Бестолочь. Приключенческая проза
- -
- 100%
- +
Мурзик лежал безвольной черно-белой тряпицей под стеной и не подавал признаков жизни. Около него образовалась небольшая лужица алой крови, и рубчатые следы этой крови отчетливо впечатались в темно-серый глянец бетона лестничных ступеней, ведущих на третий этаж.
Вадим мгновенно понял, что здесь произошло. Глупый Мурзик выбрался благодаря неплотно прикрытой двери из квартиры. В это время мимо проходила какая-то сволочь и просто наступила на разгуливающего по площадке котенка правой… да, правой ногой в тяжелом ботинке, раздавила его и пошла дальше, вверх, оставив следы на лестнице.
Но кому мог помешать безвинный котенок? Кто этот зверь, походя отнявший жизнь у совершенно безобидного существа? И что Вадим с Мариной скажут своей дочери, которая обнаружит пропажу Мурзика?
Вадим, все еще придерживая рукой левую сторону груди, в которой гулко и часто бухало его возмутившееся сердце, осторожно прошел вверх рядом с елочкой кровавых следов. Они оборвались перед дверью двадцать второй квартиры. Она была точно над его квартирой, и в ней, Вадим знал, живет беспокойное семейство Буртасовых, переехавших к ним в дом пару лет назад.
Глава семейства Егор работал таксистом, жена его медсестрила в городской больнице. Они растили двоих детей, запуганных таких мальчика и девочку. Этот Егор был самое настоящее хамло. По выходным напивался, обязательно колотил жену, все это с шумом, грохотом, истошными криками самих родителей и испуганными воплями детей.
Обычно к ночи они мирились, и скрепляли акт примирения бурным сношением где-то далеко за полночь, с непременным постукиванием спинки кровати о стену. Это скотство доставало всех соседей Буртасовых, но потолковать с ним по-мужски пока еще никто не решался. Поговаривали, что у Егора мутное прошлое, и он всегда носит нож в кармане.
Вадим однажды, когда Буртасовы поначалу еще вели себя более-менее сносно и соседи не отгородились от них безмолвной стеной осуждения и презрения, попросил Егора подбросить его до работы. Он опаздывал на совещание, а Егор как раз садился в свой таксомотор, потрепанную такую серебристую тойоту – он иногда приезжал домой перекусить.
И вот когда они уже почти выехали со двора, откуда-то им наперерез выскочила черная кошка. Егор, вместо того, чтобы притормозить, как это обычно делает любой нормальный водитель, напротив, газанул и погнался за кошкой, цедя сквозь зубы ругательства. Погоня, конечно же, длилась недолго – кошка перепрыгнула через металлическое ограждение и потерялась в зарослях газона, а Буртасов чуть не врезался в припаркованную машину.
– Ты что, парень, сдурел? – закричал на таксиста, придя в себя, Вадим. – Какого хрена ты погнался за кошкой?
– Ненавижу этих хвостатых тварей! – признался, прикуривая от зажигалки трясущейся рукой сигарету Егор. – Особенно черных. Как увижу, прямо убить готов.
– Ну, ты и Шариков! – покачал тогда головой Вадим. – Тебе к психиатру сходить надо.
– Да пошел ты! – оскорбленно бросил в спину вылезающему из его машины Вадиму Егор. Вадим тогда отказался ехать дальше с этим придурком, а поймал другую тачку. С тех пор они делали вид, что не знают друг друга, и даже не здоровались при редких встречах.
А сейчас у Вадима не было и капли сомнения в том, что так рано оборвавшаяся жизнь Мурзика – дело рук, вернее ноги Егора.
На всякий случай Вадим спустился на межэтажную площадку, где продолжало остывать тельце бедного Мурзика, и посмотрел через подъездное окно вниз – точно, знакомая серебристая тойота с желтым таксистским колпаком на крыше была припаркована впритык к детской площадке.
Это он, Егор! Приехал пожрать и, увидев на площадке Мурзика, просто так, из-за того, что не любил кошек, взял и растоптал его. Вадим представил, как будет захлебываться от слез его дочь, когда узнает, что котенок пропал (настоящую правду он ей, конечно, никогда не скажет), как расстроится Марина.
«Ну, козел, погоди!» – выдохнул Вадим и, осторожно взяв в руки изломанного, растоптанного котенка, снова поднялся к двери Буртасовых. Лишь бы он был дома один. Да, впрочем, так и должно быть: время было около двенадцати, дети этого урода были одна в садике, другой в школе, жена на работе, а сам он, как обычно, заехал домой перекусить.
Вадим глубоко вдохнул и нажал кнопку звонка. Удивительно, но дверь почти тут же распахнулась. Егор предстал перед Вадимом, держа в руке один из своих тяжелых ботинок с рифленой подошвой. Вот почему он так быстро открыл дверь: находился рядом, в ванной, где смывал кровь Мурзика с подошвы. Она была мокрой и с нее на коврик прихожей капала мутная вода.
– Твоя работа?
Вадим поднес к изменившемуся лицу Егора трупик котенка с безвольно болтающейся головой.
Но замешательство Буртасова длилось недолго, он тут же взял себя в руки, а лицо его приобрело обычное для него презрительно-наглое выражение.
– Да пошел ты! – рявкнул Егор, резко ударяя зажатым в своей руке ботинком по котенку. Мурзик вылетел из руки Вадима и, мягко ударившись о стенку, упал на пол. – Чего ты мне припер эта дохлятину сюда? Следить надо за своими кошками, а то шляются под ногами! Пошел, говорю, отсюда, на хрен!
И грубо толкнул тем же ботинком Вадима в грудь.
– То есть, он вас первым ударил? – прервав рассказ Вадима, задал уточняющий вопрос следователь, все это время молча делающий торопливые пометки у себя в блокноте. – Это очень важно. И еще: кто-нибудь видел, как потерпевший вас ударил?
– Да, он первым меня толкнул, – садясь на кровати и держась рукой за побаливающий бок, затянутый бинтами, хмуро подтвердил Вадим. – Но этого никто не видел. Мы же там были только вдвоем.
– Это уже хуже, – вздохнул лейтенант и почесал шариковой ручкой переносицу своего мальчишеского курносого носа с конопушками, сбегающими на розовые щеки. – Ну, хорошо. Он вас толкнул первым. Дальше что было?
А дальше разозлившийся Вадим провел одновременно по корпусу и по голове Егора серию мощнейших ударов. И бил так, как, наверное, никогда и никого в своей жизни не бил. Хотя как боксер Вадим провел на ринге десятки боев, он не помнил, чтобы от его ударов кто-то взлетал на воздух. А здесь именно так и произошло: от завершающего апперкота в челюсть, в который Вадим вместил всю свою ненависть к этому недочеловеку, ноги Егора оторвались от пола и он, лязгнув зубами, улетел спиной вперед в раскрытую дверь гостиной и грузно обрушился там на ковер. И остался лежать неподвижным.
Тяжело отдуваясь, Вадим хотел было уже уйти из этой проклятой квартиры, но вспомнил про Мурзика. Погибшего котенка тут оставлять, конечно, было нельзя: эта сволочь, когда очухается, просто выкинет его на помойку. Сам Вадим похоронить его по-человечески просто уже не успеет, до автобуса в Щербакуль оставалось всего с полчаса, поэтому он решил попросить упокоить котенка дожидающегося его на улице шофера. Митрохин мужик душевный, все поймет и сделает как надо.
Вадим подобрал Мурзика, мельком, через плечо, посмотрел на валяющегося на полу Буртасова – тот должен был уже прийти в себя. Но Егор продолжал лежать в той же позе – на спине, широко разбросав руки и ноги, Это не понравилось Вадиму.
«Как бы этот козел ненароком ласты не склеил» – с некоторой тревогой подумал он. И, подойдя к Буртасову, носком туфли потыкал его ногу:
– Ну ты, слабак, кончай придуриваться, вставай давай!
Буртасов никак не реагировал. Вадим перепугался не на шутку. Он опустился на колени, приложил ухо к груди Егора. И тут же услышал не только его учащенное сердцебиение, но и какой-то странный металлический щелчок, и затем почувствовал резкую боль у себя в левом боку.
Ничего не понимая, Вадим резко отпрянул от Егора, вскочил на ноги. И вовремя, потому что Егор приподнялся с пола и снова взмахнул рукой с зажатым в ней ножом с выкидным лезвием, щелчок которого и услышал перед первым ударом Вадим. В этот раз лезвие лишь пропороло ему куртку. Да, не зря все же про этого ублюдка говорили, что он всегда ходит с «пером».
– Убью, сука! – прошипел Буртасов, в третий раз, и все так же сидя на полу, замахиваясь ножом. Вадим сильно пнул по его руке, и нож с лязгом улетел под стоящий рядом стол. Егор резво повернулся и потянулся за своим оружием. Вадим не стал дожидаться, пока он доберется до ножа, и прыгнул ему на спину. Он обхватил голову хрипящего от ярости противника и резко вывернул ее набок, и тело Буртасова обмякло под руками Вадима.
– Вот так-то, – прошептал Вадим, вставая на ноги. Внезапно перед глазами у него все поплыло и он, теряя сознание, свалился на пол рядом со своим врагом. А неподалеку от них лежало тельце котенка Мурзика, ставшего невольным виновником этой драмы…
– Ну, а дальше вы все знаете.
Вадим потянулся за соком, лейтенант, снова теряя халат, опередил его и протянул пакет. Вадим отвинтил крышку и отпил несколько глотков прямо из горлышка.
– Нас нашла прибежавшая на шум соседка Буртасовых. Она-то и вызвала милицию и скорую. Что теперь будет, това… гражданин следователь?
– Ну, что уж так-то сразу: «гражданин следователь!» – почти смущенно пробормотал Захаринский, захлопывая свой блокнот. Он явно проникся сочувствием к своему подследственному по только что открытому уголовному делу, которое лейтенант для себя окрестил «Дело Мурзика». – Идет следствие, оно все и расставит на свои места. Лично от себя могу сказать, что тут все, конечно, неоднозначно. Есть и несанкционированное проникновение в чужое жилище, но есть и веский мотив для этого – убийство вашего бедного котенка, покушение на вашу жизнь. Но есть и превышение пределов самообороны. Аффект опять же, я так думаю, имел место быть с вашей стороны. Ваше счастье, что шея у этого Буртасова оказалась бычьей и он остался жить. Правда, я бы никому такой жизни не пожелал: лежит бревном, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может и только мычит. Видите, как много я вам выдал служебной информации, хотя и не должен был этого делать. Ладно, Вадим Николаевич, выздоравливайте. Мы еще продолжим наше общение. До свидания!
Он пожал руку Вадиму и направился к двери.
– Скажите, товарищ лейтенант, а вы встречались с женой Буртасова? – задал ему уже в спину вопрос Вадим. – Как она?
Следователь остановился, обернулся. И развел руками:
– Ну, что жена? Плачет, конечно. Но вас не проклинает, если именно это вас интересует. Говорит, рано или поздно что-то подобное должно было произойти. Уж очень жестокий человеком, этот ее муж. Вот так вот. Ну, я пошел.
И он осторожно прикрыл за собой дверь больничной палаты…
Шрамы
– А это что у вас за шрамы? Что за операция была?
Идет утренний обход, и заведующий хирургическим отделением внимательно рассматривает оголенный солидный живот крупного мужика, лежащего вторым от окна. На табличке, прикрепленной к спинке его кровати, мужик значится как Владимир Петрович К. (пусть будет для краткости ВПК).
А на первой от окна койке, то есть рядом с ним, табличка обозначает присутствие на ней другого Владимир Петровича, только Ж. (ну, этот у нас будет, соответственно, ВПЖ). Но табличка есть, а ВПЖ нет.
А, вот он и идет, вернее, ковыляет мелким гусиным шагом, слегка откинувшись назад, иначе пузырь живота заставит клюнуть его носом в пол. ВПЖ уже 66 лет, у него атеросклерозом поражены артерии и более мелкие сосуды конечностей, потому ему очень трудно передвигаться. Дальше будет еще хуже, хотя он и регулярно капается в больнице два раза в год. Потому что ВПЖ не хочется отказываться от курения, а это никотин спазмирует, схлопывает сосуды, и кровь плохо поступает к тканям. Здесь недалеко и до гангрены.
ВПЖ, сдерживая дыхание, чтобы врач не уловил запаха табака, пробирается к своей кровати и с пыхтеньем усаживается на нее.
– Так что это за шрамы? – повторяет свой вопрос врач.
– Ножевые ранения были. Пять штук, – нехотя говорит ВПК.
– Ясно, – резюмирует врач. Узнав происхождение этих шрамов, теряет к ним всякий интерес. А вот я бы послушал, за что это моего сопалатника так издырявили.
Пощупав живот и вытирая руки протянутым ему медсестрой влажным полотенцем, врач говорит:
– Ну, вот и мы вам добавим шрамчик. Готовьтесь, завтра прооперируем.
ВПК угодил в нашу шестую палату (не ждите никаких аналогий с персонажами знаменитого чеховского рассказа – просто наша палата действительно шестая) с грыжей. Говорит, купили новую квартиру на Солнечном, перетаскивал мебель, тут она и вылезла.
Она и раньше была, но ВПК как-то управлялся с ней, укрощал грыжу бандажом, сам вправлял ее обратно, когда слишком выпячивалась. И продолжал бригадирствовать в своей строительной бригаде. Ему под шестьдесят, он ростом куда выше среднего и весит, по собственному признанию, 115 килограммов.
Врач между тем, повернулся теперь уже к ВПЖ.
– А вы что, Владимир Петрович, так и продолжаете курить? – укоризненно говорит он, пожимая руку ВПЖ (что означает – они хорошо знакомы).
– Да уже меньше, – конфузливо отвечает ВПЖ и отводит глаза.
Врач разочарованно машет рукой и делает пару шагов к соседней кровати.
Всего в палате их восемь – я впервые лежу в больнице при таком скоплении народа в одном помещении. До этого как-то лежал в краевой клинической, в глазном центре, так там везде в палатах было максимум по пять человек. А здесь – целая толпа!
Лечебница эта старая, ей больше сотни лет, и уже не первый год идут разговоры о ее сносе и строительстве новой, но пока, похоже, не получается. И буквально сыплющаяся больница (ее перестали ремонтировать) продолжает исправно лечить больных.
– Это хорошая больница, – неожиданно заявил ВПК после обхода. – Тут к больным как к людям относятся. А вот я после того, как меня подрезали, в тыщекоечной полежал, так там полный отпад!
Я ловлю Владимира Петровича на слове и прошу его рассказать, за что и где его подрезали. ВПК, заметив, что на него с выжидающим любопытством смотрю не только я, а, считай, вся палата, прокашлялся и совершенно будничным голосом рассказал свою историю, от которой у меня буквально волосы зашевелились на голове.
2
Дело происходило в конце 80-х, в Красноярске. ВПК, тогда еще совсем молодой парень Володя, со своим братом и еще тремя парнями после рабочего дня выпивали на берегу Енисея. На пятерых у них было такое же количество бутылок водки да пара плавленых сырков. Ну и еще сигареты.
Любовались на открывающиеся на той стороне могучей реки виды, травили анекдоты, говорили за жизнь – все как полагается в таких мужских компаниях, и быстро пьянели от выпитого. И вдруг послышался топот многих ног, ругань, и из-за ближайших деревьев к месту уединения друзей вывалила шумно дышащая, разгоряченная компания незнакомых парней. Их было человек пятнадцать-двадцать.
– А, вот они, суки! – прорычал самый здоровый из них и рыжий. Он сжимал в руке штакетину. Какими-то палками, обрезками труб и арматуринами размахивали и остальные члены этой непонятно для чего и по какой причине собравшейся банды- не банды, но очень воинственно настроенной группы.
– Мочите их, пацаны!
И «пацаны» с ревом накинулись на не успевших даже встать на ноги друзей.
Володя, получив здоровенный пинок в грудь, едва не укатился под высоченный обрыв, но успел сгруппироваться и вскочить на ноги. И повторно налетевшего на него рыжего здоровяка он встретил мощным апперкотом в челюсть – как учили в боксерском кружке, куда он как-то ходил целый год.
Рыжий даже лязгнул зубами и с откинутой головой попятился назад. Но добить его Вовка не успел – его ударили чем-то твердым сзади по затылку, и он «поплыл», а пришедший в себя здоровяк снова накинулся на него.
В руке у него в этот раз блеснул нож, и он несколько раз подряд, прямыми тычками ударил им своего обидчика в живот, а напоследок, зло ощерив редкие желтые зубы, с хеканьем полоснул лезвием поперек брюшины. Володя со стоном упал на колени…
Буквально втоптали в пожухлую осеннюю траву и его недавних приятелей-собутыльников, так некстати оказавшихся на пути разозленной оравы. Позже выяснилось, что неподалеку от этого места гуляли свадьбу. А две подружки решили уйти с нее на дискотеку. Но для начала им зачем-то понадобилось сбегать домой.
Они жили в частном секторе, и чтобы спрямить путь, пошли берегом Енисея. Девчонок на безлюдной тропинке перехватили двое каких-то пьяных отморозков, избили, сняли с них золотые серьги, отобрали и вывернули сумочки, порвали на них одежду.
Подружки еле вырвались и убежали обратно, на свадьбу. Вот оттуда-то и снарядилась карательная экспедиция и стала прочесывать берег Енисея – излюбленное место для любовных свиданий и пьянок местной молодежи. Искали по запомнившимся ограбленным девчонкам приметам своих обидчиков – на одном из отморозков была синяя рубашка, на другом зеленая.
Как назло, ни сном, ни духом не ведавшие о том, что произошло недалеко от того места, где они так хорошо сидели, Владимир и его брат Николай, были одеты в рубашки именного такого цвета – синюю и зеленую. За что и огребли по полной от жаждавшей мести толпы.
– Пацаны, кто первым очухался, говорили потом: я сидел на траве, подбирал с нее и заталкивал себе обратно в живот вывалившиеся кишки, – покашливая время от времени, продолжал свой жуткий рассказ ВПК. – Досталось и остальным: у кого-то была пробита голова, у кого рука сломана. У брательника моего полопались ребра и что-то внутри отбили. Но больше всех, конечно, досталось мне – тот здоровяк, которому я так хорошо врезал, не иначе убить меня хотел, да вот свезло мне, не до конца убил. Кто-то сбегал в поселок, вызвали милицию и скорую. И пока они ехали, я все время был в сознании, но в таком мутно все вокруг было. И почти не больно, от шока, наверное.
3
Вот тогда-то меня с братом и отвезли в тыщечекоечную больницу и сразу положили на операционный стол. Я вообще-то должен был умереть после такого ранения. Но хирург сказал, что мне невероятно повезло: во-первых, в желудке у меня было пусто, не считая водки, во-вторых, кишки вывалились не в грязь, а в сухую траву, так что инфекции не случилось.
Но когда требуху укладывали обратно в живот, прямую кишку мне вывели в бок и прицепили снаружи этот, как его, калоприемник. Врачи сказали, что пока кишечник внутри не уляжется, как надо, мне придется походить вот так.
А какой там походить, я пошевелиться-то не мог. И вот тогда я увидел, как в этой тыщекоешной к больным относятся – как к скотам. Раны у меня плохо заживали, и меня спихнули в гнойное отделение.
У себя в палате я лежал один. Этот гребаный калоприемник время от времени надо было освобождать – говно в него плывет само по себе, хочу я срать или не хочу. Из дренажных трубок гной прет. Вонь в палате стоит – хоть нос зажимай. Вдобавок у меня еще пролежни на спине пошли— я тогда хоть и поменьше весил, чем сегодня, но центнер во мне был все равно, и никому такую колоду ворочать не хотелось.
Так что ни медсестры, ни нянечки было не дозваться, когда они нужны были. Хорошо, братишка мой быстро оклемался – он ведь тоже в хирургии лежал, вот он-то и помогал мне здорово во всем, что должен был персонал делать…
ВПК замолчал, уставившись в потолок и легонько поглаживая утянутую бандажом паховую грыжу.
– А дальше-то че было? – первым не выдержал его сосед, другой Владимир Петрович.
– Да, давай уж выкладывай свою историю до конца, – поддержал его мой сосед, ждущий операции на желчном пузыре.
– Ну, выписали меня только через пару месяцев, инвалидность временную дали, – грузно усевшись на кровати, продолжил Петрович. – А тут и суд подоспел над этими, что нас долбили в тот день, а меня чуть не убили – нашли их как-то удивительно быстро.
Судили-то, конечно, не всех, но человек восемь из них в клетке оказалось. Этому, рыжему, что меня порезал, дали шесть лет, остальным кому три, кому два, а кому вообще условно. Рыжий – я запомнил, Тимченко его фамилия, у меня прощения просил на суде за то, что они попутали нас с теми бандюками, что на их девок напали, и за то, что он так сильно порезал меня…
– И что, простил ты его? – спросил ВПЖ.
– А, рукой махнул, дескать, хрен с тобой, и ничего не сказал, – буркнул Петрович. – Больше я его не видел.
Потом он вдруг оживился:
– Но земля-то, как говорят, недаром круглая. Лет пять тому назад за драку отсидел старший сын моего брата, того самого, с которым мы попали в ту заваруху. И он потом рассказывал, что на зоне повстречал – кого бы вы думали? – того самого Тимченко.
Он сам к нему подошел, когда услышал его фамилию, и спросил, не родственник ли он мне. А племяш здорово похож на меня. Ну, и сказал, кем мне доводится. Тимченко же к тому времени, оказывается, превратился в матерого уркагана, у него то ли пятая, то ли шестая ходка уже была, и он был на зоне за смотрящего. И племяш мой потом весь свой срок проблем не знал – так Тимченко поквитался за свой должок передо мной.
Ну, что, удовлетворил я ваше любопытство, болезные? Тогда я пошел курить. А ты куда, тезка, тебе же нельзя?!
Но ВПЖ только досадливо рукой махнул, и два Владимира Петровича, торжественно выпятив свои животы, важно пошагали из палаты в курилку.
А я вытащил свой блокнот и сделал торопливые наброски к рассказу, который дописал уже дома и который вы только что прочитали…
Тварь
Моя однодневная поездка тем февральским днем в это прииртышское казахстанское село, оно же центральная усадьба совхоза, за материалами для районки уже подходила к концу. Напоследок я зашел к участковому старшему лейтенанту Даурену, с которым был хорошо знаком.
Кабинет старлея находился в конце конторы центральной усадьбы.
На мое счастье, Даурен был на месте, и сердито пыхтя, писал какую-то бумагу.
– Не люблю эту писанину, а приходится, – пожаловался он мне, бросая ручку на стол. – Садись, кури.
Форточка в окне за его спиной была открыта, и мы оба закурили.
– Ну, чего тебе от меня в этот раз понадобилось, старче? – молвил Даурен, с удовольствием затягиваясь «Примой».
– Да как обычно, расскажи, сколько преступлений раскрыл, чего делаешь для их профилактики.
– Да какие там преступления, – досадливо тряхнул черноволосой головой старлей. – Ну, барана тут один тип у соседа украл, сварил его и слопал. А шкуру, дурак, на заборе повесил. Вот по ней и раскрыли кражу. Чего еще? На третьем отделении парни на танцах подрались, одному нос сломали, зачинщик пятнадцать суток получил…
Я торопливо записывал за ним, и тоскливо думал: боже, какая фигня! Что можно написать по этим мелким делам?
И тут с улицы через форточку до наших ушей донесся жуткий, просто нечеловеческий визг. Он то утихал, то нарастал, перекрывая чьи-то громкие матерные крики.
– А ну пошли! – тут же соскочил с места, прислушавшись, участковый. – Это, похоже, алкаш Саркамысов. Снова, тварь, жену свою бьет…
– Или убивает, – с тревогой добавил я, напяливая на голову шапку. – Вон как истошно визжит. Ты оружие-то возьми.
Но Даурен только рукой махнул и выскочил из кабинета, как был – в свитере и без шапки. И лишь галифе с красным милицейским кантом, заправленные в начищенные до зеркального блеска сапоги, служили подтверждением того, что он милиционер. Впрочем, в этом совхозе и так все знали, кто такой Даурен.
Я нахлобучил шапку, а куртка и так была на мне, и побежал за Дауреном.
Оскальзываясь на начавшем подтаивать утоптанном снегу, мы проскочили приконторский скверик, перебежали пустынную улицу и оказались у трехоконного приземистого дома с голубыми ставнями, с распахнутой настежь щелястой калиткой.
Оттуда, из глубины двора, и доносились эти жуткие крики. Старлей, не останавливаясь, влетел во двор, я за ним. И нам открылась кошмарная картина. Мужик в потертом, лоснящемся полушубке, стоя на коленях, обеими руками буравил в собачьей будке каким-то непонятным инструментом с торчащей из-под локтя отполированной рукояткой, и хрипло орал:
– Ах ты, сволочь, хозяина кусать? Сдохни, падаль!..
А из будки доносился истошный непрекращающийся вой, переходящий в самое настоящее высокоголосое рыдание.
Не смея приблизиться к расправляющемуся с собакой мужику, в нескольких метрах от него все всплескивала руками средних лет тетенька, с накинутым на голову и плечи серым вязаным платком, с уже начавшим желтеть застарелым синяком под глазом, и плачуще причитала:
– Гришенька, голубчик, что ж ты делаешь?! Не трожь Пирата!
У меня потемнело в глазах и ноги сделались ватными. Такого зверства я в своей жизни еще не видел, и просто впал в ступор. Спасибо Даурену – он, не растерявшись, сходу подлетел к мужику, корячившемуся у будки, схватил его за плечи и с размаху откинул назад.
Мужик кулем свалился на спину. При этом орудия своего из рук не выпустил, и так и упал с ним, держа над собой. Это оказалась пешня для пробивания прорубей во льду, с вытянутым, как жало, и окровавленным острием.
– Ты что, гад, творишь, а? – сиплым от ярости голосом выкрикнул Даурен, выкручивая из рук поверженного Гришеньки окровавленную пешню. – Ну, застрелил бы его, если уж так приспичило. Что ж ты изгаляешься над псиной?