Вся жизнь впереди

– Уверяю вас, мадам Роза, ничего с ним не будет!

И тут я заплакал. Я и сам знал, что со мной ничего не будет, но первый раз это было сказано вот так прямо.

– Не от чего плакать, мой мальчик. Но если тебе от этого легче, поплачь. Он часто плачет, мадам Роза?

– Никогда, – ответила мадам Роза. – Этот ребенок никогда не плачет, хотя видит бог, как я страдаю.

– Вот видите, дело идет на лад. Он плачет. Значит, развивается нормально. Вы правильно сделали, что привели его ко мне. Я выпишу вам успокоительное. Вы просто слишком тревожитесь.

– Приходится тревожиться, доктор, когда занимаешься детьми. Иначе они вырастут бандитами.

Мы вышли от доктора и пошли по улице, держась за руки. Мадам Роза любит гулять по городу с кем-нибудь. Перед выходом она долго одевается, она ведь раньше была женщиной, и что-то в ней еще осталось. И густо красится, хотя что можно скрыть в ее-то возрасте. Все равно она выглядит как старая еврейская жаба в очках и с одышкой. Пока поднимется по лестнице с сумками, сто раз остановится и каждый раз твердит, что когда-нибудь так и свалится мертвой на середине лестницы, как будто так уж важно успеть дойти до седьмого этажа.

Дома нас ждал месье Н'Да Амедей, начальник шлюх, или, как говорят, шутенер. Кто тут живет, тот, само собой, знает: наши местные – сплошь из Африки. У них тут множество домов, или, как говорят, халуп, где нет предметов первой необходимости: ни гигиены, ни центрального отопления, оно сюда не доходит. В черных домах помещается человек сто двадцать, по восемь человек в комнате, а уборная внизу одна на всех. Вот они и ходят куда придется – понятно же, невтерпеж. Раньше, когда я еще не родился, во Франции были трущобы, но потом их снесли, чтобы не портили вид. Мадам Роза рассказывала, что в Обервилье в одной халупе сенегальцев душили угольными печками: топили на ночь и закрывали окна – наутро все были мертвые. Задохнулись от вредных газов из печки, которые выделялись, пока они спали сном праведников. В общем, я часто ходил в гости к черным, тут же, неподалеку, на улице Биссон, и мне всегда были рады. Конечно, они по большей части были, как я, мусульмане, но это не потому. По-моему, им было приятно видеть девятилетнего мальца, у которого в голове еще ничего не засело. У взрослых всегда полно такого засевшего. Например, что все черные одинаковые, а это неправда.

Вот хоть мадам Самбор, ихняя повариха, – она совсем не похожа на месье Диа, когда привыкнешь к черноте. Вид у месье Диа был жуткий. Глаза страшенные. Он все время читал. И у него была вот такущая бритва. И не складывалась, если нажать на шпенек. Она ему была нужна для бритья, но иди знай. Все черные в халупе, человек пятьдесят, его слушались. Если он не читал, то отжимался на полу, чтобы быть самым сильным. Он и так здоровенный, но ему было мало. А я не понимал, зачем такому силачу накачиваться еще больше. Спрашивать не спрашивал, но думаю, ему хотелось сделать много такого, на что не хватало сил. Я тоже часто чуть не лопаюсь от натуги, так хочется быть сильным. А иногда мечтаю стать полицейским, чтобы уж больше никого и ничего не бояться. Тогда я все шастал вокруг участка на улице Дедон, хоть и не надеялся – знал, что не возьмут, – я в мои примерно девять лет еще слишком несовершенный. У них так много сил безопасности. Я думал, сильнее уже никого не бывает, просто не знал, что над просто копами есть еще комиссары. Потом уж узнал, что они куда круче, но до префекта мои мечты не поднимались, воображения не хватало. Мне было сколько? Всего восемь, девять, ну пусть десять лет, и я ужасно боялся остаться без никого на свете. Чем труднее мадам Розе становилось подниматься на седьмой этаж и чем дольше она потом сидела на стуле, чтобы отдышаться, тем больше я себя чувствовал маленьким, и мне было страшно.

Примечания