Логово жнеца

Глава 2: Эволюция лжи

8:15

Калеб стоит у стальной двери, ведущей на лестницу к смотровому посту, и слышит, как его собственное сердце отбивает ритм похоронного марша. Автомат всё ещё в руках — пальцы побелели, вцепившись в цевьё так, будто оружие может спасти его от того, что он только что видел.

Эви стоит, напротив. Глаза красные, щёки мокрые, но слёзы уже высохли — остались только дорожки на пыльном лице. Коса растрепалась, тёмные пряди прилипли к вискам. Она сжимает и разжимает кулаки. Ногти впиваются в ладони.

— Открой дверь, — говорит она. Голос низкий, почти рык.

— Нет.

— Там был человек. — Эви делает шаг вперёд. — Человек, который просил о помощи. А ты просто смотрел. Мы все смотрели.

— Я смотрел, чтобы понять, насколько опасно.

— Опасно? — Она смеётся — горько, с надрывом. — Ты называешь это «опасно»? Он превратился в монстра у тебя на глазах! Ты видел, как его лицо стекло, как кости хрустели! А ты говоришь «опасно»!

— Эви, — Вероника пытается вмешаться, положить руку на плечо танцовщицы, но та сбрасывает ладонь, как насекомое.

— Не трогай меня! — кричит Эви. — Вы оба — вы такие же, как эти твари! Снаружи! Вы смотрите на смерть и ничего не чувствуете! У тебя — Вероника, — она поворачивается к учёной, — у тебя вместо сердца пробирка! А ты, Калеб, — её палец упирается ему в грудь, прямо в то место, где под курткой спрятана фотография, — ты просто трус!

Слово повисает в воздухе, тяжёлое, как свинец.

Тишина длится три секунды.

Калеб делает шаг вперёд — медленно, плавно, как хищник, который не спешит, потому что жертва уже обречена. Эви не отступает. Она поднимает подбородок, сжимает губы, смотрит прямо в его глаза.

— Что, правда глаза режет? — шепчет она.

Калеб бьёт кулаком в стену.

Не в лицо Эви — в бетон. Кулак врезается в серую поверхность с глухим, мокрым звуком. Бетон не поддаётся — это не гипсокартон, не фанера, это военная крепость, которая выдержала холодную войну. Но звук… звук такой, будто кто-то ударил молотом по мокрой глине.

Эви вздрагивает, когда кулак проходит в сантиметре от её щеки. Она чувствует ветер от удара — воздух толчком ударяет в лицо.

Она смотрит на стену.

Осталась вмятина. Глубокая, сантиметра два, с трещинами вокруг. Кровь — костяшки Калеба разбиты, кожа содрана до мяса. Алая жидкость течёт по бетону, смешиваясь с пылью и солью, оставляя тёмные разводы.

— Трус, — повторяет Калеб. Голос тихий, спокойный, почти ласковый. — Ты назвала меня трусом. Хорошо. Объясни мне, Эви. Объясни, как выглядит храбрость. Это когда я открываю дверь, выхожу во двор, и меня разрывают на части тридцать тварей? Это храбрость? Или это идиотизм?

— Это лучше, чем сидеть здесь и ждать, пока они сами войдут!

— Они не войдут. Дверь герметичная. Засовы — рельсы. Они не вскроют.

— Откуда ты знаешь? Ты видел, что они делают с людьми! Ты видел, как этот мужик превратился! Если они смогли перестроить кости за пять минут, они смогут открыть грёбаную дверь!

— Нет, — Калеб качает головой. — Не смогут. Потому что для этого нужен интеллект. А то, во что он превратился… — он замолкает, подбирает слова. — Там нет человека. Там только мясо. Мясо, которое двигается и убивает. Но оно не думает.

— Ты уверен?

Калеб смотрит на свою разбитую руку. Кровь капает на бетонный пол. Капля. Ещё капля.

— Нет, — признаёт он. — Но я надеюсь.

Эви отворачивается. Закрывает лицо ладонями. Плечи трясутся — от плача.

— Мы ничем не отличаемся от них, — говорит она в ладони. — Ничем. Если мы перестанем помогать людям… если будем сидеть здесь, пока снаружи кто-то кричит… то мы такие же монстры. Просто в другой форме.

Вероника подходит к ней. Осторожно, как к дикому животному.

— Эви, послушай меня. — Голос учёной мягкий, но твёрдый. — Мы не можем спасти всех. Мы не можем спасти никого, если умрём сами. Ты хочешь помогать — правильно. Ты хочешь сохранить человечность — благородно. Но человечность включает в себя и самосохранение. Мёртвый герой никому не нужен.

Эви убирает руки от лица. Её лицо — опухшее от слёз, но взгляд уже другой. Не злой. Усталый.

— Ты когда-нибудь танцевала, Вероника? — спрашивает она.

— Что? Нет. Я биолог.

— А я танцевала. И знаешь, чему нас учили в первую очередь? Не пируэтам. Не растяжке. Страху. Нас учили, что страх — это не враг. Это топливо. Ты можешь бояться, но ты должна выйти на сцену и сделать так, чтобы никто не заметил. — Она вытирает лицо рукавом футболки. — Сейчас я вышла бы на сцену. А вы — вы прячетесь за кулисами.

Калеб поднимает автомат, передёргивает затвор.

— Я не прячусь. Я готовлюсь. Есть разница.

— Какая?

— Прячется тот, кто не знает, что делать. А я знаю. Мы сидим здесь, ждём помощь, и остаёмся живыми. Это план. Это не трусость. Это стратегия.

— Стратегия, — Эви кривит губы. — Ты бы ещё сказал «тактика». Военные термины, чтобы звучать умно.

— Не умно. Правильно.

Внизу, в общей комнате, Ригги начинает тихо напевать. Мотив незнакомый — не песня, скорее молитва на неизвестном языке. Звуки гортанные, с щёлканьем, похожие на птичий щебет.

Калеб бросает взгляд на лестницу.

— Ригги, заткнись! — кричит он.

Напев прекращается.

Тишина.

Эви смотрит на вмятину в стене. Смотрит на кровь Калеба на бетоне. Смотрит на его руки — они не трясутся сейчас. Сейчас он спокоен, как удав перед броском.

«Интересно, — думает она. — Что он сделает, когда помощь не придёт? Через неделю. Через месяц. Когда кончится еда».

Вслух она не говорит ничего.

***

8:40

Вероника снова у перископа.

Эви осталась внизу — спустилась по лестнице, села на свой ящик в углу, обхватила колени руками. Не плачет. Не говорит. Просто смотрит в одну точку на стене — туда, где трещина в бетоне напоминает очертания материка.

Калеб стоит у двери, держа автомат наготове. Глаза не отрываются от перископа.

— Что там? — спрашивает он.

Вероника не отвечает минуту. Две. Потом отходит, выпрямляется, поправляет очки треснувшей линзой.

— Он ушёл, — говорит она. — Вернее, она.

— Кто?

— То, во что он превратился. Оно ушло в сторону тюремных корпусов. Но сначала…

— Что сначала?

Вероника снимает очки, протирает стёкла подолом свитера. Без очков её глаза кажутся маленькими, заплывшими, уставшими.

— Сначала оно посмотрело в перископ. Прямо в объектив. И… я не знаю, как объяснить. В его глазах было узнавание. Не осознанность, нет. Но что-то. Понимание, что за ним наблюдают.

Калеб качает головой.

— Тебе показалось. Стекла грязные.

— Я учёный, Калеб. У меня не бывает «показалось». Я видела то, что видела. — Она надевает очки обратно. — Регрессивный вирус. Быстрая мутация. Я читала о чём-то подобном в диссертации одного японского коллеги в 2018-м. Он изучал эффект деактивации генов, отвечающих за неокортекс. При определённых условиях…

— Вероника, — перебивает Калеб. — Говори по-человечески.

Она вздыхает. Смотрит на него поверх очков.

— Он делает нас австралопитеками за пять минут. Регресс. Не эволюция вперёд — назад. Гоминиды, только очень агрессивные. Генетическая память включает механизмы, которые спали миллионы лет. Мы становимся тем, кем были до того, как научились говорить, думать, жалеть.

— И как это остановить?

— Никак. Ты просто ждёшь, пока твоё тело не перестроится полностью. Нервные окончания перестраиваются в первую очередь — поэтому они не чувствуют боли. Кости идут следом — поэтому так быстро меняется форма черепа и позвоночника. Мышечная ткань… — она замолкает. — Мышечная ткань просто набухает. Не растёт, нет. Меняет плотность. Становится жёстче, как каучук.

Калеб сглатывает. Горло сухое, язык прилипает к нёбу.

— Тот мужчина… сколько ему оставалось?

— С момента заражения до полной трансформации? Я видела три фазы. Первая — кожа сереет, появляется тремор. Вторая — кости начинают хрустеть, конечности удлиняются. Третья — завершение. У него это заняло… четыре минуты? Пять?

— Четыре минуты, — говорит Калеб. — Я засёк. От первого крика до того, как он встал на четвереньки.

— Значит, агрессивный штамм. Молниеносный. — Вероника трёт переносицу. — Обычно процесс занимает несколько часов. Но этот… этот разработан, чтобы убивать быстро.

— Разработан? — Калеб поворачивается к ней. — Ты сказала «разработан»?

Вероника молчит. Слишком долго.

— Вероника.

— Это неважно сейчас.

— Это важно. Ты сказала «разработан». Кем? И зачем?

Учёная смотрит на свои руки. На пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями, с чернильными пятнами от старых записей.

— Я не знаю точно, — говорит она. — Но у меня есть гипотеза. И она тебе не понравится.

— Мне уже ничего не нравится. Говори.

— Возможно, это не случайность. Возможно, этот вирус… кто-то создал его специально. Чтобы очистить планету. Оставить только тех, кто сможет адаптироваться. Или тех, кто не заразится.

— Таких нет?

— Таких… — Вероника запинается. — Я не знаю. Может быть, есть единицы. Может быть, дети. Или люди с определённым генным маркером. Я не знаю.

Калеб отворачивается. Бьёт кулаком по стене — той же рукой, что уже разбита. Кровь брызгает на бетон.

— Твою мать, — шепчет он. — Твою мать.

Эви внизу поднимает голову. Слышит его голос. Слышит, как он ломается на последнем слове — не от страха, от ярости.

Она встаёт, идёт к лестнице.

— Что там? — кричит она.

Никто не отвечает.

Она поднимается наверх. Видит Калеба — он стоит, прислонившись лбом к стене, сжав автомат так, что костяшки побелели. Видит Веронику — та сидит на корточках, обхватив голову руками. Очки съехали на лоб.

— Что случилось? — повторяет Эви.

Калеб поднимает голову. Его глаза — красные, с лопнувшими сосудами. На щеках — не слёзы, пот.

— Ничего, — говорит он. — Просто реальность.

Эви подходит к перископу. Заглядывает.

Двор пуст. Только тёмные пятна на бетоне — там, где кровь мужчины смешалась с грязью. И клочья волос, которые он вырвал сам. И осколки зубов.

— Где он? — спрашивает она.

— Ушёл, — говорит Вероника, не поднимая головы. — К остальным.

— К остальным?

— Ты думала, он один? — учёная поднимает глаза. — Эви, их там сотни. Может быть, тысячи. Они приходят из города. Они заражают друг друга. Они превращаются и собираются в стаи.

— Стаи, — повторяет Эви. Слово звучит чужеродно. Словно Вероника описала волков или гиен. Не то, что полчаса назад было человеком.

— Стаи, — кивает Вероника. — У них есть иерархия. Альфа-самцы. Может быть, даже… что-то вроде матки. Как у насекомых.

— Боже, — Эви отходит от перископа. — Боже, боже, боже.

— Прекрати, — Калеб выпрямляется. — Прекрати ныть. Ты хотела правды? Ты её получила. Мы в аду. Мы заперты в бункере, а снаружи — тысячи тварей, которые хотят нас сожрать или превратить в таких же. Помощь не придёт, потому что тем, кто должен был её прислать, плевать. Мы одни. Всё. Точка.

Он поворачивается и идёт вниз по лестнице. Шаги гулкие, тяжёлые.

Эви смотрит ему вслед.

— Ты сдаёшься, — говорит она тихо.

Калеб останавливается. Не оборачивается.

— Нет, — говорит он. — Я принимаю реальность. Это разные вещи.

Он уходит.

Эви остаётся наверху с Вероникой. Учёная всё ещё сидит на корточках, глядя в пол.

— Почему он так? — спрашивает Эви.

— Потому что он был военным. Они учат принимать неизбежное. — Вероника встаёт, поправляет очки. — И потому что он уже потерял один отряд. И боится потерять этот.

— Но мы не его отряд.

— Для него — мы. Потому что больше никого нет.

Они спускаются вниз.

***

9:00

Общая комната кажется меньше, чем обычно. Или это просто чувство после того, что они увидели.

Калеб сидит за столом, перевязывает разбитую руку. Пальцы всё ещё трясутся — он не может справиться с бинтом, полоска ткани выскальзывает из рук, падает на пол. Он поднимает её, пытается снова. Снова выскальзывает.

Эви стоит в дверях и смотрит.

— Дай помогу, — говорит она.

— Не нужно.

— У тебя руки трясутся. Ты не завяжешь даже узел.

— Я сказал, не нужно.

Но Эви уже подходит. Садится на корточки перед ним, берёт бинт. Пальцы у неё тонкие, гибкие, танцовщицы — они двигаются быстро и точно, накладывая бинт на разбитые костяшки. Калеб замирает. Смотрит, как она работает.

— Ты делала это раньше, — говорит он.

— В клубе часто были драки. Я подрабатывала медсестрой для танцоров. Пластырь, лёд, бинты. Всё как тут, только музыка громче и света больше.

Она завязывает узел. Аккуратно.

— Готово.

Калеб смотрит на свою руку. Бинт белый, быстро пропитывается кровью, становясь розовым.

— Спасибо, — выдавливает он.

— Не за что.

Она не встаёт. Остаётся на корточках, глядя ему в лицо. Изучает. Морщины у глаз, седые волосы на висках, шрам на подбородке — от пули? от осколка? Она не спрашивает.

— Ты боишься? — спрашивает она.

Калеб молчит.

— Я боялась на сцене, — продолжает Эви. — Каждый раз. Перед выходом. Стою за кулисами, слушаю музыку, и сердце колотится так, что кажется, его слышно в зале. Дрожь в коленях. Руки холодные. Иногда меня тошнило.

— И что ты делала?

— Выходила. Потому что иначе какой смысл? Если я останусь за кулисами, я никогда не узнаю, смогу ли я. Адреналин — это наркотик, Калеб. Самая сильная дурь. Лучше любого кокса, чище любого экстази. Когда ты на грани, когда твоя жизнь висит на волоске, ты чувствуешь себя… живой. По-настоящему. Не как здесь — в этом бетонном гробу.

— Здесь другая грань.

— Та же самая. Смерть — она одна. Не важно, умрёшь ли ты от пули монстра или от передоза на сцене. Главное — как ты чувствуешь себя до.

Она пододвигается ближе. Колени касаются его коленей.

— Я хочу что-то почувствовать, Калеб. Что-то, кроме страха.

Он смотрит на неё. На её лицо — бледное, с припухшими после слёз веками. На её губы — сухие, потрескавшиеся, но всё ещё красивые, всё ещё манящие. На её шею — тонкую, с синей жилкой, бьющейся в такт сердцу.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает он.

Эви наклоняется вперёд.

И целует его.

Не нежно. Не романтично. Грубо, почти агрессивно — впивается губами, кусает нижнюю губу, пока не чувствует вкус крови. Металлический, солёный, настоящий. Калеб не отвечает первые две секунды — замирает от неожиданности. Потом его руки сами поднимаются, обхватывают её талию, притягивают ближе.

Эви стонет в поцелуй — не от удовольствия, от облегчения. Наконец-то что-то происходит. Наконец-то не просто слова, не просто ожидание, не просто страх. Действие.

Она отрывается от его губ, смотрит в глаза. В трёх сантиметрах.

— Если мы умрём, — шепчет она, — я хочу хотя бы раз трахнуть мужика, который не ссыт.

Калеб сглатывает. Его руки на её талии дрожат.

— Ты не в себе, — говорит он.

— Я никогда не была в себе. Я танцовщица. Вся моя жизнь — быть не в себе.

Она снова целует его, теперь жёстче. Её пальцы запутываются в его волосах — коротких, жёстких, с сединой на висках. Она тянет за них, заставляя запрокинуть голову, и прикусывает его кадык. Калеб издаёт низкий, горловой звук — не то стон, не то рык.

— Эви, — его голос хриплый. — Не здесь. Не сейчас.

— А где? В спальнике? В душевой? — она смеётся ему в шею. — Какая разница, Калеб. Бетон везде одинаковый. Холодный. Серый. Ты хочешь умереть девственником?

— Я не девственник.

— Тогда тем более.

Она расстёгивает его куртку. Пуговицы — большие, пластиковые, поддаются легко. Под курткой — футболка, серая, старая. Эви тянет её вверх, открывая живот — мускулистый, со шрамами, с дорожкой тёмных волос от пупка ниже.

Калеб перехватывает её руки.

— Эви, стоп.

Она замирает.

— Что? — её голос резкий. — Не хочешь? Или боишься, что я расскажу Веронике?

— Не в этом дело.

— А в чём?

Он смотрит на её руки в своих — худые, с длинными пальцами, с грязью под ногтями.

— Дело в том, что, если мы это сделаем, это уже нельзя будет отмотать назад. Ты станешь моей ответственностью.

— Я и так твоя ответственность.

— Нет. Сейчас ты — гражданская, которую я защищаю. А после… — он замолкает. — После будет по-другому.

Эви высвобождает руки.

— Ты слишком много думаешь, — говорит она. — Это тебя и убивает.

— Это меня и держит в живых.

Она откидывается назад, садится на пол, скрестив ноги. Проводит рукой по волосам — коса совсем растрепалась, тёмные пряди падают на лицо.

— Ладно, — говорит она. — Не хочешь — не надо. Но предложение остаётся в силе.

— Я запомню.

— Запиши, а то забудешь. У стариков память плохая.

Калеб почти улыбается. Почти.

Сверху, с потолка, доносится скрежет — снова. Но теперь тише, дальше. Твари уходят. Или затаились.

Эви поднимает голову вверх.

— Они нас слышат? — спрашивает она.

— Не знаю.

— А если слышат? Если они понимают, что мы здесь?

— Тогда нам конец.

Она смотрит на него. В её глазах — не страх. Любопытство.

— Знаешь, — говорит она. — Раньше, когда я танцевала, мужчины смотрели на меня как на мясо. Глаза такие же, как у тех тварей. Голодные. Хищные.

— И что ты делала?

— Улыбалась. Потому что я знала — я им не принадлежу. Они смотрят, а я танцую. Я веду.

Она встаёт, одёргивает футболку, поправляет штаны.

— Сейчас я тоже веду. Помни об этом.

И уходит в свой угол за парусину.

***

9:30

Их прерывает Ригги.

Подросток появляется в дверях общей комнаты бесшумно — никто не слышал его шагов. Он стоит, сутулый, в своей грязной куртке, и держит в руках свёрток бумаги.

— Нашёл, — говорит он. Голос тихий, хриплый.

— Что нашёл? — Калеб встаёт из-за стола.

Ригги подходит ближе. Разворачивает бумагу — это старая карта, пожелтевшая, с надрывами по краям. Формат А3, склеенная из четырёх листов. На ней — схема подземных коммуникаций. Коллекторы. Тоннели. Технические этажи.

— Это было у начальника тюрьмы, — говорит Ригги. — Под половицей в его кабинете. Я нашёл вчера, но не показывал. Хотел проверить.

— Проверить что? — Вероника подходит ближе, наклоняется над картой. Очки съезжают на кончик носа.

— Проверить, не врёт ли карта. Я ходил вниз. До первого коллектора. — Ригги тычет пальцем в нижний левый угол. — Здесь вход. Я его открыл. Он не заперт.

Калеб смотрит на карту. Коллектор проходит под тюрьмой, ведёт на восток, к окраинам города. На карте отмечены ответвления. Одно из них помечено красным крестом — «Объект 17, склад военного имущества».

— Склад, — читает Вероника. — Военный склад. Возможно, там есть противогазы. Средства защиты. Может быть, даже лекарства.

— Или патроны, — добавляет Калеб. — И еда.

Эви выходит из-за парусины. Волосы заплетены заново, лицо чистое.

— Вы хотите идти в эти… коллекторы? — она смотрит на карту. — Туда, где темно и узко? Где эти твари могут быть везде?

— Там может быть выход, — говорит Ригги. — Тоннели ведут за пределы тюрьмы. Может быть, мы сможем выбраться.

— Или заблудимся и умрём от голода в темноте.

— Или, — Ригги поднимает голову. Его глаза — старые, выцветшие — смотрят на Эви с неожиданной серьёзностью. — Или мы найдём способ защититься. Противогазы — это не только защита от газа. Фильтры могут задерживать споры вируса, если он передаётся воздушно-капельным путём.

Вероника кивает.

— Он прав. Вирус может мутировать. Сейчас он передаётся через слюну и кровь. Но если он станет аэрозольным… тогда защита нужна каждому.

Калеб смотрит на карту. Проводит пальцем по линии коллектора.

— Сколько идти до склада?

— Два километра, — говорит Ригги. — По карте. Но в реальности — дольше. Там могут быть завалы. Обрушения.

— И твари.

— И твари, — соглашается Ригги.

Калеб поворачивается к Веронике.

— Что думаешь?

Учёная трёт переносицу. Снимает очки, протирает их, надевает обратно. Медлит.

— Если мы останемся здесь, умрём. Через месяц — от голода. Через неделю — если твари вскроют люк. Если мы пойдём… у нас есть шанс. Небольшой. Но есть.

— Я не хочу идти, — Эви складывает руки на груди. — Я не хочу в темноту. Не хочу слышать, как они скребутся рядом.

— Тогда оставайся, — Калеб смотрит на неё. — Я не заставляю.

— Ты не можешь бросить меня здесь!

— Могу. Если ты не хочешь идти, ты не идёшь. Это твой выбор.

Эви кусает губу. До крови.

— Ты мудак, — говорит она.

— Знаю.

— Если я пойду… ты будешь защищать меня?

— Буду.

— До конца?

Калеб смотрит на карту. На красный крест. На свои руки — перевязанные, в крови.

— До конца, — говорит он.

Ригги сворачивает карту. Кладёт её в карман куртки.

— Надо идти сегодня, — говорит он. — Световой день кончается через пять часов. В коллекторах нет света — только фонарики. У нас три фонарика. И два запасных комплекта батареек.

— Оружие? — спрашивает Вероника.

— Два автомата, дробовик, три пистолета. Патронов — примерно по два магазина на ствол.

— Мало, — Калеб качает головой. — Если нас встретят твари… мы продержимся минут десять. Может быть, пятнадцать.

— Тогда не будем встречаться с ними, — говорит Ригги. — Я знаю путь. Я чувствую.

— Что ты чувствуешь? — Эви смотрит на подростка.

Ригги молчит. Трёт шею — там, где тик.

— Где они, — говорит он наконец. — Я чувствую, где они. И где их нет.

— Ты бредишь.

— Может быть. Но я пока не ошибался.

Калеб смотрит на Ригги долго. Изучает его лицо — с желтизной белков, с неестественно гладкой кожей для подростка. Изучает его руки — с длинными пальцами, с ногтями, которые кажутся слишком толстыми.