Записки газетчика

– Полный газават! – ответствовал я. И мы на какое-то время становились белыми и пушистыми. Алим куда-то пропадал, я с головой окунался в работу. К тому времени я был на самом пике производительности. Писал много, причем не только в свою газету – в Экибастузе выходило несколько газет. Писал я также и в областные и республиканские газеты, на радио, – не было месяца, чтобы в мой адрес не приходило несколько почтовых денежных переводов, обычно на 20—30 рублей, а как-то даже на целых 90. У Алима, похоже, был нюх на такие вещи. Он тут же обнаруживался, как черт из табакерки, также, впрочем, как и в дни выплаты зарплаты, и наша троица (с собой забирали еще и Мякинького – нам не хватало его скрипучего смеха) заваливалась в пивбар или оккупировала уличную пивную бочку на колесах.

Алим так и не нашел себе больше в Экибастузе работу – ни в одну из газет его не брали. Правда, как-то он устроился на железнодорожный переезд – поднимать-опускать шлгабаум. Но и там сотворил что-то непотребное, и его попросили на путях больше не появляться. Он практически сидел на шее у своей жены, завуча одной из школ. Она его периодически выгоняла из дома. Алим, пошатавшись по только ему известным адресам, возвращался обратно и горячо обещал жене написать или киносценарий, или документальную повесть, что от него «давно ждут в Алма-Ате». Он и в самом деле садился потом за письменный стол, долго и упорно что-то писал, переписывал, давал и мне почитать фрагменты – это действительно было похоже на сценарий фильма про героев труда ударной комсомольской стройки. Но закончить Алиму этот шедевр почему-то никак не удавалось, а потому он искал разные другие способы заработать.

Как-то умудрился договориться с руководством Экибастузского ПАТП о строительстве декоративного чугунного заборчика, которым надо обнести молодые сосенки, высаженные у предприятия вдоль дороги. Алиму пообещали за этот забор полторы тысячи рублей. Я как раз ушел в отпуск и хотел, как обычно, уехать порыбачить к себе в Пятерыжск. Алим уговорил пойти к нему в бригаду. На «подхват» мы взяли еще и где-то подобранного Алимом запившего и выгнанного со стройки дагестанца по имени Шукур. Втроем, а чаще – вдвоем с Алимом, поскольку Шукур периодически исчезал, мы за две недели собрали из чугунных секций и поставили на заливную бетонную ленту этот чертов забор. Буквально в десятке метров от него пролегала одна из оживленных транспортных магистралей Экибастуза, по которой время от времени проезжали и несколько маршрутных автобусов. Когда голые по пояс и обливающиеся потом смуглый и пузатый Алим и я, тогда еще стройный, и обгоревший на солнце до цвета вареного рака, несли очередные носилки с бетонным раствором, а мимо проходил автобус с пассажирами, мы дружно отворачивались, чтобы нас никто не узнал. Все равно узнавали, и по городу среди пишущей братии поползли ехидные смешки, что Бабетов с Валеевым открыли свою ударную стройку.

Когда получали расчет за работу, нас обманули – выдали ровно половину от того, что обещали. Алим, будучи вне себя, пнул одно из звеньев забора, и оно охотно свалилось, выворотив с собой и тонюсенькую бетонную ленту. Мы как будто предвидели эту «лажу» с расчетом и клали фундамент прямо на землю, а не в траншею. Так что остальная часть забора со временем свалилась без постороннего вмешательства, думаю – к немалому изумлению жуликоватого руководства ПАТП.

Потом я уехал в Сибирь, и Алим надолго выпал из моей жизни. Пока однажды не раздался междугородный телефонный звонок и я, не веря своим ушам, услышал в трубке знакомый смех и сочный баритон: «Нет, у тебя совесть есть, нет?». Да, это был Бабетов. И звонил он из Улан-Удэ. Какой-то необъяснимый виток судьбы забросил его из солнечной Алма-Аты, куда Алим перебрался в начале 90-х из Экибастуза, в морозную снежную Бурятию.

– Слушай, старина, – басил в трубку Алим. – Я тут работаю в республиканской газете «Бурятия», всем тебя расхвалил, какой ты юморист и фельетонист, под тебя готовы создать отдел. И Светке твоей найдем работу. Давай приезжай, а?

– Но как ты меня нашел?

– Брось, или ты забыл, кто я!

Мне как раз надо было ехать на экзаменационную сессию в Алма-Ату, и мы договорились, что я на день-другой залечу в Улан-Удэ. Дело было в марте. Столица Бурятии неожиданно встретила меня таким же тридцатиградусным морозом, который остался у меня дома далеко на Севере, в Эвенкии, еще подумал: «А здесь-то с какой стати?». И тут же забыл про это, так как был потрясен увиденным из автобуса памятником вождю мирового пролетариата на центральной площади Улан-Удэ. Такого я еще не видел: на постамент была водружена просто одна иззябшаяся и чудовищно огромная ленинская голова со снежной шапкой на лысине. Еще бы шлем на нее – и готовая каменная иллюстрация к сказке Пушкина про Руслана и Людмилу!

С трудом нашел редакцию, с полчаса дожидался Алима – аксакал казахстанской, а теперь еще и российской журналистики явно не спешил на работу. Наконец, увидел знакомую коренастую фигуру с торжествующе выпяченным животом, неспешно поднимающуюся по парадной лестнице на свой этаж. Мы обнялись, похлопали, как полагается, друг друга по спине. Алим оставил меня в своем кабинете, вернулся минут через десять и сказал, что меня ждет редактор. Я за это время полистал «Бурятию», в которой мне, возможно, скоро придется работать. Газета понравилась, воодушевляло и то, что рядом – Байкал, куда, как уверял меня Бабетов, они летом выезжают всей редакцией чуть ли не каждые выходные. К редактору пошли вместе. Он сообщил, что доверяет мнению Бабетова, и хотел бы взять меня на работу. Но вот насчет жилья ничего конкретного сказать не мог. Правда, пообещал место в семейном общежитии. Это тут же охладило мой пыл. В Туре я, после долгих мытарств, наконец-то получил просторную трехкомнатную квартиру, пусть без водопровода и канализации, но с центральным отоплением, и уже приватизировал ее. А тут придется все начинать заново. Более того, моя «Советская Эвенкия», несмотря на сотрясающие страну катаклизмы, даже перестав быть партийным органом, финансировалась администрацией округа довольно устойчиво, потому что была единственной газетой на весь огромный регион. А редакторат бывшей обкомовской «Советской Бурятии», оставшейся без партийной опеки и ставшей просто «Бурятией», постоянно пребывал в мучительных раздумьях, где найти денег на выплату зарплаты, гонораров, расчетов с типографией, с коммунальщиками…