренировках заменил его Искристым. Кроме того, он уже дважды обращался за советом к Тарараху.

– Даже не знаю, что такое на него нашло! Просто в голову ничего не лезет, – озабоченно сознавался Тарарах. – На сглаз не похоже, на магическое бешенство тоже… Они порой после спячки не с той лапы встают, да только вроде как Гоярын в этом году нормально из спячки вышел. Белки глаз хорошие, чешуя вроде тоже ничего… Внешне ничего необычного. Может, чует чего, а? Драконы ж, они многое наперед чуют, да только сказать не могут.

Через полчаса, когда молодые драконы немного устали и их полет стал менее стремительным и хаотичным, на поле стали постепенно собираться игроки взрослой команды. Так теперь называли старую команду Тибидохса, чтобы отличать ее от юношеской. Юношеская команда была составлена из самых перспективных, с точки зрения Соловья, учеников младших курсов Тибидохса, которые со временем должны были сменить пятикурсников.

Первым, поигрывая летающей шваброй, как денди тросточкой, на поле появился блистательнейший Жора Жикин, окруженный дюжиной поклонниц, в основном второго и третьего курсов. Девицы постарше обычно разочаровывались в нем, переболев Жорой, как ветрянкой или краснухой. Малолетки же толкались и шипели друг на друга, однако делали это тихо, чтобы не раздражать Жору.

Едва смуглый красавец Жикин поворачивался к ним, вся его свита разом улыбалась. Жора переводил взгляд на ясное небо и утверждал, что собирается дождь. Сообразительные девицы кидались спасать кумира с неумело наколдованными зонтиками. Кроме того, они считали, что Жикин лучший игрок команды Тибидохса. Собираясь вечером в чьей-нибудь комнате, они часами разглядывали его оживающие фотографии. На фотографиях, когда-то делавшихся для рекламного проспекта, который Лысая Гора грозилась проплатить, но так и не проплатила, Жикин красовался на швабре. Его правая рука с пламягасительным мячом была геройски занесена над головой. В каком-то метре от Жоры распахнул жуткую пасть дракон бабаев.

«Не правда ли, он просто милашка? Не какой-нибудь Пуппер или Ягун! Рядом с нашим Жорочкой они просто уроды!» – утверждала девица лет двенадцати.

«А почему тогда вся слава достается им и Гроттерше?» – спрашивала другая, более трезвомыслящая поклонница.

«Потому что наш Жорочка скромный. Он, конечно, забрасывает не слишком много мячей, а все потому, что предпочитает благородно отдать пас и уступить свою славу другому. Но вообще-то своим присутствием на поле он создает атмосферу. Понимаете, атмосферу!.. Треть зрительниц приходит исключительно ради нашего Жорочки, хотя никогда в этом не сознается!»

Обнаружив, что из взрослой команды он случайно пришел первым, Жикин стушевался и попытался не попасться на глаза Соловью, но с такой толпой сопровождения это было сложно.

– О, Жорик! Почти что вовремя! Наше вам с хвостиком! Ну-ка подойди! – приветствовал его Соловей.

Жикин трусливо приблизился. Девицы тащились за ним.

– Ну что скажешь? Я вижу в твоих глазах рвение тренироваться до потери пульса, не так ли? – лукаво продолжал Соловей.

Жорик сглотнул и незаметно попытался спрятаться за швабру. К сожалению, это оказалось технически невозможным. Пышущий здоровьем Жикин мало походил на дистрофика. Сообразив это, он вздохнул и оставил швабру в покое.

– Э-э… Ну да. Я готов, – сказал он, тревожно косясь на Искристого и Ртутного.

– Чудесно! – продолжал Соловей. – Я не сомневался в твоей решимости! Будь любезен, сделай двадцать мгновенных перевертонов! После перевертонов сразу переходи на виражи…

Жикин побледнел. Перевертоны и виражи были именно теми маневрами, которые он ненавидел больше всего на свете.

– Жорочка будет делать перевертоны! Вот это да! Можно мы посмотрим? – воодушевились девицы.

Жикин резко повернулся и посмотрел на них с раздражением, мягко переходящим в озверение.

– Нельзя! Сказано вам «нельзя!» Подождите меня в парке! – отчетливо сказал он.

– Ну почему? Мы так хотим! Умоляем, ради нас! – нетерпеливо закричали девицы, бросаясь к Соловью. Они были уверены, что это он, Соловей, не позволяет им любоваться летными подвигами их кумира.

О.Разбойник прищурился и намеренно выдержал паузу, ощущая, как Жикин обливается потом.

– Вообще-то не положено, но… хм… шут с вами, только сидите тихо! И не забывайте считать перевертоны!

– Ах, спасибо, спасибо, добренький дядя Соловейчик! Вы нас и не заметите! Вы такая лапочка! Можно вас поцеловать? – воодушевились девицы и стали гроздьями повисать у Соловья на шее.

– Э! Позвольте вас перебить!.. Я не согласен! – вежливо сказал Жикин.

Девицы продолжали шуметь и целовать Соловья.

– Позвольте вас перебить! – повторил Жикин на тон выше.

Теперь в его голосе определенно слышалось, что с куда большим удовольствием он перебил бы назойливых тараторок из крупнокалиберного пулемета.

Девицы, не слушая, кинулись на трибуны, собираясь оттуда, как с насеста, любоваться Жорой. Расстроенный Жикин обреченно полез на швабру, собираясь разбиться вдребезги, однако был спасен от позора появлением Кати Лотковой и Демьяна Горьянова. Заметив, что внимание Соловья переключилось на них, Жикин торопливо взлетел и стал выписывать на швабре безобидные восьмерки, не имеющие ничего общего с мгновенным перевертоном, но зато вполне безопасные для формы его носа. Поклонницы, мало понимающие в магическом пилотаже, были довольны и этим.

– Ах, какие перевертоны! Гроттерша делает их иначе, а все потому, что не умеет! Нам сам Жорочка сказал! – восклицали они.

Катя Лоткова несла за ручку пылесос «Грязюкс», на ободе которого покачивалось множество амулетов и талисманов. За Лотковой угрюмо шествовал Демьян Горьянов. Вид у него был такой кислый, что трава, на которую он ступал, желтела, а песок покрывался плесенью.

– Лоткова, а Лоткова! Дай я твой пылесос понесу! – бубнил Горьянов.

– Ты его сглазишь! Свой неси! – упрямилась Катя.

– Не сглажу! Дай!

– Слушай, Демьян, остынь! Ты и не захочешь сглазить, а сглазишь! И вообще, ты улыбаться когда-нибудь пробовал?

Горьянов вздохнул.

– А то! Пробовал. Пятнадцатого числа прошлого месяца.

– Серьезно? Что это на тебя нашло?

– Сам не знаю. Что-то шло-шло и меня нашло. Вышел я в парк, посмотрел на небо и подумал: какое фиговое небо! И солнце тупое, мутное! Потом я посмотрел на траву и подумал: какая идиотская трава!.. И тут меня осенило: наверняка в этот дурацкий день кто-нибудь где-нибудь помрет! И тут мне стало смешно, хорошо, и я улыбнулся. Даже не просто улыбнулся. Я ржал, как безумный, целых полчаса!

Катя остановилась.

– Постой! Когда это было? Это не тогда вода в пруду завоняла, пошел черный дождь и чайки на побережье сдохли?

Горьянов обиженно заморгал.

– Если ты все знаешь, Лоткова, зачем спрашиваешь? Так дашь свой пылесос нести или нет?

– Ты угадал. «Или нет», – сказала Катя.

Почти сразу за Лотковой и Демьяном прибыл Семь-Пень-Дыр. Он был рассеян и пребывал в размышлениях по поводу финансовых комбинаций.

«Как бы мне ухитриться получать долг с процентами раньше, чем я даю деньги? То есть, скажем, вы хотите занять у меня четыре зеленые мозоли. Отлично! Вы отдаете мне сегодня четыре плюс две мозоли сверху. Итого шесть. А уже завтра… ну в крайнем случае послезавтра я даю вам те четыре, которые вы хотели занять… Или, скажем, другая схема, более рабочая… Из четырех мозолей, которые вы просите в долг, я сразу вычитаю две мозоли своих процентов. Итого: две даю на руки и еще четыре – долг», – плотоядно размышлял Семь-Пень-Дыр.

– Эй, банковский деятель, кончай мечтать! Мечталка поломается от перегрузки! – крикнул ему кто-то.

Семь-Пень-Дыр сердито обернулся. В десятке метров за ним шел Баб-Ягун, тащивший, кроме своего пылесоса, еще и контрабас Тани.

– А ты не подзеркаливай, папочка своей бабуси! О чем хочу, о том мечтаю! – огрызнулся Семь-Пень-Дыр.

– Ну мечтай! Мечты вообще самое светлое, что есть у человека, а ты их опошляешь, – сказал Ягун.

Таня приотстала, заинтересовавшись поведением Искристого, который выдыхал пламя короткими струями, похожими на огненные плевки. Такая система обстрела гораздо эффективнее, чем быстро угасающий «огненный вал», на который дракон в несколько секунд тратил все дыхание и вынужден был широко распахивать пасть для очередного вдоха. В режиме «огненных плевков» обстрел – хотя менее интенсивный – велся постоянно, пасть же дракона оставалась закрытой и недосягаемой для мяча. Искристый определенно делал успехи и вообще, как боевой дракон, был гораздо опаснее своего сильного, но глуповатого братца Ртутного.

– Ишь, как странно раскладывается колода! К Искристому отошел весь ум Гоярына, а к Ртутному его мощь! Нет чтобы к одному и все вместе! Такой бы славный дракон получился, хоть против сборной Вечности его выставляй! – вслух подумал Соловей О.Разбойник, который, как и Таня, внимательно наблюдал за молодыми драконами.

Рита Шито-Крыто и здесь оказалась в своем репертуаре. Поленившись идти пешком, она материализовалась в воздухе перед носом у оцепеневшего от такой наглости Ртутного. Пока глуповатый дракон соображал, проглотить ли ему Риту целиком или частично, Шито-Крыто ловко спикировала на своей гитаре с прицепом и спрыгнула на песок рядом с Соловьем О.Разбойником.

– Мое почтение тренерскому составу! – сказала она.

Соловей неодобрительно зыркнул на нее своим единственным глазом.

– Ритка, попомни мои слова! Привычка к телепортации никого еще не доводила до добра! Когда-нибудь, телепортировав, ты обнаружишь, что вокруг тебя сплошная скала или океанские глубины…

– Что я, не знаю, где океан? – возразила Ритка.

– Хорошо, даже не океан. Достаточно случайно материализоваться в том месте, где пролетает птица. Ты не первый маг, сгинувший подобным образом!

– Я очень осторожна! Со мной такого не случится! – сказала Рита.

– Надо же какое совпадение! Три четверти обитателей Потустороннего Мира, попавших туда раньше срока, были очень осторожны! Крайне осторожны! – едко произнес Соловей.

Волоча за хвост тяжеленное чучело крокодила, на поле появилась маленькая, но сосредоточенная Маша Феклищева – единственная девчонка, которая, подходя по возрасту юношеской сборной, играла во взрослой. Соловей связывал с ней большие надежды, хотя вслух высказывал это только Тарараху. С Машей же, следуя своему правилу не перехваливать, был суров и придирался к ней больше, чем к остальным.

– Молодец Феклищева! Роста ноль, руки слабые, очки как лупы, зато отваги вагон и драконов чувствует как родных! Еще бы ей ощущение полета, как у Таньки, – цены б девахе не было! – говорил он питекантропу.

– Так ты потому ее на этого норовистого крокодила посадил? Ее ж на нем и не видно! – ухмылялся Тарарах.

– То-то и оно, что поэтому. Пускай помучается. Научится с крокодилом управляться – потом на пылесосе ей вообще делать нечего будет, – кивал Соловей.

Последней на тренировку пришла Лиза Зализина, державшая под мышкой часы с кукушкой.

– Здравствуй, Танечка! Здравствуй, Танюсечка! Как ты спала ночью? Мягкая ли была подушечка? А одеяльце? Шторки Черные тебя не душили? – спросила она приторным голосом.

– Зализина, не устраивай истерику! – буркнула Таня.

– Какая истерика? Ты что, бредишь?.. Я просто сказала: здравствуй, солнышко! Здравствуй, золотце! Здравствуй, кисочка! Как тебе Ванечка Валялкин? Совсем ты его заела, дрянь такая, или только собираешься?

В тоне Зализиной появилось нечто маниакальное. Взгляд ее буравил Таню с такой ненавистью, что у Гроттер кишки по часовой стрелке закручивались.

– Лиза, сделай мне большое человеческое одолжение! Отойди от Гроттер шагов на десять! – велел Соловей О.Разбойник.

Лиза неохотно подчинилась, на прощание одарив Таню еще одним красноречивым взглядом.

– Странное дело, как сильно эти девчонки ухитряются друг друга ненавидеть! Прям песок от ненависти плавится! Вот я, например, Горьянова тоже терпеть не могу, но чтобы так, как Зализина Таньку! Я прост как табуретка! Подрался – помирился, вот и весь разговор! На такую ненависть у меня и батареек бы не хватило! – сказал Жикину, который давно уже опустился на поле, Баб-Ягун.

– О дочери Евы! Коварство имя вам! Я бы скорее согласился родиться в следующей жизни гремучей змеей, чем девчонкой! – понимающе проговорил Жора и закатил глаза.

– Змеей, говоришь? И не надейся! Змеей буду я. А ты, Жика, в следующей жизни родишься горным бараном! Или, точнее, козлом! Винторогим! – сказала Рита Шито-Крыто, внезапно возникая рядом и таинственно наклоняясь к Жикину.

– Ты что, подслушивала? Почему козлом? – не включился Жора.

– Они такие же самовлюбленные болваны! – сказала Шито-Крыто и удалилась в своей непредсказуемой манере.

Жикин проводил ее задумчивым взглядом.

– Блин, злопамятность какая! Ну не хотел я тогда на свидание опаздывать. Случайно так вышло! – буркнул он.

Тренировка была просто чудовищно сложной. Соловей принадлежал к той породе беспокойных тренеров, которые пребывают в состоянии вечного эксперимента так же, как иные лопухоиды находятся в состоянии непрерывного гриппа. Он разбил команду на тактические пары и заставил выполнять сложные фигуры, отдавая пас в высшей, непредсказуемой для противника точке траектории. Сначала ни у кого ничего не получалось. Даже у Тани мяч летел совсем не туда, когда она бросала его в той самой высшей, замирающей точке. Встречный ветер не пускал из груди дыхание, от скорости трибуны смазывались, а поле внизу казалось не крупнее ладони. К тому же нередко мяч приходилось отсылать в положении, когда во время мертвой петли небо и земля коварно менялись местами и соскальзывающие колени едва держались за контрабас.

Сердитому Демьяну Горьянову, которого Соловей по туманным для Тани причинам назначил ей в напарники, всякий раз приходилось гнаться за ускользнувшим мячом непонятно куда.

– Гроттер, ты вообще в состоянии хоть куда-нибудь попасть? Тебе очки выписать? Ты не стесняйся, скажи! – вопил Горьянов.

Под конец Таня сообразила, что делает ошибку, пытаясь бросить мяч. В высшей точке траектории мяч следовало просто ронять, придавая ему направление и добавляя заклинание заговоренного паса.

– Труллис-запуллис! – шепнула она и, проверяя свое предположение, совсем без силы пустила пламягасительный мяч в направлении Горьянова.

Попала она или нет, она не видела. Таня только осознала, что мяч куда-то просвистел, а в следующую секунду ей уже пришлось выходить из виража. Когда небо с землей вновь послушно встали на свои места, Таня обнаружила, что Горьянова в воздухе нет. Удивленная, она снизилась. Демьян, зеленый от злости, медленно покачивался на платке-парашюте, а из песка надгробным памятником торчала труба его пылесоса.

– Ну как тебе пас? – подлетая, спросила Таня у Горьянова.