Золото скифов
- -
- 100%
- +
– А вот и доказательство! – сказала Алёна, и они с папой важно кивнули друг другу. Сюда, к арке, ведущей в старый двор, год за годом приезжал водовоз с тяжелой бочкой. Пока он носил и черпал воду, не бросать же лошадь непривязанной? Отсюда и кольцо.
* * *Полчаса спустя Гавриловы добрались до докторского дома. Вдоль стены краеведческого музея тянулся длинный хвост очереди. Очередь загибалась даже за одну из двух больших корабельных пушек, целящихся прямо в санаторий напротив. У входа в музей стояли двое полицейских.
Гавриловы изумленно застыли, разглядывая очередь. Они никогда не видели здесь столько народу. Даже в День музеев, когда все музеи становились бесплатными.
– Может, нам тоже сходить? – предложила Вика.
– С такой очередью? Обидно! У нас чаша через стенку! – Петя остановился и, почесывая нос, покосился на парочку у стены. Молодой мужчина в белой рубашке фотографировал застывшую в живописной позе женщину.
– Взгляни-ка на тех типов! Только незаметно! Они фотографируются возле электрического щитка! – шепнул он Кате.
– Ну и чего? – равнодушно отозвалась Катя.
– Да ничего! Но как-то странно… Ты через всю страну едешь к морю, чтобы сфотографироваться возле электрического щитка! А они везде одинаковые.
– Ну и пускай. Есть люди, которые вообще возле всего фотографируются. Я с луной, я без луны, я с чашкой, я без чашки, – заметила Катя.
– Между прочим, это та самая женщина, которая красила губы в машине. Да, точно она! Только с волосами у нее что-то не то! Та рыжая была, а у этой волосы почему-то темные, – растерянно произнес папа Гаврилов.
– Как они могли из рыжих стать темными? – удивился Петя.
– А я откуда знаю? Рита, что ты делаешь с моими ушами?! Засовываешь в них фантики от конфет?! – завопил вдруг папа.
Рита смутилась и спрятала руки за спину. Она была девочка культурная и просто так бумажки бросать не любила. Вечно сворачивала их и искала, куда затолкать.
Гавриловы прошли мимо фасада музея и, просочившись между громадных бетонных клумб, отгораживающих пешеходную улицу от остального города, свернули в свой переулок. Здесь было уже тихо. Всего десяток шагов – и ты уже в какой-то другой реальности. Газоны с каменными плитами и скифскими бабами, заросшие сухой высокой травой. Сырые, в точках мха, стены доходных домов с арками. Ржавые, с редкими пиками, ворота. Можно убрать припаркованные машины, пустить статистов – караима, ведущего навьюченного ослика; греческого моряка, воркующим голубем прохаживающегося вокруг скромной молочницы; двух раввинов, оживленно ведущих богословский спор; барышню, трясущуюся по брусчатке на велосипеде балтийского завода, – и декорации готовы. Можно снимать исторический фильм.
Саша и Костя начали вдруг толкаться, и оба покраснели как свекла. Не втиснись между ними Алёна, они бы подрались.
– Эй, мелочь, брек! Вообразите: они спорили, кто круче – Маугли или Тарзан! – крикнула Алёна.
– Осторожно! – воскликнула мама.
Гавриловы прижались к стене. Из примыкавшего к музею общего двора, где и был их закуток с отдельным садиком, озираясь, вышли двое мужчин. Один был тощий, с жилистыми руками, до плеч покрытыми татуировками, а другой – мрачный, мощный, с большим животом. Этот второй шел опустив голову и пряча лицо, однако огромной черной бороды было не скрыть.
«Карабас-Барабас!» – прошептала Алёна, потому что он был действительно очень похож.
– Ой, я этого бородатого знаю! Это Бугайло – хозяин такой большой гостиницы! У него еще джип громадный! А этот второй, с татуировками, его водитель! – сообщила Катя, когда странная парочка удалилась.
– Интересно, что они в нашем дворе делали, – забеспокоилась Алёна и кинулась проверять, на месте ли ее самокат.
Между двумя пристройками еще с докторских времен существовал узкий проход, который называли ничейным закутком. Вёл этот проход к живописному сараю с двумя деревянными дверями такой степени ветхости, что художники вечно кидались их зарисовывать.
В ничейном закутке сегодняшние жители бывших номеров хранили свои велосипеды и детские коляски. Алёна держала там свой любимый самокат с надувными колёсами. Надувные колеса – вещь капризная. Приходится постоянно заклеивать в камерах дырки. Зато можно взлетать на бровки, гонять по мостовой и не трястись по неважному асфальту. Широкие надувные колеса всё вытерпят.
Самокат был на месте. Зато Саша стал вопить, что пропала его ковырялка. Ковырялка была куском железной трубы, прежде служившей ножкой для шашлычницы. Мощности ковырялка была необыкновенной. Саша и Костя взламывали ею трухлявые пни, выискивая в них личинки жуков.
– А-а-а! – кричал Саша, повсюду заглядывая в поисках ковырялки. – А-а-а! Я говорил, что надо ее домой взять? Говорил! А вы! А-а-а! Я до конца жизни вам этого не прощу!
– Перестань вопить мне в ухо – или твоя жизнь оборвется прямо сейчас! Кому могла понадобиться дурацкая труба? – строго сказала Катя.
Саша успокоился, только вспомнив, что ему надо срочно нарезать шиповника для колючих палочников. Поблизости шиповник рос только в одном месте: на огороженном участке возле самых ворот. Этот крохотный садик принадлежал молодой женщине по имени Кристина.
Кристина – высокая, худая, всегда ходила в длинном шелковом шарфе. Личность она была в высшей степени таинственная и необщительная. Чем она занималась, никто не знал. Почти каждый вечер Кристина куда-то удалялась, волоча за собой большой самодельный ящик, обкрученный рыболовной сетью и декорированный как пиратский сундук. Изначально ящик был на маленьких колесиках, но потом его переставили на колеса от детского велосипеда. Возвращалась домой Кристина не раньше двух-трех часов ночи. Днем же или спала, или бродила по двору, кутаясь в плед и выискивая места с ярким солнцем. Обнаружив такое место, она ставила складной стул и сидела, прихлебывая горячий чай.
У Кристины было двое детей. Девятилетний сын Алёша и пятилетняя дочка Варя. Тихая, робкая Варя говорила всегда шепотом. Просто стояла в сторонке и шевелила губами. Собеседник слышал непонятное шуршание и понимал, что его о чем-то спрашивали, только минут через десять, когда Варя уже ушла и отвечать было некому.
Алёша был круглый смуглый мальчик, не толстый, но точно литой. Весь день он сидел во дворике и или что-то выпиливал, или разбирал старые механизмы. Варя постоянно находилась с ним рядом и о чем-то тихо его спрашивала, а он так же тихо ей отвечал. Гавриловы не понимали, как такое возможно, что поблизости двое детей, а их не слышно и не видно. Учился Алёша неважно, в чтении тоже не был замечен, но когда мама Гаврилова увидела макет городского театра, который он выпилил лобзиком просто на глаз, абсолютно никем не побуждаемый, то как человек творческий восхитилась и заявила, что мальчика надо взять себе. Это не мальчик, а сокровище!
Саша и Костя ползли вдоль забора, подбираясь к усыпанному цветами шиповнику. Они знали, что Кристина его бережет и не собирается делиться им с колючими палочниками. Кристина никогда не ругалась, не кричала, но бесшумно, как удав, подкрадывалась к расшалившимся детям Гавриловым, выкидывала вперед палец и начинала сильно им дергать, точно стреляла в них из невидимого пулемета.
Если бы Кристина вопила, Саша и Костя боялись бы ее меньше, а тут сухая, подкрадывающаяся фигура в черном платье, зловещее молчание и лишь палец трясется в воздухе.
– Она колдунья! – утверждала Алёна. – Я видела, как она предметы глазами перемещает! Смотрит на что-нибудь, а оно шевелиться начинает!
– Это не колдовство, – спорил Саша. – Это левитация!
– Да-а? А этот ее сундук? Как-то она его открыла, а я случайно мимо проходила! Она меня увидела и захлопнула его так резко, словно чего-то испугалась.
Костя и Саша прокрались к садику Кристины и затаились между столбиком давно исчезнувших ворот и ржавой сеткой участка, огораживающей садик другого соседа – Адама Тарасюка.
Этот Адам Тарасюк был личностью уникальной. Маленького роста, но широкий в плечах и мощный в груди, он походил на гнома и обладал феноменальной физической силой. Когда-то давно Тарасюк приехал в Крым с Волыни и работал учителем физкультуры в школе, в которой учились дети Гавриловых. Петя утверждал, что в школе о нем ходят легенды. Говорили, что он может подтянуться на одной руке и что однажды, рассердившись на ученика, Тарасюк перекинул его через волейбольную сетку прямо на гимнастические маты.
Просовывая руку за сетку и срезая ножницами молодой побег шиповника, Саша развивал теорию, что Бог сотворил Адама и Еву голыми, чтобы они не тратили природные ресурсы.
– Чтобы была рециркуляция, понимаешь? – говорил он.
Костя важно кивал. Последние полгода Саша ходил в биологический кружок, и все мысли у него были сугубо биологические. На срезанной ветке шиповника оказалась гусеница.
– Черноточечная моль? – авторитетно спросил Костя.
– Ха! И где у нее черные точки? Ты только свою моль и знаешь! – заявил Саша. – И потом, разве у моли кормовое растение шиповник?
Неожиданно на Костю и Сашу упала тень. Братья присели на корточки и затаились, думая, что это вернулась Кристина. Но нет. В общий двор, не заметив их за столбиком ворот, осторожно проскользнули мужчина и женщина. Женщина остановилась возле желтой газовой трубы, шедшей через двор к музею, а мужчина ее сфотографировал. После этого они быстро выскользнули на улицу.
Радуясь, что это оказалась не Кристина, Костя и Саша вернулись домой и стали кормить палочников.
Глава вторая
Страшная ночь
Алгоритм совершения идеального преступления в Англии в конце XIX века.
Шаг первый. Убить Шерлока Холмса.
Шаг второй. Совершить какое угодно преступление.
(с) Петя
К вечеру город обложило тучами. Первый ярус туч был почти черный. Второй – фиолетовый. И третий, видный только местами, в разрывах, состоял из легких светлых облаков, подсвеченных заходящим солнцем. Легкие облака быстро неслись куда-то, то нагоняя друг друга, то расставаясь, в то время как первые два яруса висели неподвижно и лишь меняли форму.
– Дождь будет! Закройте окна, а то стекла ветром побьет! – озабоченно сказала мама Гаврилова.
Саша и Костя торчали на крыльце и, задрав головы, смотрели в небо. Ласточки проносились так низко, что чудом не задевали плоские черепичные крыши. Костя и Саша надеялись, что какая-нибудь ласточка врежется в трубу и тогда можно будет ее поймать.
– Она потеряет сознание, а мы будем ее выхаживать! – мечтал Костя.
– А если не потеряет? – беспокоился Саша.
– Ну не потеряет и не потеряет. Все равно она не сможет взлететь.
– Костя! Это стрижи не могут взлетать с земли! У них слишком длинные крылья. А ласточки могут.
– А если стриж потеряет сознание, мы его наловим?
– Наловим! – успокаивал брата Саша. – И стрижей наловим!
Но стрижи пока сознания не теряли, да и ласточки не спешили врезаться в трубы. Воздух то совсем замирал, то вдруг порывами налетал ветер – такой сильный и внезапный, что старую иву укладывало ветвями на землю. И все это происходило почти в полной тишине. Ива укладывалась, потом поднималась, отряхиваясь, и опять лишь черные тучи висели над городом.
К Саше и Косте подошла Рита, только что избавленная мамой от скотча, и тоже уселась на крыльцо ждать, пока сверху начнут сыпаться оглушенные ласточки.
– Мальцики, мальцики! Первая птицка моя! И я вам ее не дам! – торговалась она.
Рита делиться пока не умела. Ей нужно было «всё моё». Мои игрушки, моя тетрадь, мой пластилин, моя ручка. Всё это складывалось в старый рюкзак, который задвигался в ящик под кроватью.
– Хорошо! – согласился Саша. – У тебя шоколадка была большая? Тащи ее сюда! Меняем на птичку!
Рита подумала и, так как птичка была соблазнительнее, достала из своего рюкзака шоколадку. Братья ее мигом съели и даже с самой Ритой немного поделились.
Стемнело. Ласточки исчезли. Изредка над крышами проносилось что-то стремительное, но не такое пластичное в движениях, как ласточки. Это летучие мыши охотились за мотыльками. Слышно было, как вдали ревет штормовое море.
Гавриловы потолкались на кухне еще с полчасика, а потом мама сказала «Спокойной ночи!», потушила свет и легла на скрипучую раскладушку к уже спящей Рите.
Комнаты были смежные, стены тонкие. Чтобы никого не разбудить, приходилось ложиться рано и всем вместе. Петя, привыкший бодрствовать ночами, ушел во двор. Сквозь жалюзи было видно, как вспыхивает его фонарик. Петя пытался читать при свете фонарика и временами дико хохотал. Папе Гаврилову это казалось подозрительным. Петя утверждал, что готовится к математике, но уж больно смешными были его математические формулы.
– Тебе не холодно в гамаке? Если пойдет дождь, приходи на кухню! – крикнула с раскладушки мама.
– Нет уж. Я в нашем микроавтобусе лягу, – отозвался Петя.
Папе Гаврилову не спалось. Он лежал в тишине комнаты и прислушивался к звукам. Звуки были непрерывными, доносились из разных мест, и каждый имел свое значение. Вот чешутся и зевают в темноте собаки. Вот черепаха Мафия ударилась краем панциря о стенки аквариума. Вот пискнула морская свинка. Вот Шварц, владыка крысиного гарема, скребет дверцу клетки. Вот где-то наверху в небе прогрохотал гром. Пронесся ветер, застонали листы жести на крыше соседнего дома, будто заплакали на чердаке одинокие привидения. Хлопнула раздвижная дверь микроавтобуса. Это Петя отправился спать.
Папа начал уже проваливаться в сон, когда что-то тяжело и одиночно ударило по подоконнику. Затем кто-то постучал в стекло невидимым пальцем: раз-два-три. Это было сигналом, потому что уже через мгновение все вдруг забарабанило, загудело. Хлынул дождь, такой сильный, словно кто-то приподнял море и, устав держать, отпустил его.
Временами звуки дождя затихали и грохотал гром. Удары молний и гром почти совпадали. Огромный электрический кнут стегал город. Вот он ударил в крышу подстанции, вот в парк у моря, вот тремя близкими ударами прошелся по набережной. Затем край электрического кнута высоко вскинулся, грозно выгнулся, томительно застыл – и совсем близко что-то оглушительно треснуло. Окна осветились потусторонним светом. Подпрыгнула на столе посуда. Сам собой открылся холодильник. Заплакала, проснувшись, и сразу же заснула Рита. Папа понял, что молния ударила в здание музея.
Постепенно молнии стали затихать, и остался один дождь. Он лил, лил, лил, лил, не ведая ни остановки, ни передышки. Папа заснул, и звуки дождя вплетались в его сон. Папе снилось, будто город затопило и дом плывет. И покачивается, и выплывает из города, и плывет куда-то дальше, и они отталкиваются длинным шестом, чтобы их не унесло в море. Потом и дом куда-то исчез и остался лишь плот. И на этом плоту кроме детей были еще и собаки. Вилли и Ричард оглушительно лаяли, боясь спрыгнуть в воду. В этот момент по крыше словно дятел клювом застучал, и папа сквозь сон подумал, что странный какой-то гром.
– Мне стра-а-а-а-ашно! – сказал кто-то на ухо папе.
Папа привстал. В его руку вцепился испуганный Костя. Вилли и Ричард носились по кухне и лаяли, вскидывая морды к потолку. За окном только начинало рассветать. Дождь больше не лил, и дом не плыл и не раскачивался. «Сел на мель», – подумал папа.
– Я слышал! По крыше кто-то ходил! – пискнул Костя.
– Это гром, – сказал папа и, упав головой на подушку, мгновенно уснул.
На этот раз ему ничего уже не снилось. Спал он долго и проснулся от пения птиц. Пение было назойливым и повторяющимся:
– Пилик-пик-пик! Пилик-пик-пик! Пик-пик-пилик!
Казалось, птички сидят на голове и долбят маленькими клювиками по барабанной перепонке. Некоторое время папа Гаврилов сквозь сон умилялся, что вот птички проснулись после дождя и радуются выползшим на асфальт червячкам. Но тут птички начали кричать человеческими голосами, стучать по закрытой калитке, и папа сообразил, что птички на самом деле были электрическим звонком в дверь.
Папа закутался в одеяло и, шлепая босыми ногами, отправился открывать. Звонок продолжал надрываться. Звуки растягивались. Птичка хрипела простуженным басом. Должно быть, у нее садилась батарейка. Еще не дотянувшись до замка, папа услышал, как хлопают калитки и открываются двери соседних закутков. Видно, звонили и в них тоже.
К ногам папы испуганно жались Рита, Костя и Алёна, тоже разбуженные простуженной птичкой. Саша, как всегда, спал вмертвую. Поднять его не смог бы и пушечный выстрел. Разве что произнесенное шепотом «Где Сашины богомолы? Тшш! Давайте покормим их без Саши!» заставило бы его мгновенно вскочить.
Папа вышел на крыльцо. Из-за одной его ноги выглядывала Рита, из-за другой – Костя. Алёна пряталась за его спиной, вооруженная кроликом Чудиком. Кролик выглядел безобидным, зато здорово лягался. Удар его задних лап был таким мощным, что однажды, когда кролик случайно попал Пете в солнечное сплетение, Петя от боли присел на корточки.
У бывших докторских ворот, преградив выезд с общего двора, мигала проблесковым маячком полицейская машина. По ту сторону калитки стояли двое мужчин. Один, в белой рубашке, был лет тридцати, высокий как каланча, розовый, радостный и, видимо, добрый. Папе он напомнил богатыря Добрыню Никитича. Такие же светлые брови, такой же прямой взгляд, только бороды нет.
Его спутник был небольшого роста, зато стремительный и подвижный. На фотографиях он, должно быть, выходил всегда смазанным. Он то приседал и заглядывал под калитку, то трогал листья винограда, то начинал ногтем ковырять царапины, оставленные ключом вокруг замочной скважины. Усы, украшавшие физиономию стремительного человека, походили на брови, а брови походили на усы. Из-за этих переставленных усов и бровей его лицо совершенно запутывало, и хотелось встать на голову и поглядеть, как оно будет выглядеть в перевернутом виде.
Между двумя мужчинами стоял Петя и уныло мигал себе фонариком в правый глаз.
– Что ты делал в автобусе? Прятался? От кого? – строго спрашивал у Пети бритый Добрыня Никитич.
– Пятьдесят первая статья Конституции Эр-Эф! Человек имеет право отказаться от дачи показаний против самого себя и против членов своей семьи! – гордо отвечал Петя.
Увидев папу Гаврилова, Добрыня переключил внимание на него.
– Мы из полиции, – сообщил он.
– Ух ты! Настоящие полиционеры! – радостно пропищал Костя. Он вечно путал слова «милиционер» и «полицейский».
Добрыня нахмурился, прикидывая, не обидеться ли ему на «полиционера». Но обижаться на Костю было глупо, и он ограничился тем, что подтолкнул Петю немного вперед.
– Вам известен этот молодой человек? Он утверждает, что живет тут!
Папа Гаврилов изучающе посмотрел на Петю.
– Пап, не давай показаний, кто я! – потребовал Петя.
– Это мой сын Петя, – сразу прокололся папа. – А что он натворил?
– Скрывался под пледом вон в том микроавтобусе!
– Это наш микроавтобус. А что под пледом – так он всегда с головой накрывается, когда спит. Разве законом это запрещено? – спокойно уточнил папа.
Полицейские недоверчиво переглянулись:
– Спит? И часто он там спит?
– Нередко! Он вообще спит в разных местах. Иногда в гамаке. Иногда в машине, – сказал папа.
– Однажды на дереве привязался и спал! – пискнул из-за папиной ноги Костя.
Косте полицейские поверили больше, чем папе. Великан перестал держать Петю за локоть. Петя мигнул фонариком в последний раз и прошел в дом. Полицейские втиснулись на участок следом за ним и, мешая друг другу, остановились у крыльца.
– Следователь капитан юстиции Владимир Матушкин! – представился Добрыня Никитич, показывая удостоверение.
– Оперуполномоченный отдела уголовного розыска лейтенант Максим Ушицын! – сообщил его спутник, заглядывая внутрь сваренных из труб перил, куда дети вечно засовывали жвачку и фантики.
– Ой! – в восторге воскликнула Алёна, выскакивая на крыльцо с кроликом. – Везет вам с фамилией! Целых два правила!
Лейтенант Ушицын нахмурил брови, не ведая, что нахмурил усы:
– Какие еще два правила?
– Ну как же! «Жи/ши» пиши с буквой «и»! Раз! И «Цы»! «Цыган на цыпочках подошел к цыпленку и сказал ему цыц!» Ой, а вас тут нет! Значит, вас надо писать через «и»!
Ушицын не стал писаться через «и». Он так и дрожал от желания чего-нибудь раскрыть. Посмотрел направо, посмотрел налево, потом вверх, потом вниз.
– Так-так! – проницательно сказал он и, наклонившись, поднял с асфальта какой-то вытянутый предмет. Это был глиняный осколок – толстый, с желобком, чуть позеленевший с одного края.
– Что это? – спросил Ушицын разоблачающим голосом.
– Кусок старой черепицы! – посмотрев, сказал папа Гаврилов.
– А как он сюда попал?
– Свалился, наверное, откуда-нибудь, – легкомысленно ответил папа.
– Откуда свалился?
– Видимо, с крыши.
– А участок ваш? Вы же здесь живете?
– Сейчас мы, – признал папа.
Ушицын учуял это «сейчас» и вновь нахмурил усы:
– То есть обычно вы живете не здесь?
– Мы тут временно, пока у нас ремонт, – уточнил папа Гаврилов.
– Так-так! – пробормотал Ушицын и сделал пометку в блокноте.
Матушкин тоже посмотрел на черепицу, но в руки ее брать не стал, а легонько тронул носком совершенно тупое сверло, валявшееся на бетоне рядом с лупой.
– А сверло зачем? – спросил он.
– В бетоне дырки делать, – объяснил папа.
– С какой целью?
– Чтобы диким муравьиным маткам было куда заползать, – сказал папа, понимая, что для нормального человека это звучит как бред.
Однако Матушкин, видимо, не был настолько нормальным человеком. Его лицо чуть шевельнулось. Очень незначительно шевельнулось, однако папе Гаврилову отчего-то показалось, что капитан улыбнулся.
– Понятно. Как же им заползать через бетон? Через бетон они не могут! – признал Матушкин.
– А что случилось? – спросил папа Гаврилов.
Ушицын устремил на него проникновенный взгляд.
– Это вы нам скажите, что случилось! – потребовал он.
Увы, папа ничего сказать не смог. Не дождавшись признания, Ушицын, не спуская с папы глаз, медленно и веско произнес:
– Создана оперативно-следственная группа! Осуществляется обход территории, наружный осмотр места происшествия и поиск свидетелей. Ищем точку проникновения.
– Проникновения куда?
– Этой ночью был ограблен краеведческий музей! Похищена…
– …скифская чаша! Да? – восторженно завопила Алёна.
Ушицын уставился на нее:
– Откуда ты знаешь? Я не успел ещё об этом сказать!
– Я догадалась! – завопила Алёна. – Правильно, да?
– Правильно. Может, ты еще знаешь, кто ее украл?
– А я зяю, кто уклал! Мы уклали! – радостно закричала Рита, которой хотелось в чем-нибудь сознаться.
Опер Ушицын подпрыгнул. Рука его, писавшая в блокноте, сама собой нарисовала звездочку. Видимо, звездочка должна была перепорхнуть из блокнота прямиком на погоны.
– Вы? – ласково спросил он, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться одного роста с Ритой.
Рита смутилась.
– А мы не клали, нет? – растерялась она. – Мы уже хотели укласть? Дылку сделать?
– Мы хотели это теоретически! Тут важное отличие! – сердито поправила Катя.
Однако Рита пока не очень понимала, что такое «теоретически». И опер Ушицын, кажется, тоже.
– Ну да! Наш папа всё всегда похищает! Алмаз у шаха похитил с помощью ручной обезьянки, корону у английской королевы! – радостно влез Костя. – И ещё он убивает! Он соседке нашей, которая нам в потолок шваброй стучала, прислал пираний в банке! Смешно, да?
– Очень! – капитан Матушкин взял папу за запястье.
Папа Гаврилов подумал, что вечерами капитан, должно быть, тихо сидит у окошка, смотрит во двор робким девичьим взглядом и завязывает на гвоздиках узелки. Завяжет, полюбуется, потом развяжет. Богатыри, как известно, в спортивные залы не ходят. Им больше по душе тихие забавы с гвоздиками.