слишком поздно для «прости»

06 июля. Нью-Йорк

02:17

- Танцем дело, конечно, не кончилось… - Конни «внезапно» увлекается белой ленточкой своего неглиже и замолкает, позволяя и без того знойной Монифе дойти до температур парового котла. На это уходит всего четыре секунды. В полумраке комнаты сложно разглядеть шоколадный лоб служанки и уже тем более – капли горячего пота на нём, но за двадцать лет младшая Адамс научилась определять точку её кипения. Ещё полсекунды. Можно.

- … Он пригласил меня на второй. Правда, у старикашки был не самый удачный день, потому что появилась Лаверн. Две улыбки, тысяча извинений, и прокурора оставили с носом. А потом были овации, а потом - букеты в гримерной, и оркестр… Ох, Монифа, какой сегодня был оркестр…

Глэдис закрывает глаза. Нескончаемый щебет сестры не стихает, но словно отслаивается от тишины гостиничного номера, смиренно отступая на второй план. Остаётся только дождь. Мерный, настойчивый шум с перебором капель по стеклу. Глянцевые дорожки, вобравшие в себя тусклый свет настольной лампы по эту сторону и огни огромных светящихся букв «H» и «О» - по ту. Где-то этажами ниже, расположенные одна под другой, призывным светом манят оставшиеся «T», «E» и «L», но это также далеко, как и голос Конни, как и мягкие движения гребня в руках Монифы, и этот тягучий запах лилий, и вся эта проклятая суматошная жизнь.

- Эй, красотка! – неожиданный окрик рывком бросает в реальность.

Конни, с ногами усевшись на кровати, внимательно ждёт ответа. В глазах – озорные искорки, в распущенных кудряшках – слабый отсвет ночника, оставшиеся без косметики губы растянуты в улыбке «я всё про тебя знаю». Больше в комнате никого нет.

- Можешь начинать рассказывать про подругу, с которой непременно нужно увидеться, и как можно скорее…

Глэдис сонно выпрямляется в кресле и, словно проснувшись не в своей постели, хмуро оглядывает убранство номера-люкс. В неверном ночном освещении всё выглядит призрачно, смутно, а потому терпимо. Полированная поверхность огромного шкафа в углу (на массивных дверцах еле заметен тонкий узор по дереву); большое овальное зеркало на ножках; туалетный столик, за которым несколько минут назад Монифа расплетала причёску Конни; изящный стул с гнутой спинкой; две большие кровати – одна под покрывалом, на другой сидит нахохленный «птенец» и ждёт свою порцию «вкусного». Приходится уводить маленького следователя по ложному следу, прочь от начатого разговора.

- Монифа уже ушла? Ты видела, в каком номере её поселили?! Этаж для «чёрных» выглядит хуже, чем дом с привидениями…

- Хорошо, что он здесь есть, и нашей прекрасной надзирательнице не пришлось бежать среди ночи в другую гостиницу. Я была уверена, что после резни в Талсе мама ни за что её не отпустит, но, как видишь, следить за мной важнее.

- Не следить, а оберегать, - словно очнувшись, Глэдис устремляется к шкафу. Там, в его объёмном нутре затаились, ожидая свободы, любимые наряды сестер, среди которых и оно, выбранное как раз для сегодняшней ночи, прямое золотистое платье в египетском стиле: Клеопатрой он её ещё не знал. Глэдис сбрасывает на свою кровать халат и торопливо начинает переодеваться, благо, наставлять младшую сестру на путь истинный это совсем не мешает.

- оберегать от необдуманных поступков. Например, от пирушки с оркестровыми в три часа ночи.

- И это говорит мне женщина, которая в те самые три часа ночи собирается на свидание?! Замужняя, между прочим, женщина …

Пущенный метательным дротиком взгляд обещает Конни не меньше десятка египетских кар на её буйную голову – кажется, становление Клеопатры начинается здесь.

- И не надо на меня так смотреть. Ты каждый раз несёшься в Нью-Йорк как будто город в огне, а ты – единственный пожарный, который может его потушить. Очень странно, что мистер Коулман, как и мистер Дерек до него не замеча…

- Конни!

Конни замолкает. Опускает глаза, и на юном личике её вдруг проступает какое-то беспомощное, не наигранно трогательное выражение грусти, незнакомое ни этим тонким чертам, ни самой Глэдис. Самое время заметить, что малышка Конни уже успела сбросить такие родные и милые сердцу признаки детскости, и вряд ли получится обрадовать её до визгов новыми куклами, и уже не соберешь её волосы в пучок «как у взрослой» - взрослая леди теперь может справиться и сама.

- Я думала, ты согласишься пойти со мной. Тогда бы Лаверн точно нас отпустила, - звучит без упрёка и детской обиды; мягкая констатация факта человека, который ведет линейный пересказ своей жизни, в этой главе подпорченной трауром. Конечно, стоило ещё в «Моллюске» заметить этот умоляющий взгляд в ответ на приглашение музыкантов присоединиться к ним. Глэдис выдыхает, и, отложив широкий пояс в сторону, присаживается на кровать к Конни.

- Милая… - шум дождя заполняет тишину, пока сёстры знакомятся заново. Новоявленная «миссис Коулман» улыбается волнению в серых любимых глазах, и мягко отводит завиток непослушных волос Конни ей за ушко, - Расскажи, кто там тебе так понравился?

- Саксофон Майкл Кёртис, - пауза. Ни капли узнавания и понимающего «ах, и как я не догадалась» в глазах Глэдис вынуждает Конни дополнить и без того цельный образ деталями, - Ну в тёмных очках. Высокий такой. Футов семь, не меньше… - Глэдис неуверенно кивает, хотя Конни и не замечает этого жеста: слишком далеко она забралась в своих мыслях.

- Я была ровно на уровне… второй пуговицы его рубашки. Точно. А ещё у него такая улыбка… И губа разбита. Как у хулигана.

- Чудесный образ…

- А ещё там была его бабушка. Ну, может и не бабушка, но для мамаши старовата. Сидела прямо у сцены, крайний столик слева…

- Подожди, - улыбка Глэдис стекленеет. Лёгкий холодок по пальцам. Крайний столик слева. Кажется, там не было других… крайних левых…, - Тёмно-зелёное платье? Черные перчатки выше локтя и волосы… тоже чёрные, с проседью?

- Она, - кивает Конни, и тут же продолжает свой перезвон, не замечая столкновения бровей сестры где-то в районе переносицы, - Сидела рядом с таким же престарелым джентльменом, но…

- Конни. Это не может быть его бабушка… - Глэдис встревоженно переводит взгляд на ясные глаза младшей сестры, - Это Сандра Марино. Мама Джованни и моя бывшая свекровь.

- Ну, может, она его тётя или ещё какая дальняя родственница. Какая теперь разница? Мы всё равно уезжаем утром, и я больше никогда его не увижу.

«Это к лучшему» звучит в голове назойливая, повторяющаяся мысль. «Это к лучшему». Хватит с Адамс одной юной девы, брошенной в лапы гангстерской саги. Тётка она этому саксофонисту или троюродная сестра двоюродного дяди – чем дальше Конни будет от этой Нью-Йоркской клоаки, тем больше шансов, что хоть у одной из сестёр останется капелька разума. Лаверн не в счёт, она со своей безумной тягой к правильности уживается вполне счастливо.

- Я просто хотела узнать, какого цвета у него глаза…

«Нет, всё-таки ребёнок» со вздохом убеждается Глэдис. А Конни вздыхает тихонько, словно разглядывая оставшуюся от леденца палочку, уютно забирается под одеяло, и, подложив под румяную щёку ладошку, сладко шепчет, закрывая глаза, - Теперь придётся придумывать, что синие.

03:12

Синие предрассветные сумерки неспешно вползали в тишину ночного города. Улицы Чайна-Тауна, обычно переполненные суетой и гомоном своих жителей, переживали редкий час беззвучия, когда залы опиумных притонов уже пусты и бездыханны, а торговые повозки ещё накрыты сукном, мокрым от минувшего дождя. Эту короткую, почти случайную передышку самый оживленный район Манхэттена переживал, затаив дыхание. Темны были трёхэтажные, прижавшиеся друг к другу домики с китайскими фонарями по фасадам, и только в дальнем конце улицы, круто сворачивающей в тупик, виднелись редкие жёлтые отсветы, с трудом пробирающиеся сквозь плотно запертые реечные ставни. Там жил свет, и тёплый женский голос, тихо мурлыкающий непривычную для здешних мест американскую водевильную песенку.

- И всё-таки, почему ты не пришёл на концерт? – лёгким жестом балерины она отбрасывала в сторону софы золотистое платье, и, уже тянулась тонкими пальчиками за махровым халатом, грудой мягких складок громоздившимся на стуле, когда из соседней комнаты донесся до боли и нежности знакомый голос.

- Где я, и где гангстерские притоны?! Ты же знаешь, в моей жизни из криминала – только разбойничья рожа, пара бутылок «лимонада», да аренда этих роскошных апартаментов у одного китайского знакомого.

О да, апартаменты были роскошны: чтобы в очередной раз убедиться в этом, Глэдис прошлась придирчивым взглядом по выщербленному полу, жёлтым, в подтёках стенам, и дощатому потолку с жемчужной ниткой капель, стекающих прямёхонько в железное ведро. И всё же примадонной среди декораций оставалась огромная ржавая самодельная печь, что злобно шипела на гостью из угла, изредка посверкивая языками пламени сквозь решетчатое оконце в нижней части. Представить в таком окружении «арендатора» было всё равно, что встретить на гавайском пляже загорающего белого медведя, но стоящий здесь письменный стол с печатной машинкой и стаканом идеально отточенных карандашей, мягко намекали, что недалёк тот час, когда умка попросит крем для загара.

- Так вот почему мы поднялись по пожарной лестнице и вошли через окно? Скрываешься от местных? – облачившись в махровое одеяние с запахом мужского лосьона, Глэдис тихо открыла дверь в крохотную кухню, и царапнула взглядом по сутулой спине мужчины, склонившегося над столом.

- Да нет, просто подумал, так будет романтичнее… - он был слишком увлечён процессом, чтобы заметить лёгкое вторжение, а потому у средней из сестёр Адамс есть время, чтобы расправить "декольте" халата в самой нескромной манере и прислониться грудью к острым лопаткам с неспешностью сытой кошки, - Чем меня будет кормить шеф-повар?

- Лазаньей с лимонным соусом и байкой о том, какой этот шеф-повар потрясающий кулинар… - с видом гениального художника Джованни Марино мокает ложку в желтоватую подливку и подносит через плечо к губам бывшей жёнушки. А пока Глэдис занята дигустацией, неаполитанец разглядывает черты её лица с той жадной гордостью, с которой Микеланджело, должно быть, смотрел на свои шедевры. Улыбка в знак одобрения, тонкие женские пальчики по груди - в знак "я скучала". Облизнув костяшку мизинца, довольный Марино возвращается к булькающему вареву на плитке.

- Кстати, я слышала, у тебя появилась новая женщина…, - со скучающим видом Глэдис подхватывает бутылку "содовой" и отправляется по комнате в поисках бокалов.

- Я слышал, у тебя появился новый муж: масть явно посильнее, так что давай рассказывай о своём счастливом союзе.

- Твоя взяла, - отмахивается она, привставая на цыпочках, чтобы стащить с верхней полки пыльную фарфоровую кружку, - Свадьба прошла на южном берегу Онондага: дивный и спокойный пейзаж идеально подошел к дивным и спокойным лицам гостей. Всё вообще произошло как-то дивно и чересчур спокойно…

- И никакой поножовщины?!

- Нет, представляешь, ужасная тоска! - кружка опускается в таз с мыльной водой. За неимением полотенца, вытирать посуду приходится краем халата, - Я всё ждала, когда из свадебного торта появится головорез с автоматом, но…

- Эти американцы не умеют удивлять женщин…

Джованни усмехается, в тысячный раз вспоминая их собственную свадьбу, на которую собрались все представители южной Италии в Нью-Йорке, в том числе и враждующие семьи, чьи солдаты не вынесли коктейля из крепкого алкоголя и близости друг друга. Глэдис ловит в его улыбке отзвуки своей ностальгии и, потому опрокидывает содержимое бутылки в кружку с излишней щедростью. Большой глоток тут же заставляет её пожалеть об этом.

- Лучше расскажи мне о ней, этой как её там…

- «Как её там Третья», прояви уважение к несчастной девушке! Но ты ещё не договорила о мистере Зануде.

- Мистера Зануду зовут Роберт, Роберт Коулман.

- Понял. Человек-капуста…

Они усаживаются за стол с благочинием бедняков, вынужденных распоряжаться одной на двоих кружкой и одной на двоих вилкой, совершенно беспомощной, если речь заходит о лазанье-ди-Марино, головокружительный аромат которой окончательно затопил кухню приворотным дурманом.

- Он очень состоятельный и деловой, занимается недвижимостью и ещё какими-то унылыми вещами. Во мне души не чает, верёвки из него получаются добротные, крепкие. Дома появляется нечасто, а значит, не слишком быстро наскучит. Идеальный кандидат! К тому же, обожает детей и мечтает…

Глэдис осекается, но слишком поздно - только и остаётся, что виноватым взглядом "зализывать" возникшую паузу, в которой, как в промедлении перед казнью, Джованни нарочито небрежно приминает губами сигарету, поджигает её от свечи и, пустив струйку дыма в сторону, заканчивает предложение, раз уж автор не решилась это сделать, - Как минимум о двойне. Я в курсе. Иначе у него не было бы шансов.

Он подмигивает Глэдис, не то подбадривая, не то заигрывая, и отправляется в спальню. Несколько секунд тишины наполняются ожиданием, отчего-то волнующим и вместе с тем по-домашнему уютным, пока хрипота заведенной пластинки не прорезает ночь тягучим женским голосом... Глэдис узнает... Та самая песня, тот самый скрежет иглы, и тот же самый мужской силуэт с чёрным мёдом мерцающих в полумраке глаз, возникает рядом и оседает на стул напротив.

- Так что ты хотел рассказать о «как там её Пятой»?

- О, она великолепна… - итальянцец смакует каждую букву губами, уже растягивающимися в усмешке, - Я знаю этот взгляд. Имей в виду, у меня мало посуды: тебе быстро наскучит.

Он спокоен, дерзок и надменен: идеальная смесь, чтобы довести Глэдис до безумия, истерики и блаженства. Большая ладонь в крупных венах по-хозяйски ложится на её шею, подушечка большого пальца ощутимо ведёт к ярёмной ямке.

- Слушай, бросай своего овощного друга, - полушепчет Марино, - Пока на недельку, в августе. Повезу тебя кататься под парусом. Нашел потрясающую бухту в здешних сточных водах, можешь себе представить? Капитан, мой хороший друг…

- О нет, Джонни, снова твои авантюры…

Тишина взорвётся смехом юной ведьмы, и на секунду покажется, что полумрак этих комнат способен выкрасть их обоих у времени; если бы не оно - подползающее к реечным ставням проклятое серое утро.

10:56

Утро выдалось солнечным и неожиданно ветряным: редкие деревца у здания OCME буквально клонило к земле, засыпая и без того покрытую бумажным мусором дорогу зелёной листвой.

Автомобиль Томаса Фишера появился на небольшом перекрёстке за десять минут до назначенного времени. Это был роскошный семиместный Pierce Arrow с глянцевыми изумрудными боками и блеском начищенных до отвращения фар – зависть любого мальчишки в возрасте старше двадцати лет.

Припарковавшись недалеко от входа в Управление, мистер Фишер взглянул на карманные часы, кивнул своим мыслям и решительно спрыгнул с подножки на потрескавшийся асфальт. Выглядел он гораздо лучше, нежели прошлой ночью, когда, заявившись к дежурному в образе полоумного дикаря, вещал об исчезновении своей супруги с таким удушливым воем, словно на сукне стола перед ним лежали не потрепанные бумаги, а расчлененный труп миссис Фишер. То ли неожиданно проникшись отчаяньем душевнобольного, то ли решив спихнуть болезного со своих плеч, дежурный не нашёл ничего лучше, чем вызвать детективов в участок; так что уже через полчаса страдалец получил в своё распоряжение двух слушателей и кружку кофе, мало чем отличающегося от картона и по вкусу, и по составу.

История была такова: месяц назад специалист по финансовым операциям умчался в командировку, а уже через две недели молодая и красивая жена перестала отвечать на его телеграммы. Доведя себя до режима неконтролируемой паники, Фишер ринулся домой, встретил там тишину пустых комнат, и спятил окончательно. Вылепленное из серого пластилина лицо, дрожащие скрюченные пальцы и душные всхлипы – вот и всё, чем был тогда этот щёголь в коричневом костюме, уверенно шествующий к стеклянным дверям Управления.

Двигался Фишер быстро, оглядывался редко, потому и не заметил массивную тень, что, отлепившись от стены, неторопливо следовала за ним. Войдя в прохладный и тёмный вестибюль здания, горе-супруг снова посмотрел на часы, на этот раз с ощутимым раздражением – две минуты двенадцатого.

Детектив Марвин Райт прибыл в управление в 11:07, кивнул ожидающему его джентльмену, прошёл медвежьей походкой к лестнице, и уже начал было спускаться в подвал, как вдруг осознал, что не слышит шагов за спиной. Пришлось оборачиваться и произносить «гм?», заменяя этим несложным заклинанием и приветствие, и приглашение следовать за ним.

Секционная встретила гостей почти приветливо: блеск медицинских инструментов всех сортов и размеров, приятный полумрак и холод, иссушенный лекарственными запахами, жгущий ноздри холод мёртвых сумерек.

Доктор Норрис жать руку мистеру Фишеру благоразумно не стал, но довольно приветливо и учтиво провёл его к столу, где располагалась пока ещё Джейн Доу – для знакомства. Привычный к подобным «свиданиям» Райт занял место по другую сторону простыни.

Процедура опознания была до неприличия проста: доктор с театрально сочувственным видом освобождает от казенной ткани голову жертвы, родственник, всхлипывая, признаёт или не признаёт близкого. В первом случае тихо грустит опознающий, во втором – детектив.

Когда правила игры были озвучены, а мистер Фишер с готовностью воззрился на пальцы доктора, кудесник Норрис медленно снял покрывало с того, что некогда было личиком юной красавицы (теперь от красоты оставалась только половина "фасада").

Томас всхлипнул. В его маленьких чёрных глазах заметались смутные чувства, всё тело, оставаясь неподвижным, словно изнутри наполнилось динамикой: губы неразличимо шептали слова, пальцы ласкали что-то невидимое на уровне бёдер, а мимика… Мимика его горела. Марвин всматривался в игру теней с голодом хищника. Он знал это буйство красок – стыда и ненависти, прощения и восторга, знал, как сейчас начнёт подниматься верхняя губа, обнажая зубы. Но Томас превзошёл самые смелые ожидания.

- А можно… посмотреть её… всю? Там родинка... – на удивленный выдох доктора детектив не отвлёкся: он не сводил тяжелого взгляда с дёргающихся в невротическом припадке губ.

- Вы узнаёте этого человека? – спокойный низкий голос Марвина чеканил медь закона. Фишер торопливо запричитал, "Не... Не знаю... Всё так... Изменилось…" и в шёпоте его, наконец, вскрылись ласка, тоска и нежность.

- Откройте торс, доктор, - ошеломленный Норрис и не думал повиноваться, он колдовал где-то у стены, по ту сторону света: зазвенели какие-то склянки, воздух вспыхнул резким лекарственным ароматом.

- Вам стоит выпить это… - кажется, Фишер неловко отказывался от предложенной доком микстуры, потом глотал поднесённый бутылёк залпом, потом снова кивал и продолжал мять пальцами воздух.

- Мистер Райт, я не уверен… - попытки доктора протестовать ударились о многотонный взгляд детектива. Фишер замер. Тишина зазвенела электричеством операционной лампы. Простыня сошла к линии пояса, обнажая прошитую синюю плоть, далёкую от образа женского тела. Марвин, не мигая, прижигал взглядом лицо напротив. Оставалось только найти телефон.

18 июля. Нью-Йорк

11:21

Телефон в этой глухой местности можно было искать с тем же успехом, что и шлюху в церкви. Значит, чтобы позвонить доку, парням придётся мчаться до самого города – а это не меньше двадцати миль только в одну сторону. По всему выходит, что у Тони и его проломленной головы масса времени как на то, чтобы детально изучить каждый лист вяза, в тени которого его оставили, так и на то, чтобы откинуть копыта. Хорошая вышла бы шутка, будь он одним из тех бутлегеров, что крепят к подошвам накладки в форме следов животных, но Тони был водителем, и сейчас ему совсем не смешно. Ему паршиво. От тупой тошнотворной боли спасало только сознание, время от времени уплывающее в небытие, но и там, во мраке закрытых век мучения сопровождали страдальца неотступно и докучливо, как заботливая мамаша. В беспамятстве слышал он шелест листвы, стрекот кузнечиков, шум мотора – то нарастающий, то гаснущий. И снова стрекот, и снова ветер, трава, шуршащая волнами, гул двигателя, на этот раз не затухающий, а будто оборвавшийся на пике. Хлопки дверей. Шорох гравия. Голоса. Слов почти не разобрать, но он почему-то уверен, что должен открыть глаза; что сейчас это жизненно необходимо. Усилием воли Тони разлепляет ресницы и в душном мареве различает несколько темных пятен на светлом фоне…

- Вроде дышит, не? Хотя даже не знаю, что бы я предпочёл на его месте, с такой-то дырой в башке. Как зовут?

- Ленни, босс.

- Тебя я знаю, Ленни. Его как зовут?

- А, Тони. Тони, босс.

- Тони… Что ж ты не стрелял, Тони? Мы же вам всем шестизарядники раздали, как раз для такого случая.

Неожиданно для всех Тони застонал, отрывисто и глухо, выпятив челюсть, словно немой волк в попытке повыть на луну. Сил, к сожалению, хватило только на бессвязное «о-а-и».

- Что?

- Ото…, - он с трудом сглатывает ком в горле, шелестя сухим языком как наждачной бумагой. – Отоали.

- Отобрали? Всё, всё, лежи, отдыхай.

По-отечески похлопав бедолагу по плечу, Бен Риччи поднялся и направился вдоль открытого кузова, оценивающим взглядом скользя по ровным стопкам кирпичей. Ленни семенил в большой тени босса как мальчик-лакей, готовый завилять хвостом при первом движении скулы хозяина. Хозяин скулой двигать не спешил.

- Ну и кто догадался оставить его здесь? - не вынимая вечно торчащую из угла губ сигарету, Бен приближался к задней части грузовика как к финалу собственных надежд. Хотя какие могут быть надежды у циника, вычеркнувшего эту машину из бюджета сразу, как позвонил Данте. Четвёртую, мать их, машину за месяц. Ещё и водителя ранили, борзота.

- Да он вопил как резанный, только тронь. Данте сказал, что такое бывает, когда позвоночник совсем того, сказал, что трогать нельзя, сказал – они погонят за доком, ну и Вам доложить, а я тут… типа как на карауле.

- И чего же ты здесь караулишь, стражник?

- Две бочки, босс.

Бен остановился, недоверчиво оглянулся на Ленни, чья физиономия излучала младенческую невинность. Ощущение ловушки таяло в абсурдности, нет, даже в идиотизме ситуации. Такого просто не могло быть. И всё же, словно в такт дрянному чувству юмора происходящего, Риччи уточняет совсем очевидное.

- Вы хоть стенку закрыли?

Огромная чёрная дыра, обрамленная рамкой кирпичей, как и следовало ожидать, раззявила своё нелегальное нутро для всех желающих. Проезжая мимо задней части грузовика, можно было даже не останавливаться, чтобы подробно изучить остроумное изобретение бутлегерства: кладка кирпичей по периметру, внутри – роскошное хранилище для жидкого товара; прикрыть всё это добро фальшивой стенкой из керамита, и можно спокойно рассекать по улицам, не утруждая себя оплатой жалования продажным копам. А благодаря ампутированной смекалке Ленни, нехитрый рецепт гангстерского счастья теперь разошёлся по рукам глазастых автолюбителей. Отчего-то захотелось материться, смачно и сочно, непременно итальянской бранью во имя нечеловеческой глупости всего мира в целом и отдельной личности в частности. Бен сплюнул себе под ноги и, поправив закатанные рукава, полез в распахнутое жерло.

Внутри разило брагой. Среди соломы, призванной хоть немного перекрыть крепкий запах, валялась брошенная фальш-стенка, в углу таились две искомые бочки. Подцепив затычку перочинным ножом, Риччи убедился в содержимом. Пятая часть зернового спирта-сырца с фермы Кваттроки, обладателей огромного перегонного куба, всё-таки доберётся до места назначения. И это было самое странное.

- Сколько ты уже здесь? – спрыгнув на землю, Риччи по-хозяйски принялся приделывать грешную стенку на место. Естественно, не без надзора «деревянного» спутника – тот, видимо, всё в толк не мог взять, почему это босс не перекатывается по-пингвиньи при ходьбе, не сбрасывает пепел своей любимой сигареты (импортной, с пробковой оберткой на фильтре) прямо в ладони подчиненных, и вообще жуёт самостоятельно. Тот факт, что Бен Риччи являлся бойким тридцатилетнем аферистом, сколотившим своё состояние на чистой энергии ума и тела, в расчёт, судя по всему, не шёл. В глазах Ленни лидер непременно должен быть снабжён парочкой ребят с опахалами, иначе для чего вообще стоит так рваться. Но лидер об обязанностях своих не знал и потому вёл себя как какой-то смертный: отряхивал брюки от пыли, поправлял жилет и широким шагом устремлялся в сторону своей машины. Ленни отмер.

- Больше часа, босс. А как Вы думаете, Данте скоро притащит дока? Просто не хочется, чтобы…

Чего именно не хотелось Ленни, для босса останется тайной – опираясь локтем на открытую дверцу «Фиата», тот уже разговаривал с коренастым типом за рулём.