Производные смерти

После этого мой сосед по дивану немного задержала свои лазурные глаза на моём лице и ласково произнесла:

— Извини, что я как подножка.

— Подножка? — переспросил я.

— Спотыкаются об меня, — грациозным движением стопы подкрепила она своё признание.

— Ничего, неловкость ведь раскрепощает, — умозаключил я словами Атанасии.

— Oui.

Никогда не встречал человека, кого можно было бы назвать воплощением приветливости и грациозности. Обычно, за ними что-то да кроется…

— «Qui n’avance pas, recule»9[9], — наконец, подал голос и третий участник их компании, словно цитирующей интонацией.

— Diacre… — разочарованно выдохнув, протянули оба женских голоса. Молодой человек лишь недоуменно засмеялся.

— Et quoi? — спросил тот, так и оставшись без ответа.

«Интересного много, но понятного — ничего», — подумал я про себя, закрепив мысль соответствующим выражением лица.

Диванная дива вновь обратилась ко мне сочувственным взглядом:

— Этого аборигена зовут Дьякон, в вашей интерпри… интерпре… в вашем варианте, — смирившись вымолвила она, движением головы указывая на обладателей имён. — Фабьен, ma chérie, а я — Эдит, — протянула она ко мне руку, представившись.

Мгновенье поколебавшись я осторожно и легко пожал её, пропустив язык вперёд мыслей.

— Пиаф? — тут же пожалев о своём существовании задал вопрос я в оба глаза со всё ещё скрепленными руками с человеком, чей взгляд в мгновение ока сменился на такой же осуждающе- разочарованный, как только что с Дьяконом.

С двух сторон раздался неловкий смешок.

Не распуская связку, я поспешил оправдаться:

— Я больше никогда не буду шутить, прошу прощения, — сердечно произнёс я.

— Э́дит, — с выражением и акцентом на «э» поправила она меня, сменив гнев на милость. — Ударение на «э», — уточнив для доходчивости.

— Ти́хон. Ударение на «и», — в попытках сгладить неловкую ситуацию представился, наконец, и я.

— Enchantée, Тихо́н, — улыбнувшись, чуть потрясла она мою руку, прежде чем разжать ладонь.

Перенервничав, я резко и неловко отвёл руку, отвесив по кивку каждому из представленных мне Эдит.

— Вы не говорите по-русски? — спросил я было у Фабьен и Дьякона.

— Примерно так же, как и ты по-французски, — ответила за них Эдит. — Отдельные слова или те, что показать волнами — могут понять.

— Волнами?

И Эдит обрисовала в воздухе жест рукой, означавший какое-либо действие.

— А, жестом, понял… — дошло до меня. — Как-то неловко, что тебе… Вам, — оступился я, — приходится быть «сломанным телефоном».

— Можно на ты, — предложила Эдит, улыбнувшись. — Тем интереснее, — ответила она уже на моё предположение.

— Как вам… у нас, давно уже здесь? — неумело связывал я отдельные вопросы в единую мысль.

— Я — да. А у ребят сегодня третий день… Доехали спустя столько лет...

— Дорогого стоит, с учётом обстоятельств.

— До сих пор не могу поверить, что они провернули это, — благодарной улыбкой озарила она своих друзей. Те лишь улыбнулись в ответ и до меня, в свою очередь, невольно дошло их настроение.

— Штекьер пока не нужен? — спросила Эдит.

— Нет, не беспокойся.

— Почему решил к нам подсесть?

— Эм, я думал, вы пригласили… — неуверенно озираясь к каждому участнику произнёс я.

— Я в смысле, почему передумал? — пояснила Эдит.

Пожав плечами, я не решился назвать истинную причину, что и сам не смог сформулировать:

— Почему бы и нет, — вновь озвучил я. — Интересно пообщаться с иностранцами.

— Но тебе нужно было подумать. Мы тебя напугали?

— Вдруг вы разводите доверчивых граждан, — ляпнул я, снова столкнувшись с наигранно недоумённо-осуждающим взглядом. — Нет, мне, мне просто нужно… чуть больше времени, чтобы подумать о чём-нибудь.

— Вот напоим тебя кофе, заведём в тёмный угол, залюбим и ограбим, — беспечно озвучила Эдит.

— Это можно провернуть и в туалете, — предложил альтернативу я. — Только во Францию не отправляете, прошу.

— Был когда-нибудь в наших краях? — с навострённым интересом спросила она.

— Да… очень давно, лет 15 назад, по-моему, — задумался я напряжённо. — Школьная экскурсия по некоторым европейским странам.

— Paris?

— Oui, — ответил уже я.

— И как тебе? — продолжала Эдит.

В ожидании ответа она, обратившись к своим товарищам, видимо, пересказав некоторую часть разговора, в котором отчётливо различил «Paris».

У меня не было желания каким-либо образом обижать странников, особенно что касается их Родины, но и лукавством прикрываться мне было не свойственно не только потому, что в первую очередь, я обманываю себя самого, но и абсолютным отсутствием навыка убедительно врать.

Бурная мозговая деятельность вновь отпечаталась на моём лице. Эдит, заметив это, решила немного снизить напряжение от щекотливой темы, взяв слово:

— Париж — помойка, — безжалостно расценила она. — Что пятнадцать лет назад, что когда уезжала оттуда.

От неожиданности в подобном откровении, не поверив услышанному, я с удивлением обвёл взглядом остальную процессию, словно в поисках подтверждения озвученному мнению или потому, что эти слова будто были сказаны мною, за что испытывал некоторую неловкость. Остановив свой взгляд на Эдит, та лишь с непринуждённым изяществом отпивала свой напиток, тонкими пальцами обхватив стакан, пальцами, что обратились ко мне, как к художнику, призывая запечатлеть их на полотне.

«Тихон, остановись!» — осадил я себя.

Эдит заметила мой перебегающий взгляд с одного на другое, усилив возникшую неловкость.

Смутился, бедненький.

— Да, разочарован, — признался я откровенно. — Не скажу за всю Францию, но Париж прекрасен только в фильмах и в описании у Ремарка какого-нибудь, в целом… И то, не сам по себе, лишь через призму рассказчиков… Как и Диснейлэнд, — добавил я, после некоторого раздумья, вспомнив и подобный опыт.

Эдит сосредоточенно слушала. Каждый раз поднимая на неё взгляд меня обдавало жаром, как мальчишку с наступлением пубертата. Ничего, кроме стыда, не оставляя за собой.

— А как вам Москва? — задал уже вопрос я.

— Красавица. Чистая, ухоженная, — немного задумавшись, ответила Эдит. — Для меня. Третий Рим, как-никак, но и не идиллия, несмотря на лоск, блеск и все блага, что душе угодны…

— А для ребят? — кивнул я в сторону безмолвных собеседников.

— Comment va la Moscou? — обратилась к своим друзьям моя мимолётная муза.

— Géant! — обратилась ко мне Фабьен. — Je ne savais pas à quel point elle était énorme10[10], — поделилась она с чувством своими впечатлениями.

— Propre, beau et délicieux, — следом методично произнёс Дьякон.

— Им нравится, если вкратце, — улыбнулась мне Эдит.

— …А я так про вашу столицу, — неловко смутился я, снова.

— Важнее и привлекательнее честность, а красота слов не стоит ничего, если сам не веришь в них, — заключила… французской глубокомысленностью Эдит. — В конце концов, сколько людей — столько и мнений. Не всем может прийтись по вкусу как Париж, так и Москва, — подмигнула она мне.

— Всё так, — всецело согласился я. — Эм, что успели посмотреть?

— Oh, пока мы изучаем то, что знаю сама, — оживилась Эдит. — Город мне каждый раз кажется незнакомым. А метро! Паучок11[11] разрастается быстрее, чем я успеваю запомнить названия станций и нужные выходы. Особенно на «Китай-Городе», Господи… — с чувством отозвалась она.

Далее, она вспоминала и рассказывала, что успели посетить и показать своим друзьям. Мне почему-то это стало интересной темой и для обсуждения, и для погружения во всё, что Эдит и её компания успела сделать за неполные три дня. Очаровательный шарм придавал и французский флёр, и сменяющиеся по мере взаимодействия языки повествования от обращающихся и к тем, кому обращались.

Но себя я так и не смог почувствовать полностью вовлечённым, возвращаясь к зову тьмы, чья пелена окутала меня безвозвратно. В такие моменты, словно чувствуя моё отрешение от мира сего, Эдит возвращала меня к моменту, что происходит здесь и сейчас. Намеренно или случайно — я не знаю.

— Может, ты что подскажешь, Тихон? — вернула меня в реальность Эдит, в один из таких случаев.

— Кхм… Запишешь? — выходя из прострации, спросил я малоубедительно для человека, что был последние несколько минут совсем не здесь.

— Dans toutes les oreilles, —улыбнулась она, пристально посмотрев на меня.

Пока я перебирал самые неочевидные или недошедшие до своей очереди места, начиная от лавочек, заканчивая заведениями, музеями, проспектами и, в целом, городом, я время от времени потягивал свой напиток, совершенно растворившись во всём, как и обо всём позабыв: и о бинтах, и мандраже, и о том, что, даже держа стакан двумя руками, моё лицо, при отсутствии какого-либо контроля, выражало весь естественный спектр эмоций. А задумался я об этом, лишь в очередной раз поставив стакан на стол, после чего забинтованную руку пронзила колющая боль и я машинально прижал её к туловищу, когда вокруг возникло молчание. Оно окружило меня так же неожиданно, как и было прервано наблюдавшей за этой картиной Эдит и её гостями.

— Болеешь? — осторожно спросила она.

— Можно и так сказать, — ответил я, стараясь не пересекаться с взглядом собравшихся за столом. — Только сейчас вспомнил вопрос, который так и не задал, — щёлкнув пальцами, признался я.

— Вперёд, — поддержала Эдит.

— Вы ведь, ну… все французы?

— Ты сомневаешься? — Эдит с удивлением подняла брови.

— Уже нет, но с тобой так и не определился.

— Как сам считаешь, кого во мне больше?

— Человека, — не задумываясь ответил я многозначительно. — Остальное определяет каждый сам для себя.

— Хороший ответ, — улыбнулась она. — Я француженка, да, но родители с юности связаны двумя странами, поэтому Россия, для меня, как и второй дом, так и поездка к бабушке, например, по ощущениям, — рассказала Эдит. — Несколько лет назад они… предложили приехать сюда с ними: сменить обстановку, закончить учёбу, помочь со своими делами. Соскучилась, да и в целом… Смена обстановки — utile, —добавила она.

Я понимающе кивнул и улыбнулся в ответ.

А ещё мне показалось, что говорит она только о том, что может рассказать, не вдаваясь в подробности перед первым встречным.

И в этом я её понимаю.

— Что расскажешь ты? — продолжила она.

— Рассказывать особо не о чем, — немного поколебавшись, ответил я, как Питер Паркер в одном из фильмов. — Что тебя интересует? Или вас? — учтиво переведя взгляд и на её компаньонов.

— Только то, что сам пожалеешь… Нет, пожелаешь, pardon, — чуть смутилась и расплылась в мягкой улыбке она.

— У ребят не узнаем? — кивнул я в их сторону.

— Им интереснее наблюдать, чем участвовать, — с твёрдым убеждением ответила она.

Я неопределённо мотнул головой.

— Я редко с кем иду на контакт, — прояснила она ситуацию.

— Интересно, а так и не скажешь… — произнёс я, в первый раз не отводя от Эдит прямого и долгого взгляда.

— О чём задумался? — спросила она после некоторой паузы.

— Пальцы, — отстранённо ответил я, снова залившись румянцем, и снова вперёд мыслей.

Эдит прищурилась в немом вопросе.

— Как ты берёшь в руки стакан, — вторя словам действием, произвольно воспроизвёл я своими ослабленными культяпками представленную передо мной картину. — Как-то органично и так… воздушно. Изящно для обычного действия, словно ожившее полотно, — признался я искренно и совершенно оторванно от реальности. — Очень красивые руки, а то, как ты взяла стакан и поднесла к себе, у меня… Мне показалось, что я мог бы обыграть увиденное на холсте и тогда картина бы отпечаталась не только в моей голове, но и наполнила чувством прекрасного всех, кто её увидит. Вот, — выдохнул я, отводя душу свойственной мне чрезмерной откровенностью, о чём, как принято, в ту же секунду и пожалел, и почувствовал накатывающую неловкость.

Нависшее глухое молчание нарушал лишь шёпот Фабьен и Дьякона между собой, пока мы с Эдит обменивались взглядами, в полном неведении, как она восприняла мой душевный порыв. Снова потянувшись к своему стакану, та непринуждённо отозвалась на услышанное рассуждение:

— Интересно, — отпила она всё так же поэтично-художественно.

— Не подумай, это… не завуалированный флирт. Да и не умею, просто… так легче доносить возникшие образы, — приложив немыслимые усилия, чтобы моё пояснение звучало как можно более беззаботно, ответил я.

— Значит, не предложишь побыть твоей моделью, пока воплощаешь этот образ?

— Необязательно. Я ведь запомнил.

«Вот идиот», — прорвался внутренний голос на только что сказанное вслух.

Я посмотрел на собственные руки, что до сих пор едва чувствую, после… череды определённых событий.

— Если руки дойдут, — прибавил я, обращаясь самому к себе.

— Они от тебя уходят? — напомнила о себе Эдит.

Я посмотрел на неё растерянно.

— Ты сказал: «если руки дойдут» — могут не дойти? — внесла она ясность.

— Могут, — улыбнулся я. — Могут и не дойти. — Подытожил я.

Что-то неприятное нарастало во мне, напоминая о том, от чего отвлёкся на… полтора часа! С удивлением взглянул я на часы.

— Торопишься или мы тебе надоели? — с деликатной прямолинейностью спросила Эдит.

— Ни то, ни другое, — признался я. — Просто привычка.

Эдит не поверила этой интерпретации.

— Мне… мне сложно находиться на одном месте слишком долго. Тело требует движения, смены обстановки, — раскрыл я истинную причину. — Чтобы с ума не сойти, видимо. А, может, просто… я такой.

— Куда обычно направляешься?

У меня был лишь один ответ:

— Вперёд, куда приведут ноги.

— А к людям относится твоя… особенность?

— … В смысле, бегаю ли я от одних к другим?

Эдит несколько смутилась, видимо, из моих уст вопрос прозвучал совсем не в той форме, что вкладывалось изначально.

— Нет, — поспешил я с ответом, не усугубляя общую неловкость, возникшую после уточнения. — Людьми не размениваюсь. Обычно наоборот…

— О чём ты?

— Да так… Просто мысли вслух, — попытался улыбнуться я. — Я пойду, рад был познакомиться и, надеюсь, что-то из рекомендаций будет полезным.

— Certainement, — будто с нежностью ответила Эдит.

Я поднялся, протянув и пожав руку Дьякону, помахав Фабьен и, призадумавшись и обратившись к Эдит, добавил:

— Передашь им, пожалуйста, что было приятно познакомиться?

— Bien sûr, — кивнула она, после чего, поднявшись, подплыла своей вытянутой ладонью на прощанье. — Ravie de vous rencontrer, Тихо́н.

Мгновение, что я смотрел на неё, мне показалось вечностью, перед тем как я с ответом потянулся своей ладонью к её — мягко, неспешно и неуверенно.

— Au revoir, Эдит, — поддавшись желанию задержать свой взгляд в её глазах, легко потряс я сцепленной рукой. — Не думал, что скажу такое, но… спасибо за подножки, — улыбнулся я ей, крайне не желая разжимать возникшую композицию из рук, как и отводить от неё взгляда.

Будущее, которого нет и вечность, тихим зовом вернули меня в реальность.

***

Прихватив опустошённый стакан, я кивнул всей троице и направился к своему месту. Собрав пожитки и положив остальной мусор в стакан, я надел на себя пальто и рюкзак.

Повернувшись напоследок, я скромно махнул им, пока Эдит не окликнула вновь. Перед этим я заметил, будто она решается на какое-то действие, сдерживаемое сомнением:

— Тихон! — остановила она меня. — Можно тебя?

Я подошёл, и она попросила дать мой телефон. Без задней мысли я вручил его, разблокировав и отключив от наушников. Она стала набирать на нём номер, после чего лежавшее в её кармане устройство завибрировало, будто звонила она самой…

— На случай, если не пойму некоторых слов из твоего списка, — подтвердила она мои размышления. — Или, если потеряюсь по пути, — озарив своим взглядом, Эдит протянула телефон мне обратно.

Что-то растеклось в моей груди, но я не позволил расползтись этому по всему телу.

«Список-то в электронном виде. Гугл не переведёт слова и не построит маршрут?», — подумал было я, пока в голове не возник кадр из «Тома и Джерри», где у Тома ослиное рыло, когда его в очередной раз обводят вокруг пальца.

Какой же я тупой.

— Всегда рад, — перехватив сотовый, я вновь коснулся её пальцев, на мгновение прикрыв глаза. К сожалению, не незаметно.

«Блять», — сокрушался я, перекрыв все чувства и мысли.

Она заметила.

Они заметили.

Не теряя самообладания, я как ни в чём ни бывало кивнул и ответил будничным голосом, чуть прочистив горло:

— Будем на связи, — чуть приподняв в руке телефон, я посмотрел на Эдит, не сдержав улыбки. Она ответила тем же.

Приятно. Тепло.

Да, именно теплом мне хочется назвать то, что бурлит во мне сейчас.

Лишь бы не обернуться.

Не оборачивайся, Тихон, нужно идти вперёд.

Пока что вниз по лестнице, но это движение вперёд. Одну. Ногу. За. Другой.

Я бы хотел её увидеть ещё раз.

«Дебил», — голосом Саши отозвалась оценка каждой клеткой тела. — «Всё такой же наивный идиот».

— Благодарю, — обратился я к бариста, выбрасывая стаканчик.

— Всего доброго, спасибо! — буднично отрапортовала та.

Подходя к дверному проёму, всё пытался вспомнить, будет ли виден стол, за которым сидела Эдит с этого ракурса.

Только не оборачивайся.

Дистанция сократилась до расстояния вытянутой руки, осталось лишь схватиться за ручку и надавить на дверь. В этот раз позыв был подавлен глубоким выдохом, но всё равно подчинившись тому на несколько секунд, с мыслью о тех ладонях, той улыбке, тем словам, что так изящно были переплетены с французским вокабуляром, словно из диснеевского мультфильма (пусть там и не было ничего подобного, просто напомнило), но реальность — куда лучше и богаче на то, где начинается сказка, происходит чудо, кого считать принцессой и какую форму любовь может принять.

Последняя фраза вновь пронзила меня немыслимой, но уже знакомой и прошедшей болью.

Меня пытались научить с этим жить, но там, где сердце пытается найти исцеление — мозг помнит всё.

Мне нужно придержать этот позыв, пока не скроюсь из вида хотя бы отсюда.

Переступив порог, сдерживая накат чувств и эмоций, я всё-таки обернулся посмотреть на второй этаж.

Три головы мелькнули, пока закрывалась дверь.

И я пошёл вперёд, с надеждой, что, засыпая — ни о чём из происшедшего я не вспомню.

С надеждой…

Двенадцатое мгновенье

«Поднимаем!»

Я снова шёл, бесцельно сосредоточенно и монотонно, лишь музыка напоминала о том, что я всё ещё жив.

Существую, хотя бы.

Дошёл до «Провидения», не целенаправленно, лишь следуя за ногами.

Какой алкоголизм губительнее: бессознательный или осознанный? Хорошо бы узнать у Атанасии.

К слову, надо бы проверить телефон, найдя отвлечение и обратив внимание на что-нибудь помимо взращённой хтони, моей вечной спутницы.

Алкоголь оказался сильнее смерти, так и не повлияв на предпочтения его распития. Тот же перечень, та же последовательность, то же место, что и за последние годы.

Девочки писали — здесь отвечу.

Родители пишут — не реагировать.

Какие-то люди из прошлого вспомнили о моём существовании — пусть остаются там, где меня оставили при жизни.

Бывшие… Господи ты, Боже мой. Всех благ и не поскользнитесь на… биоматериале.

Не реагировать.

Как они вообще узнали о чём-либо? Все они.

Сообщение от Марии, фельдшера. Не умер и не пристрелил себя, беспокоиться не о чем. Ответить.

На сообщение от Атанасии Димитриевны я наткнулся лишь в самом конце.

И оно было прислано утром… Утро этого дня было словно из другой и далёкой жизни.

Интересно, как часто я использую подобный оборот, когда обращаю внимание на что-либо?

Назначила сеанс на завтра, а я не могу вспомнить, когда состоялась первая встреча.

По-моему… позавчера? Три дня назад?

Чувствую подступающую кровь к голове. Слишком много вопросов, слишком много всего. Мне душно и холодно одновременно, участилось дыхание, тьмой заслонены глаза.

Выйдя из кофейни, я смог сдержать или перенаправить… чем бы то ни было: паническая атака или общение с французами провоцирует подобное состояние — не знаю.

Злорадствую, конечно.

Они тут ни при чём, то чувство мне знакомо уже давно.

Но сейчас — сильнее прежнего, как в самом начале их появления…

— Тихон, как оно? — я не заметил, как ко мне подошёл владелец и по совместительству друг кабака, в котором нахожусь.

— Просто… отдышаться, — силясь связать два слова, выдохнул я.

— На улицу этот… выйдем, подышим? Я помогу, — вызвался тот, заняв место подле меня.

— Не смогу… стоять, — натужно выдавил я из себя слова. — Такое бывает, просто… надо подышать.

— Да, я помню. Думал, как его… со временем должно стать полегче.

— Не в этой жизни, — произнёс я с ухмылкой.

Тот по-товарищески прикоснулся к моей руке. Ненавижу, когда меня трогают, но, в данном случае, я будто снова могу почувствовать опору и заземлиться.

— Никого не смущаю?

— Смущаешь. Никиту, вот. Не его этот… так сказать, единомышленник, но выглядишь лучше и ухоженнее в его лучшие дни, и в худшие свои.

Я чуть закряхтел вместо смешка:

— То-то коктейли сегодня с привкусом недовольства.

— Накажем, — пообещал Феликс, от которого, мне показалось, пахнет свежескошенной травой.

— «Насквозь»?

— Наоборот. Он же этот самый… «недобропорядочный гражданин категории «п», ну ты этот… понял. Для него наказание — в его отсутствии, — спокойно рассудил он.

Я прокашлялся, вяло улыбаясь, вместо распирающего меня смеха.

— Как бестактно и некультурно, в 21-ом веке, столь нетерпимо и уничижительно отзываться о предпочтениях человека, Феликс! — нарочито осуждающим тоном расценил я.

— А насквозь его вы… этот, пробить — святой дух предложил или, этот… твоя идея? — очумело ощерился тот.

— Я никак не прокомментирую, потому что я — законопослушный гражданин и осуждаю сам факт обсуждения этой пи… провокационной темы, которую и вслух-то не обсудишь… Если только не «Волан-де-Мортом»12[12]. Извините-извините, — ответственно заявил я. — А то, что ты, в одном предложении упомянул святого духа рядом с пробитием, — цыкнул я. — Сколько за доносы нынче дают?

— Зависит от статьи, по-моему.

—Да нет, доносчику.

— Зависит от влияния на услышанное. Вдруг самого облучили радужными лучами, — Феликс нервно прыснул. — … Господи, как тебя Земля вообще носит, — перекрестился еврей по-католически. — Прости и не наказуй его душу грешную.

— Яхве тебе припомнит, — не унимался я.

— Творец — един, как ни называй.

— Тут уже как скажешь, — не стал я спорить. — Чем от тебя пахнет?

— Мне забили кальян с этой, ну, ароматной смесью и этим… ладаном.

— С арома…? Чего, блять? Ароматная смесь с ладаном? — от неожиданности услышанного приступ как рукой сняло.

— Угу, — незатейливо кивнул он. — Угостишься?

— Мне всё так же нельзя, да и… Кому вообще в голову могла прийти такая комбинация?

— Ну, мне, — так же просто ответил он. — Полегче? — спросил он меня, став, наконец, отчётливее для моего взгляда.

— Да… привык. Немного потрясёт в мандраже, но переживу, — сказал я, не веря собственным словам.

Мир вокруг понемногу приобретает привычные очертания, если бы не ощущение… плоскости? Словно всё вокруг выглядит ненастоящим, декорацией. Хоть и понимаешь, что это не так, вовсе.

Видимо, прогрессирует моё… моё расстройство.