- -
- 100%
- +
Предисловие
Я приняла решение записать свои переживания, наблюдения и впечатления, полученные во время пребывания в России, задолго до того, как задумалась о том, чтобы покинуть эту страну. По сути, именно это и стало главной причиной моего отъезда из этой трагически-героической земли.
Сильнейшие из нас неохотно расстаются с давней заветной мечтой. Я приехала в Россию, исполненная надежды, что найду здесь новорождённую страну, народ которой всецело посвятил себя великой, пусть и очень трудной, задаче революционного переустройства. И я горячо надеялась, что смогу стать деятельным участником этой вдохновляющей работы.
Реальность в России оказалась гротескной, совершенно не похожей на тот великий идеал, который на гребне высокой надежды привёл меня в землю обетованную. Мне потребовалось целых пятнадцать месяцев, чтобы освоиться. Каждый день, каждая неделя, каждый месяц добавляли новые звенья в роковую цепь, тянувшую вниз моё выстраданное творение. Я отчаянно боролась с разочарованием. Долгое время я противилась тихому голосу внутри, который призывал меня взглянуть в лицо неопровержимым фактам. Я не хотела и не могла сдаться.
Затем наступил Кронштадт. Это был последний переломный момент. Он завершил ужасное осознание того, что Русской революции больше нет.
Передо мной предстало большевистское государство – грозное, сокрушающее любые конструктивные революционные усилия, подавляющее, унижающее и разлагающее всё вокруг. Не имея возможности и не желая становиться винтиком этой зловещей машины и осознавая, что не могу принести практической пользы России и её народу, я решила покинуть страну. Оказавшись за её пределами, я расскажу честно, откровенно и настолько объективно, насколько это вообще возможно для меня, историю своего двухлетнего пребывания в России.
Я уехала в декабре 1921 года. Я могла бы написать тогда же, ещё под свежим впечатлением от этого чудовищного опыта. Но прошло четыре месяца, прежде чем я смогла заставить себя написать серию статей. И я откладывала ещё четыре месяца, прежде чем приступить к этой книге.
Я не претендую на то, чтобы писать историю. Историк, отделённый пятьюдесятью или сотней лет от описываемых событий, может казаться объективным. Но настоящая история — это не просто компиляция голых данных. Она ничего не стоит без человеческого элемента, который историк по необходимости черпает из записей современников тех событий. Именно личные реакции участников и наблюдателей придают истории жизненную силу, делают её яркой и живой.
Так, о Французской революции написано множество трудов, но лишь немногие из них выделяются правдивостью и убедительностью — причём освещают они предмет ровно настолько, насколько историк прочувствовал свою тему через документы, оставленные современниками той эпохи.
Я сама — и, полагаю, большинство изучающих историю — гораздо живее ощутила и представила Великую Французскую революцию по письмам и дневникам современников, таких как мадам Ролан, Мирабо и других очевидцев, чем по трудам так называемых объективных историков.
По странному совпадению том писем, написанных во время Французской революции и составленный талантливым немецким анархистским публицистом Густавом Ландауэром, попал в мои руки в самый критический период моего пребывания в России. Я буквально читала их в тот момент, когда слышала, как большевистская артиллерия начинает обстрел кронштадтских повстанцев. Эти письма дали мне наиболее яркое понимание событий Французской революции. Как никогда прежде, они донесли до меня осознание того, что большевистский режим в России в целом был значительным повторением того, что произошло во Франции более века назад.
Великие истолкователи Французской революции, такие как Томас Карлейль и Пётр Кропоткин, черпали своё понимание и вдохновение из свидетельств той эпохи. Точно так же и будущие историки Великой Русской революции — если они хотят писать настоящую историю, а не просто свод фактов — будут опираться на впечатления и реакции тех, кто пережил Русскую революцию, разделил страдания и муки народа и кто действительно участвовал в разворачивавшейся трагедии или наблюдал за её ежедневным развитием.
Находясь в России, я не имела чёткого представления о том, сколько уже было написано на тему Русской революции. Но те немногие книги, которые до меня доходили, производили на меня крайне неудовлетворительное впечатление. Они были написаны людьми, не имевшими непосредственного представления о ситуации, и отличались прискорбной поверхностностью.
Некоторые из авторов провели в России от двух недель до двух месяцев, не знали языка страны и в большинстве случаев находились под присмотром официальных гидов и переводчиков.
Я не имею здесь в виду тех писателей, которые — в России и за её пределами — играют роль большевистских придворных функционеров. Они — особая категория. О них я говорю в главе «Разъездные торговцы революцией». Здесь же речь идёт об искренних друзьях Русской революции. Работа большинства из них привела к неисчислимой путанице и пагубным последствиям. Они помогли увековечить миф о том, что большевики и Революция — синонимы. Между тем ничто не может быть дальше от истины.
Собственно, Русская революция произошла в летние месяцы 1917 года. В тот период крестьяне завладели землёй, рабочие — фабриками, доказав тем самым, что хорошо понимают смысл социальной революции. Октябрьская перемена стала завершающим штрихом в работе, начатой шестью месяцами ранее.
В ходе великого восстания большевики присвоили себе право говорить от имени народа. Они заимствовали аграрную программу эсеров и индустриальную тактику анархистов. Но после того как высокая волна революционного энтузиазма вынесла их к власти, большевики сбросили маски. Именно тогда начался духовный разрыв между большевиками и Русской революцией. С каждым днём пропасть между ними становилась всё шире, а их интересы — всё более противоречивыми. Сегодня не будет преувеличением заявить, что большевики стали заклятыми врагами Русской революции.
Предрассудки умирают с трудом. В случае с этим современным предрассудком процесс вдвойне затруднён, поскольку различные факторы объединились, чтобы искусственно поддерживать его жизнь. Международная интервенция, блокада и весьма эффективная мировая пропаганда Коммунистической партии поддерживают большевистский миф. Даже ужасный голод используется с этой целью.
Насколько сильна власть этого предрассудка, я осознаю на собственном опыте. Я всегда знала, что большевики — марксисты. Тридцать лет я боролась с марксистской теорией как с холодной, механистической, порабощающей формулой. В брошюрах, лекциях и дебатах я выступала против неё. Поэтому я прекрасно понимала, чего можно ожидать от большевиков. Но нападение союзников на них сделало их символом Русской революции и побудило меня встать на их защиту.
С ноября 1917‑го по февраль 1918 года, находясь на свободе под залог из‑за своей позиции против войны, я объездила Америку, выступая в защиту большевиков. Я опубликовала брошюру, в которой разъясняла суть Русской революции и оправдывала действия большевиков. Я защищала их как носителей духа революции на практике, несмотря на их теоретический марксизм. Моё отношение к ним в то время отражено в следующих отрывках из моей брошюры «Правда о большевиках»:1[1]
Русская революция – чудо во многих отношениях. Среди прочих поразительных парадоксов она демонстрирует феномен: марксистские социал‑демократы Ленин и Троцкий перенимают анархистскую революционную тактику, в то время как анархисты – Кропоткин, Черкесов, Чайковский – отрицают эту тактику и склоняются к марксистским рассуждениям, которые всю жизнь отвергали как «немецкую метафизику». Большевики 1903 года, хотя и были революционерами, придерживались марксистской доктрины об индустриализации России и исторической миссии буржуазии как необходимом эволюционном процессе – до того, как русские массы смогут обрести свои права. Большевики 1917 года уже не верят в предопределённую роль буржуазии. Они были подхвачены волнами Революции и пришли к точке зрения, которую анархисты отстаивали со времён Бакунина: а именно, что, как только массы осознают свою экономическую силу, они сами творят историю и не обязаны подчиняться традициям и процессам мёртвого прошлого – тем, что, подобно тайным договорам, составляются за круглым столом и не диктуются самой жизнью.
В 1918 году мадам Брешковская посетила Соединённые Штаты и начала кампанию против большевиков. В то время я находилась в Миссурийской тюрьме. Опечаленная и потрясённая деятельностью «маленькой бабушки Русской революции», я написала ей, умоляя одуматься и не предавать дело, которому она посвятила жизнь. Тогда я подчёркивала: хотя ни одна из нас не разделяла теоретических взглядов большевиков, мы всё же должны быть едины в защите Революции.
Когда суды штата Нью‑Йорк подтвердили законность мошеннических методов, с помощью которых меня лишили избирательных прав и отказали в американском гражданстве (которым я обладала 32 года), я отказалась от права на апелляцию – чтобы иметь возможность вернуться в Россию и помочь в великом деле. Я горячо верила, что большевики продвигают Революцию и действуют на благо народа. Я цеплялась за эту веру больше года после приезда в Россию.
Наблюдения и исследования, длительные поездки по разным регионам страны, встречи с представителями самых разных политических взглядов, а также с друзьями и врагами большевиков – всё это убедило меня в том, что мир оказался во власти чудовищного заблуждения.
Я упоминаю эти обстоятельства, чтобы показать: перемена моих взглядов и убеждений была болезненным и трудным процессом. Моё окончательное решение высказаться продиктовано единственной целью – чтобы люди повсюду научились отличать большевиков от Русской революции.
Обыденное представление о благодарности сводится к тому, что нельзя критиковать тех, кто проявил к тебе доброту. Благодаря этому убеждению родители порабощают своих детей даже эффективнее, чем при помощи жестокого обращения, а друзья тиранят друг друга. По сути, все человеческие отношения сегодня отравлены этой пагубной идеей.
Некоторые люди упрекали меня за критическое отношение к большевикам. «Как неблагодарно нападать на коммунистическое правительство после того гостеприимства и доброты, которыми я пользовалась в России!» – негодующе восклицают они.
Я не собираюсь отрицать, что получала определённые преимущества во время пребывания в России. Я могла бы получить гораздо больше, если бы была готова служить власть имущим. Именно это обстоятельство сделало для меня невероятно трудным высказываться против тех злоупотреблений и зла, которые я видела день за днём. Но в конце концов я осознала, что молчание – действительно знак согласия. Не выступить против предательства Русской революции означало бы стать соучастницей этого предательства.
Революция и благосостояние масс – в России и за её пределами – слишком важны для меня, чтобы позволить каким‑либо личным соображениям относительно коммунистов, которых я встретила и научилась уважать, затуманить моё чувство справедливости и помешать мне поделиться с миром своим двухлетним опытом пребывания в России.
В некоторых кругах, без сомнения, будут возражать против того, что я не называю имён людей, которых цитирую. Некоторые даже могут использовать этот факт, чтобы поставить под сомнение мою правдивость. Но я предпочитаю столкнуться с этим, нежели передать кого‑либо в цепкие лапы ЧК – что неизбежно произошло бы, если бы я разгласила имена коммунистов или не‑коммунистов, которые чувствовали себя свободно, разговаривая со мной.
Те, кто знаком с реальным положением дел в России и кто не находится под гипнотическим влиянием большевистского мифа и не состоит на службе у коммунистов, подтвердят, что я дала правдивую картину. Остальной мир узнает об этом со временем.
Друзья, чьё мнение я ценю, любезно предположили, что моя конфронтация с большевиками проистекает скорее из моей социальной философии, нежели из провала большевистского режима. Как анархистка, утверждают они, я естественным образом настаиваю на важности личности и личной свободы. Однако в революционный период и то, и другое должно быть подчинено благу целого.
Другие друзья указывают, что разрушение, насилие и террор – неизбежные спутники революции. Как революционерка, говорят они, я не могу последовательно возражать против насилия, практикуемого большевиками.
Оба эти возражения были бы оправданы, если бы я приехала в Россию в ожидании увидеть осуществлённый анархизм или если бы утверждала, что революции могут совершаться мирно.
Анархизм для меня никогда не был механистическим устройством общественных отношений, которое можно навязать человеку посредством политической смены декораций или передачи власти от одного социального класса к другому. Для меня анархизм был и остаётся не дитятей разрушения, а дитятей созидания – результатом роста и развития сознательных творческих социальных усилий обновлённого народа. Поэтому я не ожидала, что анархизм последует непосредственно по пятам за веками деспотизма и покорности. И уж конечно, я не рассчитывала увидеть, что его будут внедрять через призму марксистской теории.
Однако я действительно надеялась найти в России хотя бы зачатки тех социальных перемен, ради которых велась Революция. Судьба отдельной личности не была моей главной заботой как революционерки. Я была бы удовлетворена, если бы русские рабочие и крестьяне в целом обрели существенные социальные улучшения в результате большевистского режима.
Два года серьёзного изучения, исследований и изысканий убедили меня: великие блага, якобы принесённые русскому народу большевизмом, существуют лишь на бумаге – их яркими красками расписывают для масс Европы и Америки посредством эффективной большевистской пропаганды. В искусстве пропаганды большевики превзошли всё, что мир знал до них. Но в реальности русский народ ничего не получил от большевистского эксперимента.
Конечно, у крестьян есть земля – но не по милости большевиков, а благодаря собственным прямым усилиям, предпринятым задолго до октябрьских событий. То, что крестьяне смогли удержать землю, объясняется главным образом присущей славянам упорностью: поскольку они составляют подавляющую часть населения и глубоко укоренены в земле, их нельзя было так легко оторвать от неё, как рабочих – от средств производства.
Русские рабочие, как и крестьяне, также прибегли к прямому действию. Они завладели фабриками, организовали собственные фабрично‑заводские комитеты и фактически контролировали экономическую жизнь России. Но вскоре их лишили власти и поставили под промышленное ярмо большевистского государства. Рабское положение стало уделом русского пролетариата. Его подавляли и эксплуатировали во имя чего‑то, что в будущем должно было принести ему комфорт, свет и тепло. Как я ни старалась, я не смогла найти никаких доказательств того, что рабочие или крестьяне получили какие‑либо блага от большевистского режима.
С другой стороны, я обнаружила, что революционная вера народа сломлена, дух солидарности раздавлен, смысл товарищества и взаимопомощи извращён. Нужно было жить в России, быть рядом с народом и вникать в его повседневные заботы; нужно было увидеть и прочувствовать его полное разочарование и отчаяние, чтобы в полной мере оценить разрушительное воздействие большевистских принципов и методов – то, что уничтожило всё, что когда‑то составляло гордость и славу революционной России.
С доводом о том, что разрушение и террор – часть революции, я не спорю. Я знаю, что в прошлом каждое великое политическое и социальное изменение требовало применения насилия. Америка, возможно, до сих пор была бы под британским игом, если бы не героические колонисты, осмелившиеся противостоять британской тирании силой оружия. Чёрное рабство, возможно, до сих пор оставалось бы узаконенным институтом в Соединённых Штатах, если бы не воинственный дух таких людей, как Джон Браун. Я никогда не отрицала, что насилие неизбежно, и не отрицаю этого сейчас.
Однако одно дело – применять насилие в бою как средство защиты. И совсем другое – возводить терроризм в принцип, институционализировать его, отводить ему ключевое место в социальной борьбе. Такой терроризм порождает контрреволюцию и сам, в свою очередь, становится контрреволюционным.
Редко какая революция проходила с таким малым уровнем насилия, как Русская революция. И Красного террора не последовало бы, если бы народ и культурные силы оставались у руля Революции. Это подтверждалось духом братства и солидарности, царившим по всей России в первые месяцы после Октябрьской революции. Но незначительное меньшинство, нацеленное на создание абсолютистского государства, неизбежно оказывается вынужденным прибегать к угнетению и террору.
Есть и другое возражение против моей критики со стороны коммунистов: «Россия бастует, – говорят они, – и революционеру неэтично выступать против рабочих, когда они бастуют против своих хозяев». Это чистая демагогия, которую большевики используют, чтобы заставить замолчать критику.
Неправда, что русский народ бастует. Напротив, истина в том, что русский народ оказался отстранён от участия в управлении – а большевистское государство, подобно буржуазному промышленному хозяину, использует меч и ружьё, чтобы не допустить народ к власти. В случае с большевиками эта тирания замаскирована волнующим мир лозунгом: так им удалось ослепить массы. Именно потому, что я революционерка, я отказываюсь вставать на сторону господствующего класса, который в России называется Коммунистической партией.
До конца моих дней моё место будет среди обездоленных и угнетённых. Мне безразлично, правит ли тирания в Кремле или в любом другом средоточии власти. Я ничего не могла сделать для страдающей России, находясь в этой стране. Возможно, я смогу сделать что‑то теперь, указывая на уроки русского опыта.
Не только забота о русском народе побудила меня написать эту книгу – это моя забота о массах повсюду. Массы, как и отдельный человек, возможно, не так легко учатся на опыте других. Но те, кто приобрёл этот опыт, должны высказаться – хотя бы уже потому, что не могут, по справедливости к себе и своему идеалу, поддерживать великое заблуждение, которое им открылось.
Эмма Гольдман.
Берлин, июль 1922 года.
ГЛАВА I. Депортация в Россию
Ночью 21 декабря 1919 года вместе с двумястами сорока восемью другими политическими заключёнными я была депортирована из Америки. Хотя о предстоящей высылке было широко известно, мало кто действительно верил, что Соединённые Штаты настолько полностью отрекутся от своей репутации убежища для политических беженцев – некоторые из них жили и работали в Америке более тридцати лет.
Что касается моего случая, решение избавиться от меня впервые стало известно в 1909 году, когда федеральные власти специально добились лишения избирательных прав человека, благодаря которому я получила гражданство. Тот факт, что Вашингтон ждал до 1917 года, объяснялся отсутствием подходящего психологического момента для завершения этой кампании. Возможно, мне следовало оспорить своё дело тогда: при господствовавшем в то время общественном мнении суды, вероятно, не поддержали бы мошеннические действия, лишившие меня гражданства. Но тогда казалось невероятным, что Америка опустится до царских методов депортации.
Наша антивоенная агитация подлила масла в огонь военной истерии 1917 года и тем самым дала федеральным властям желанную возможность завершить заговор, начатый против меня в Рочестере (штат Нью‑Йорк) в 1909 году.
5 декабря 1919 года, во время лекции в Чикаго, я получила телеграмму о том, что приказ о моей депортации окончательно утверждён. Вопрос о моём гражданстве был поднят в суде, но, разумеется, решён не в мою пользу. Я намеревалась передать дело в вышестоящую инстанцию, но в конце концов решила не идти дальше: Советская Россия манила меня.
Власти проявляли до смешного чрезмерную скрытность относительно нашей депортации. До самого последнего момента нас держали в неведении относительно времени отправки. Затем, неожиданно, в глухие предрассветные часы 21 декабря нас тайно вывезли. Обстоятельства этой операции были крайне драматичными. В шесть часов утра воскресенья, 21 декабря 1919 года, под усиленным военным конвоем мы ступили на борт «Буфорда».
Двадцать восемь дней мы оставались в положении заключённых. Часовые стояли у дверей наших кают днём и ночью, а также на палубе в течение того часа, когда нам ежедневно разрешали подышать свежим воздухом. Наши товарищи‑мужчины были заперты в тёмных, сырых помещениях и получали отвратительную пищу; все мы пребывали в полном неведении относительно того, в каком направлении движемся. И всё же наш боевой дух был высок – перед нами открывалась перспектива России, свободной, новой России.
Всю свою жизнь героическая борьба России за свободу служила для меня маяком. Революционное рвение её мучеников и мучениц, которое не могли подавить ни крепости, ни каторга, вдохновляло меня в самые тёмные часы.
Когда весть о Февральской революции облетела мир, я страстно захотела поспешить в страну, которая совершила чудо и освободила свой народ от векового ига царизма. Но Америка удерживала меня. Мысль о тридцати годах борьбы за мои идеалы, о друзьях и соратниках делала невозможным оторваться от всего этого. «Я поеду в Россию позже», – думала я.
Затем последовало вступление Америки в войну, и возникла необходимость остаться верной американскому народу, который был втянут в ураган войны против своей воли. В конце концов я была в большом долгу перед Америкой: своим ростом и развитием я обязана тому лучшему, что в ней было, – её борцам за свободу, сыновьям и дочерям грядущей революции. Я буду верна им. Но разъярённые милитаристы вскоре положили конец моей работе.
Наконец я направлялась в Россию – и всё остальное почти стёрлось из памяти. Я увижу собственными глазами матушку‑Россию – землю, освобождённую от политических и экономических хозяев; русского «дубинушку» (так называли крестьянина), поднятого из праха; русского рабочего – современного Самсона, который взмахом своей могучей руки обрушил столпы разлагающегося общества.
«Двадцать восемь дней на нашей плавучей „тюрьме“ прошли в каком‑то трансе. Я почти не осознавала окружающего».
Наконец мы достигли Финляндии, через которую нас заставили ехать в опломбированных вагонах. На русской границе нас встретила комиссия Советского правительства во главе с Зориным. Они пришли приветствовать первых политических беженцев, изгнанных из Америки за свои убеждения.
Был холодный день, земля была покрыта белым саваном, но весна жила в наших сердцах. Скоро мы должны были увидеть революционную Россию.
Я предпочла остаться одна, когда ступила на священную землю: моё ликование было слишком велико, и я боялась не совладать со своими эмоциями. Когда я добралась до Белоострова, первые восторженные приветствия, оказанные беженцам, уже закончились, но атмосфера всё ещё была насыщена накалом чувств. Я ощущала благоговение и смирение нашей группы: тех, кого в Соединённых Штатах третировали как преступников, здесь встречали как дорогих братьев и товарищей, приветствуя красными солдатами – освободителями России.
Из Белоострова нас отвезли в деревню, где был приготовлен очередной приём. Тёмный зал был заполнен до духоты; платформа освещалась сальными свечами, на ней висел огромный красный флаг, а на сцене стояла группа женщин в чёрных монашеских одеждах. Я стояла как во сне в этой напряжённой, почти немой тишине.
Внезапно раздался голос. Он бил по ушам, словно металл, и звучал невыразительно, но говорил о великих страданиях русского народа и о врагах Революции. Другие ораторы тоже обращались к аудитории, но моё внимание было приковано к женщинам в чёрном – их лица казались призрачными в жёлтом свете. Неужели это действительно монахини? Неужели Революция проникла даже за стены суеверий? Неужели Красный Рассвет ворвался в узкую жизнь этих аскетов? Всё это казалось странным и завораживающим.
Каким‑то образом я оказалась на платформе. Я смогла лишь вымолвить, что, как и мои товарищи, приехала в Россию не учить – я приехала учиться, черпать из неё силы и надежду, положить свою жизнь на алтарь Революции.