Властный наследник. Я слышу тебя сердцем!

Глава 1

В аудитории №401 двигались рты, скрипели, наверное, стулья. Шаги за спиной доходили через пол, смех — через вздрагивающие плечи. Сегодня нужно было показать свой трек, и я старалась смотреть на пульт, а не на студентов, заранее приготовившихся веселиться.

USB-флешка вошла в гнездо ноутбука, подключенного к проектору. До кнопки «Play» оставалось одно движение, и я замешкалась. Пока трек не начался, они еще не могли сказать, что я сделала его плохо. Удобная отсрочка на пару секунд; дальше все равно придется показывать.

— Опять эта техника? — Лика Морозова повернулась ко мне, нарочно растягивая слова, чтобы я прочла их по губам. Она сидела в первом ряду, поправляя идеальную челку. — Кира, у тебя штекер не входит. Ты даже подключить колонки нормально не можешь. Это же стыдно.

Студенты прикрывали рты ладонями. Смотрели при этом на меня — чтоб не пропустить реакцию. Уши горели, адаптер никак не хотел выбираться из бокового кармана сумки. Проверила соединение и переподключила колонки; Егор дал мне этот переходник именно на случай капризов местной техники. С третьей попытки штекер встал. Вдох, выдох. Если сейчас убежать, мой трек так никто и не узнает.

Верещагин постукивал пальцами по столу и смотрел поверх очков. Уже проверял часы. Я знала этот взгляд: он заранее записал себе, что со мной придется возиться. — Запускай, Волкова. У нас мало времени.

Нажала «Play» и положила ладонь на край колонки. В этом треке я собрала низкие частоты, которые ощущала ребрами и подошвами: хотела, чтобы остальные тоже попробовали. Но нужного толчка не было. Индикатор едва двигался. Лика передернула плечами и указала на динамик; на лицах рядом читалось то же недовольство. Они получали какой-то скрежет вместо баса, а я не могла проверить его их способом.

Верещагин поднял руку. — Стоп. Что это? Он посмотрел на меня со смесью жалости и отвращения. — Глухой человек не может оценить качество звука, Кира. Ты подделала файл? Или просто не понимаешь разницу между тишиной и пустотой?

На слове «подделала» я наконец подняла голову. Файл мой; я проверяла его, калибровала частоты, ночами сидела ладонью на колонке. Он даже не дал мне показать настройки. Хотела объяснить — и открыла рот, но толчок от распахнувшейся двери прошел через пол до самой груди.

Даниила Грома я узнала сразу: капитан курса, наследник «Гром Медиа». Его фотографии попадались даже в чате с расписанием. Вживую волосы у него лежали хуже, чем на снимках, зато посмотрел он на нас так, что Верещагин убрал руку с пульта. Даниил прошел к микшеру, не потратив на приветствие ни секунды.

Даниил вставил в уши защитные вкладыши и повернул один регулятор до упора. Даже так его челюсть свело; он смотрел на пульт, словно заранее ненавидел то, что собирался сделать.

Резкий толчок прошел в ступни. Студенты зажимали уши; у первой парты один парень уронил тетрадь и бросился к двери. За ним побежали другие, задев стулья. Я осталась у ноутбука и смотрела на эти раскрытые рты. Даниил все еще держал регулятор. Зачем было выкручивать настолько?

А я стояла неподвижно.

Подошвы мелко дрожали, но больше ничего со мной не случилось. Я осталась возле ноутбука и смотрела на Даниила. Он оглядывал разбегающихся студентов, а потом остановился на мне. Замер. Проверил пульт, снова посмотрел — словно ждал, что я тоже закрою уши, и никак не мог дождаться.

Даниил резко убрал громкость. Пол перестал дрожать. Те, кто остался, все еще прижимали ладони к ушам.

Теперь он шел ко мне. От каждого шага пол отзывался под ногами, и за этими толчками я пропустила момент, когда он подошел слишком близко. На челюсти ходили желваки. Его ледяные пальцы легли мне на щеки — без вопроса, без хотя бы секунды, чтобы я решила, позволить ли.

Он склонился ко мне, но я отвернула голову, заставив его говорить перед моим лицом. Я не слышала слов, зато видела движение его губ. Каждое слово было вырезано в воздухе: «Ты единственная, кто не сбежал от моего шума. Ты моя новая игрушка».

«Игрушка». Я еще смотрела на его рот, когда до меня дошло последнее слово. Значит, стоило не побежать вместе со всеми, и меня уже можно забрать себе?

— Ой, принц наш нашел себе питомца! — Лика Морозова подошла ближе; я прочла по губам и эту фразу, и следующую. Она толкнула меня плечом, заставляя качнуться. — Извинись перед Даней, глухая кукла. Посмела стоять во время его выступления. Позор академии.

Я взяла его за запястья и отвела ладони от лица. Потом отступила и посмотрела на Лику. Она ждала извинения — рот уже приготовился к следующей гадости, но я не отвела глаз. Плечи расправила, хотя ноги после всей этой сцены дрожали. Нас заставили стоять перед всеми, а теперь еще предлагают признать, что виновата я. Лика замолчала; мне хотелось продлить эту паузу.

Даниил усмехнулся. Тонко, опасно. Но он не вмешался.

Верещагин, наконец, оправился от шока и постучал указкой по трибуне. — Волкова! Вы нарушаете этику прослушивания! Ваша провокация привела к инциденту. Работа не принята. Два балла. И предупреждение: если повторится подобное «неадекватное поведение», вы лишаетесь стипендии.

Два балла. Я перевела взгляд с профессора на строку в ведомости: он действительно поставил их мне, а не Грому. За шум отвечать будет девочка, которая стояла у ноутбука. В следующем месяце мне нечем будет оплачивать даже привычные мелочи, если вслед за двойкой снимут стипендию.

Провода никак не сворачивались: один конец цеплялся за соседний, руки дрожали. Егор Тихонов поднялся со своего места в углу и потянулся помочь. Я убрала кабель прежде, чем он взял его. Поможет перед всеми — вот, сама даже сумку собрать не может. Запихнула провода как получилось и вышла.

В коридоре никого не было. Длинный ряд ламп отражался в линолеуме, и я прислонилась к стене, закрыв глаза. Дома придется объяснять двойку. Про стипендию лучше бы вообще не говорить — пока еще не отобрали. Но сколько раз можно повторять это «пока», если профессор уже обещал следующее предупреждение?

По полу прошли толчки быстрых шагов. Я обернулась. Даниил Гром.

Гром встал рядом, оставив руки в карманах. Я смотрела на его губы и ждала хотя бы «извини». Ничего. Только запах табака, резкий после пустого коридора, и его плечо совсем близко к моему.

— Хочешь остаться? — спросил он. Он смотрел мне в лицо, чтобы я могла прочитать по губам. Я кивнула. Что еще мне оставалось делать?

— Тогда стань моим ассистентом на проекте для гала-концерта. Без права голоса. Без права вопросов.

Это звучало как издевательство. Как ловушка. Я отрицательно покачала головой, делая шаг прочь. Мне не нужен был монстр в качестве спасителя.

Он перехватил меня за руку и развернул. Я потянула пальцы на себя, но Даниил уже поднес телефон. На экране открылась запись с камеры аудитории. Его хватка ослабла только после того, как я начала смотреть.

На записи возле пульта стояла я. Остальные дергались, обходили парты, убегали; у меня даже плечи не поднялись. Камера не показывала, насколько неудобно было так стоять. Только спокойное лицо посреди всей этой суматохи.

— Гиперакузия, — произнес он, глядя мне прямо в глаза. Теперь я понимала каждое слово, потому что он говорил медленно, четко артикулируя. — Любой резкий звук причиняет мне физическую боль. Мигрень, тошнота, желание убить источник шума. Я ненавижу этот мир за его громкость.

На слове «мир» Даниил остановился. Сжал губы, отвел взгляд на стену. Я ждала, когда он снова повернется: после такого признания хотелось хотя бы раз увидеть его лицо без привычной усмешки.

— Когда я включил белый шум... все сбежали. Кроме тебя. Ты не закрыла уши. Ты не поморщилась. Для меня ты стала единственным тихим углом в этом аду. Мне нужна твоя способность игнорировать боль, чтобы я мог работать спокойно рядом с тобой. Это не игра, Кира. Это зависимость.

Я смотрела на него и примеряла услышанное к тому, что только что видела в аудитории. Он сам включил то, от чего ему больно. Все бросились прочь, а он остался — и нашел меня. Теперь это любопытство в его глазах пугало еще больше. Мы оба не подходили для обычного прослушивания, но я никого из-за этого не заставляла бежать.

Он вытащил мою распечатанную партитуру из папки — успел забрать с пульта — и написал на обороте несколько строк. Лист протянул мне. Я сначала посмотрела на свой заголовок, проступавший через бумагу, потом перевернула. Его почерк был аккуратный, с острыми углами. Для моих возражений места не оставил.

Подпись внизу: «Если откажешься — я сделаю так, что тебя выгонят до конца недели. Если согласишься — ты услышишь мир так, как никто другой».

Пальцы у него дрожали, пока держал край листа. Я взяла ручку и еще раз прочла условия. Два балла уже стояли в ведомости; сейчас мне предлагали остаться ценой другого унижения. Подписала. В первый день в академии хотелось унести удачную запись своего трека, а я уносила его договор. И знала про Грома то, чего, кажется, не знал наш курс: ему тоже больно.

Глава 2

За час в студии я успела пересчитать фейдеры и все царапины на краю стола. Микшер был выключен; Даниил поставил меня перед ним и занялся своими экранами. Стул твердый, металл под ладонями холодный. Может, прошло уже два часа. Спросить означало признать, что я только и делаю, что жду его разрешения.

Он стоял спиной перед тремя мониторами со спектральными графиками. Пальцы зависли над клавиатурой — вот-вот возьмется за дело. Я привела руки в порядок, пододвинула стул ближе к пульту. Гром не обернулся. Понятно: сегодня работать разрешено только одному из нас.

От сжатых зубов заболела челюсть. Я разжала ее и начала постукивать пальцем по столешнице: тук, тук, тук. Гром стоял рядом; плечи у него сразу напряглись. Хорошо. Мебель так не делает. Прекращать я не собиралась, пока он хотя бы не посмотрит на меня.

Дверь ударилась о стену. Я вздрогнула от толчка и подняла глаза: Лика уже снимала меня на телефон. Для камеры улыбнулась, поправила угол, чтобы захватить и Даниила. Потом подалась вперед — сейчас, видимо, начнет свое представление.

— Смотрите, какие милые прятки у нас тут! — она повернула лицо к камере, потом ко мне. Вторую фразу я прочла по губам: *«Глухая кукла играет в прятки со звуком»*.

Лика ткнула меня в грудь и придвинула телефон. Отступишь — попадешь в кадр целиком, останешься — она будет снимать лицо. Я попробовала обойти стул, но она толкнула плечом. Подошва проскользнула у ножки, и пришлось быстро подхватить равновесие. Камера все это время следовала за мной.

После толчка я больше не видела ее губ. Зато телефон был прямо перед лицом, и я успела поймать Лику за запястье. Развернула камеру к себе, удерживая ее руку. Ей хотелось снять слезы — пусть получает мой взгляд в упор. Она дернулась; на экране мое лицо оказалось ближе, чем ее, и улыбаться Лика перестала.

— Уйди, пока я не стер твой файл, — бросил Гром вполоборота. Я прочла угрозу по губам. Про ее телефон и мою руку он не сказал ничего. Лика выдернула запястье из моей хватки и вышла, ударив дверью о косяк. Стойка микрофона возле входа качнулась.

Он обернулся и бросил наушники. Я поймала, прижав к себе. Гром смотрел, надену ли их на уши; проверку приготовил раньше, чем я успела освободить руки.

— Если ты такая умная, скажи мне, почему этот трек звучит как дерьмо, хотя осциллограф показывает идеальную волну, — он произнес это медленно, артикулируя каждое слово, чтобы я точно прочитала по губам.

Он снова ждал, что я опозорюсь. Тяжелые чашки зажала между ладонями, прижав их к груди. На сильных долях мембраны мелко толкались в пальцы. Смотрела на счетчик и узнавала рисунок баса, пока на третьей минуте знакомый толчок вдруг не пропал. Вот здесь. Можно спорить с человеком, но пустое место в ритме он тоже должен заметить.

— Три минуты сорок две секунды, — я написала на блокноте, который лежал на столе, и показала ему цифру.

Даниил фыркнул. — Это длительность трека, а не ответ. Приборы чистые. Ты галлюцинируешь вибрациями.

Я зачеркнула единицы измерения и дописала: «Ошибка на 03:42. Дай послушать этот фрагмент руками». Теперь он уже не мог притвориться, что я просто угадала цифру.

Гром вернулся к началу фрагмента и поднял громкость. Ладонь на конусе колонки резко затряслась, но я держала ее там, пока не дошли до ошибки. В этот момент бас опять пропал. Я ткнула в переключатель суммирования каналов и показала на счетчик: вот, то же место. По отдельности дорожки выглядели чистыми, вместе проваливались. Он проверял красивые картинки; я проверяла, что остается при сложении.

Я подняла глаза на Даниила и беззвучно, четко выговорила одно слово: — Пустота.

Даниил перестал смеяться и подошел ко мне. Схватил за оба запястья, словно теперь проверять нужно их, а не дорожки. Я дернулась. Он сжал сильнее; в предплечье прострелило болью. Подняла голову и смотрела на него, пока он не заговорил. Объяснение мне нужно было не меньше, чем ему.

— Как ты это сделала? Шпионаж? Подслушивание? — его губы двигались быстро, агрессивно.

Запястья выскользнули из его пальцев, и на коже остались синие полосы. Я растерла одну, взяла маркер. Попробуй объяснить Грому ошибку, когда он уверен, что это ты сама ошибка. Буквы выводила крупно, не давая ему отвернуться прежде, чем прочтет:

«Я не слышу. Я чувствую. Твой мир — шум. Мой — тишина. В тишине видно всё».

Он дочитал до конца и отступил от блокнота. Проверил переключатель еще раз — тот, на который я уже указала. Потом убрал громкость. По лицу нельзя было понять, злится ли на меня или на свою ошибку. Я дождалась замечания. Его не последовало. Работать дальше он пока не предлагал, но спор закончился.

Егор приоткрыл дверь, собираясь что-то спросить, и остановился. Взгляд сразу упал на мое запястье. Я потянула рукав ниже, но он уже увидел.

— Кира, давай выйдем, — он протянул руку поверх стула, так, чтобы я могла взять ее сама. — Он тебя ломает. Егор смотрел на меня, не на Грома. Ответ требовался сейчас.

Гром смотрел на протянутую руку Егора, потом на меня. Ждал, что я за нее схвачусь. С Егором действительно было безопасно; можно уйти, прижать к груди больные запястья и больше не проверять этот трек. Но ошибка останется. Ее объявят моей выдумкой, а мне опять предложат заняться чем-нибудь доступным. Я не хотела отдавать ему еще и это.

Я покачала головой. Егор еще несколько секунд держал руку, потом опустил. Вышел, оставив дверь приоткрытой. Оттуда тянуло обычным коридорным воздухом. Можно было догнать его, пока не свернул за угол. Я пододвинула блокнот к себе и осталась у пульта.

Гром приблизился и остановился возле моего стула. Пришлось чуть отодвинуть голову, чтобы видеть губы, а не только подбородок. Дыхание касалось щеки. Он теперь говорил тише — я заметила по почти неподвижной шее — но от этого хотелось держаться дальше, а не ближе.

— Ты не моя игрушка. Ты мой инструмент. И инструменты не имеют права чувствовать боль.

— Перепиши весь проект за ночь. Или контракт расторгается. Он дождался, пока я прочитаю, затем развернулся к экранам и начал набирать код.

Я кивнула прежде, чем успела пересчитать оставшиеся до утра часы. Перепишу. Гром сможет обзывать меня инструментом хоть всю ночь, но если проект заработает благодаря мне, придется это признать. Пусть сейчас проверяет, как далеко можно надавить. Я уже нашла ошибку, которой он не видел, и собиралась найти остальные.

Села к пульту и подвинула фейдеры к отметкам. На мониторе ждало пустое окно проекта. Гром ушел в стеклянную режиссерскую будку, дверь оставил открытой. Я видела его боковым зрением и старалась не проверять каждую минуту, наблюдает ли.

Руки все еще дрожали. Положила ладони на стол, выждала, пока смогу попасть пальцем в нужную кнопку. Только что он не сумел объяснить провал баса, а я сумела. От этой мысли невольно улыбнулась. Пусть ночь длинная; впервые мне было что показать ему, кроме своей глухоты.

Глава 3

Локтем я случайно задела край клавиатуры. Открытая операция переноса в облачном хранилище академии прервалась. На одном из мониторов вспыхнуло уведомление:

«Файл поврежден. Восстановление невозможно».

Открылся черновик Лики Морозовой — с ним она собиралась выступать завтра. Я прервала перенос. Нажала отмену, отправила Грому отметку об ошибке; ответа не было. Если резервной копии нет, придется объяснять, почему коснулась чужого файла. Случайность от этого не станет менее подозрительной. На темном участке экрана отражалось мое лицо. Я отвернулась от него и снова проверила состояние операции.

До лекции по психоакустике оставалось пять минут. Если войти сейчас, дальний угол у окна еще будет свободен. Там преподаватель редко ходил между рядами, свет не бил прямо в глаза и можно было спокойно следить за его губами. После ночи в студии мне больше ничего не требовалось: место, где никто не тянет меня за руки.

Но когда я толкнула тяжелую деревянную дверь, крепости не было.

За преподавательским столом места еще были свободны, но Гром сидел прямо на столешнице. Скрестил ноги, крутил стилус в пальцах. Верхний свет он выключил. Красная лампа аварийного выхода позволяла увидеть только профиль; я узнала его раньше, чем разглядела выражение лица. Рядом со мной студент задержался на пороге, затем прошел в задний ряд. На стол к Грому никто не полез.

Гром поднял голову и поманил меня к себе. Краем ладони похлопал по столу рядом — садись. Красная лампа аварийного выхода подсвечивала его лицо; я видела, куда он смотрит, и отлично понимала жест. На стол преподавателя. При всех.

Ручка двери впилась в ладонь. Подойти и сесть рядом — потом весь курс будет смотреть, как он меня оттуда сгонит или снова назовет игрушкой. Другой студент проскользнул мимо в задний ряд. Я осталась у косяка. Из-за моего упрямства проход стал уже, но отступать к Грому было некуда.

— Ты не садишься? — голос Даниила раздался из темноты. Низкий, бархатистый, судя по тому, как напряглась его шея. Я прочла вопрос по губам только после того, как он включил настольную лампу и повернул ее к себе.

В горле пересохло, а сдвинуться с места не получалось. Прислонилась к косяку, пропуская входящих студентов. Они огибали меня, смотрели на Грома и быстро занимали места. Стоять на виду было мучительно, но еще хуже — сделать то, чего он добивался, только чтобы на меня перестали смотреть.

Лектор включил свет, и я быстро заморгала. На доске стояла тема: частотные диапазоны и эмоциональное состояние. Тут я хотя бы могла бы ответить. Старалась следить за губами, когда он отворачивался — сверялась с написанным. Герц, резонанс, порог боли. Привычные слова; нужно удержаться за них, а не за Грома у стола.

И тут началось.

Тук. Тук-тук. Тук.

Он постукивал по столу преподавателя всего в двух метрах от меня. Я ловила вибрацию пола подошвами; пока следила за ее повторениями, успела потерять несколько фраз лектора. Попробовала снова сосредоточиться на его губах, но уже ждала очередного толчка. От недосыпа и этого ожидания тошнило. Гром видел, как я морщусь, и продолжал.

Даниил повернулся ко мне. Профессор продолжал говорить о модуляции сигнала, а я перестала следить за его губами. Даниил соскользнул со стола и подошел ко мне. Его дыхание коснулось щеки; я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его рот.

— Слышишь? — прошептал он, и слова, которые я прочла по движению его губ, были отчетливыми, словно выбитыми на камне. — Это биение твоего сердца. Оно предательски громкое. Стучит быстрее, когда ты боишься.

Сердце колотилось, в висках отдавался каждый удар. Отшатнулась и уперлась спиной в бетон. Приложила к нему ладонь, пытаясь следить за ее прохладой вместо собственного пульса. Даниил усмехнулся. По столу он уже не стучал, но я все еще ждала продолжения. Вернуться к лекции не получалось — только смотрела, где держит руки.

После лекции вышла первой, даже тетрадь убрала уже на ходу. В животе тянуло от голода. Хотелось поесть, пока не началась следующая пара и не пришлось опять искать свободное место под чужими взглядами.

В столовой протискивались между столами с подносами. Я взяла кашу и компот; у кассы стоял Егор. Увидел меня, чуть подвинулся, освобождая место рядом. Так просто, что на секунду удалось забыть, сколько времени простояла в аудитории у двери.

— Кира, давай вместе, — сказал он, доставая свой поднос. — У нас есть свободный столик в углу. Там тихо.

Егор говорил, не отворачиваясь, пока я читала. Я кивнула и двинулась рядом. С ним не приходилось заранее угадывать, что потребуется за приглашение к столу. У края выдачи стояли стаканы воды; потянулась за одним, чтобы забрать вместе с обедом.

Гром встал между нами и перехватил край моего подноса. Я еще тянулась к воде, когда его пальцы легли на пластик. Он не спросил, куда иду. От него пахло тем же табаком, что в коридоре. Даже у кассы успел найти.

— Голод делает тебя медлительной, — произнес он, глядя поверх моей головы на Егора, который замер с открытым ртом. — А мне нужны быстрые реакции. И четкая работа.

Даниил поставил передо мной стакан чистой воды и пустую тарелку.

— Пей. Сейчас же.

Кровь прилила к щекам. Он забрал мой обед и поставил пустую тарелку, как будто теперь будет учить меня еще и есть. Я потянулась за подносом; Егор загородил ему путь плечом: — Даниил, она просто хочет пообедать. Отпусти её.

Я ухватилась за другой край подноса. Он удержал. Между пальцами оказалось мало места, и я коснулась его кожи: ледяная, сухая. У меня по руке пробежали мурашки, совсем не к месту. Хотелось вернуть обед, а я на мгновение смотрела на наши руки. Подняла глаза прежде, чем он это заметил.

Дернула еще раз, и край подноса скрипнул у меня под пальцами. Мы стояли у прилавка, за нами уже остановилась очередь. Прекрасно: я борюсь с Громом за кашу, а люди решают, стоит ли подождать ради зрелища. — Отпусти, — выговорила одними губами, прямо ему в лицо.

Он прочел «отпусти» и усмехнулся. Поставил поднос обратно на прилавок, затем ушел. Я осталась с пустой тарелкой. Компот и каша все еще были рядом — но после этой борьбы взять их и спокойно понести к столу оказалось труднее, чем до его прихода.

Глава 4

На третьем этаже мигала лампа. Я несколько раз закрыла глаза между вспышками, но становилось только хуже. После бессонной ночи этот рваный свет мешал держаться прямо. До своей комнаты оставалось несколько дверей; я ускорила шаг.

Пахло хлоркой и краской. У соседнего номера стоял Гром. Кончик сигареты высвечивал его лицо, потом снова гас; я успела заметить, что он смотрит на меня. Спросить, зачем поселился рядом, — и придется задержаться. Я шла дальше, держа ключ наготове. Он даже не сделал вид, что случайно оказался в коридоре.

В стекле двери вспыхнул огонек зажигалки. Я быстро вставила ключ, проскользнула в комнату и закрыла все три замка. Стояла лбом к двери, пока не перестала хватать воздух. Аудитория, столовая, теперь мой этаж. За каждым из этих мест я раньше могла спрятаться от другого. С ним это уже не работало.

Положила телефон на деревянное изголовье и включила басовую дорожку. Слабые толчки под ладонью были знакомы; легче следить за ними, чем ждать соседа. Несколько минут получалось. Потом воспроизведение оборвалось. Я повернула экран к себе, проверяя, что случилось, и почувствовала стук в стене.

Затем я почувствовала это.

Стук в стену. Короткие и длинные удары складывались в группы. Я прижала ладонь к стене, считая паузы, пока не узнала повторяющиеся буквы.

Считала паузы, прижав ладонь к стене. Морзе. Я училась различать такие группы; теперь лучше бы не умела. Легла, закрыв уши по привычке, но толчки шли через изголовье. Нужно было отнять от него голову. Не хотела терять ни одной буквы, хотя уже понимала, что пишут.

*ТЫ МОЯ.*

Подскочила на кровати, и телефон выскользнул из руки в подушку. Потрясла головой, как будто можно так перестать ждать очередную группу. За стеной Гром все еще не спал. До утра я смотрела в окно: огни сменялись серым небом, а паузы между ударами никак не становились обычной тишиной. От самой мысли о соседе было тесно дышать.

Из душа вышла с ознобом. Вода была горячая, кожу на плечах щипало, но согреться не получилось. У моей двери лежала забытая вчера в аудитории куртка. Рядом сложили лист бумаги. Я сначала подняла куртку, потом посмотрела на почерк.

Я подняла его. Почерк был идеальным, геометрическим, без единого наклона.

«Ваша гиперчувствительность к холоду — это слабость. Я заберу её сегодня вечером. Ждите».

Сунула записку в раковину и подожгла. На пальцы потянуло жаром; я дождалась, пока строки почернеют, включила воду и смыла пепел. Его «ждите» все равно осталось в голове. Знал, когда я вернусь из душа, какую вещь оставила. Я вытерла руки, проверила замок. Еще одна дверь, которая его не останавливает.