- -
- 100%
- +
Когда Нисан вернулся, их совместная жизнь стала казаться Алисе вполне благополучной и спокойной. Новый дом, в который Нисан привёл Алису, также требовал её заботы и внимания, и Алиса с энтузиазмом начала обустраивать его с учётом своего положения и роста их будущей семьи.
Одну из комнат на втором этаже Алиса отвела под библиотеку. Нисан по её просьбе нашёл и привёз несколько банок контрабандной каирской краски цвета терракот. «Терракот» — Алиса пробовала это слово на язык и ощущала его как нечто шероховато-колкое и с оттенком ореха. Сам цвет был чудесен, и со временем библиотека стала самым любимым местом Алисы, где она могла находиться часами, сначала сортируя и расставляя книги, а потом уже, ближе к сроку рождения их ребёнка, читая какую-нибудь, первую попавшуюся ей под руку…
Снова пришла осень, которую Алиса меньше всего любила в круговороте смены сезонов. Она старалась не думать о том, какое особенное и редкое событие с ней случилось снова, и о том, что снова что-то может пойти «не так», и ей это удавалось почти легко, и она даже начала петь за шитьём и вязанием вещей для своего малыша, который скоро должен был прийти в этот мир.
На последних месяцах беременности Алиса уже перестала ходить к своим в таверну, и, скучая по трансляциям, иногда пыталась пересказывать Нисану их содержание, но тот отмахивался и говорил, что это всё мракобесие и бесполезное времяпрепровождение, которое никаких денег не принесёт. Но однажды он привёз ей целый и довольно компактный транзисторный радиоприёмник. Какой же роскошный это был подарок для Алисы!
Нисан часто отсутствовал, но Алису нисколько не напрягала такая её самостоятельность. Она никогда не участвовала себя одинокой или покинутой. Пожалуй, Алиса иногда ловила себя на том, что ей даже как-то комфортнее без его присутствия. Осознание этого её сначала огорчило, но она говорила сама себе: это время такое, время роста и становления, и нужен покой и тишина. Ей нужны были это личное пространство и самососредоточенность, чтобы не спугнуть удивительную и тихую чудесную мелодию зародившейся в ней жизни.
Она любила Нисана, но были моменты их взаимодействия, которые бесконечно удивляли Алису. Нисан, казалось, был горд её положением и тем, что у них скоро появится ребёнок. Но на его шкале допустимых чувств отметки «нежность» или «ласка», которые так нужны были Алисе в это время, не были предусмотрены природой этого человека. Диапазон его эмоций казался Алисе очень ограниченным, причём сильно сдвинутым от баланса, и начинался от невозмутимости и насмешливости, а расширялся только в сторону резких и негативных вспышек вплоть до ярости и агрессии.
Нисан сатанел, видя возросшую Алисину чувствительность и внимание ко всему живому, даже микроскопическому. Она даже безобидную муху не могла прихлопнуть, а пауков или шершней подхватывала палочкой и бережно выносила на улицу.
Алиса пыталась ему объяснить то, что ей казалось таким естественным и несомненным — жизнь священна. И очень хрупка. Неживое никто не может сделать живым. Но любой может сделать обратное. И это очень легко — забрать чужую жизнь, да даже случайно наступив ногой на хрупкую плоть бытия… И необратимость этого заведённого на земле порядка её оглушала. Нисан или молчал на это, или злился и уходил по делам. Эта чувствительность была выше его понимания.
Про «намерение сочетаться браком» никто больше из них не упоминал, словно, не договариваясь, оба отложили это решение на время.
И вот в первый день ноября, в положенный срок — и за три дня до дня рождения Нисана, словно ему в подарок, — Алиса родила, быстро и почти легко, ни разу не застонав. Роды принимала приведённая тётей Марией доула. В десять вечера уже всё закончилось, и когда раздался слабый детский писк, означавший приход новой жизни в этот мир, доула омыла младенца, осмотрела его, и, поджав губы, немного помялась, потом произнесла: «Девочка. Немного мала для полного срока, но здорова». Передала её тёте Марии, они обменялись каким-то молчаливым посланием, и та, завернув малютку в белую мягкую пелёнку, положила её Алисе на грудь.
Это было невероятно! Крошечная девочка со сморщенным личиком и мокрыми тёмными волосёнками на трогательно большой голове шевелилась и вздыхала в своём хлопковом коконе, и у Алисы внутри разливалось благоговение и щемящий восторг одновременно со страхом и гордостью. Это была самая красивая девочка на земле.
«Здравствуй, маленькая моя…», — она блестящими глазами посмотрела на стоявших около её кровати женщин и сказала: «Мы решили назвать её Зои».
11
Малышка мирно спала в глубине комнаты в своей розовой кроватке — подарке от Архипа и его семьи. Зои была тихой девочкой, редко плакала, много спала, и Алиса всё не могла налюбоваться её персиковым личиком с тенью длинных, тёмных ресничек. В мире Алисы стало светлее, но сложнее. Она чувствовала дочь как осязаемую и неразрывную часть себя, чувствовала малейшее её настроение или состояние, колики или дискомфорт — как свои. И ещё она почти перестала выходить на улицу в город, потому что стала ощущать смутную, необъяснимую угрозу извне, будто с ней там могло что-то случиться, и тогда Зои останется без еды и без заботы.
Покормив дочь и подождав, пока Зои снова заснёт, Алиса перенесла её в библиотеку, на диванчик около окна, и пристроилась рядом. Что бы сегодня почитать?..
Алиса перелистала свои записи из Инфо-блокнота. Она всё-таки завела его — для конспектирования радиобесед по понедельникам. Он был кожаный и довольно пухлый и нравился Алисе за свой чрезвычайно таинственный и одновременно деловой вид. Она испытывала почти физическое удовольствие от его редкого и очень красивого цвета — глубокий сине-фиолетовый, ещё называемый индиго.
Алиса научилась довольно быстро схватывать на слух и успевать записывать почти все фразы радиобесед, но связными эти записи вряд ли кто-то мог назвать, кроме неё само́й — строки пестрели знаками вопроса около слов, где она сомневалась, что правильно услышала; некоторые слова были зачёркнуты и переписаны, некоторые — неопознаваемо сокращены.
Многое она потом перечитывала на досуге по нескольку раз и заново переосмысливала улавливаемые ею раньше оттенки сути. Например, одним из самых ранних её удивительных открытий было то, что каждый в Лиссабонском Кластере считал, что разговаривает на языке своей национальной принадлежности. Алиса уже плохо помнила, как было раньше, до того как её семья осела здесь. Видимо, срабатывали какие-то предохранительные свойства памяти. Приходилось напрягаться, чтобы вспомнить. А иногда воспоминания прорывались сами, в ответ на какой-то внешний стимул, созвучный с оттенком вытесненного эпизода.
Так, толчком к осознанию плохо улавливаемой неправильности «всепонимания», которое она чувствовала, но не могла ухватить суть и выразить словами, стал радиоэфир от 18.03.2052. Эту запись в своём Инфо-блокноте Алиса перечитывала много раз, пробуя на вкус новые слова, вспоминая эффект того выпуска и почти слыша тогдашние голоса.
«Сегодня мы беседуем с профессором Софийского университета, старшим преподавателем номософии Карлом Бельским. И обсудим мы сегодня тему крайне любопытную… В общем-то — как и все наши темы в „Понедельниках с Софией“! Итак, эффект всепонимания — как и когда он стал новой нормой?».
Из радиоприёмника раздался несколько высокий и резкий голос профессора Карла Бельского: «Приветствую уважаемую аудиторию. Тема действительно любопытная. Учёные говорят о «семантической конвергенции», в официальных документах всё чаще используют аббревиатуру ФТК — сокращённо от «Феномен тотальной коммуникации». Но в обиходе общепринятым стало название — «Единый Язык», или ещё «Всепонимание».
Сегодняшние дети даже не замечают всепонимания — для них это так же естественно, как слышать или смотреть. Это дети и подростки, кто прошёл лингвопренацию в утробе матери. Помните тот бум во второй половине 30-х? Сначала все боялись, но потом в пренатальных центрах даже стали появляться очереди.
Методику внедрили незадолго до Шёпота, когда образование в США и странах Союза стало роскошью».
Тут его собеседник мягко перебил: «Поясню для наших молодых слушателей, что сейчас это территории Канадского и частично Берлинского Кластера».
«Да, верно», — ответил гость программы. — «После того, как образование там стало исключительно платным, на государственном уровне решили внедрить эту пренатальную методику, обкатав её в анклавах Союзной зоны…».
Гость немного помолчал, откашлялся.
«Очень любопытно», — поощрил его ведущий, — «А что представляла собой эта методика?»
«О! Лингвопренация была прорывом в то время… Не вдаваясь в научные термины, скажу кратко: плоду в утробе матери на определённом этапе формирования ЦНС проводили нейролингвистический калибровочный импульс. В итоге после своего рождения дети понимали любой язык своей группы. Более дорогие пакеты включали и другие языки, другой языковой семьи или группы, но таких полиглотов было мало. Но вот что я вам скажу, дорогой Герман. В общем-то, методика и её принципы нам сейчас не очень интересны сами по себе. После Шёпота, когда физика квантового процесса перестала работать, наша задача — выявлять и систематизировать новую, странную логику мира, где мысль, информация и материя неразрывны. Главная загадка — не сегодняшние дети. Главная загадка — мы, взрослые, рождённые за десятилетия до лингвопренации. Почему и мы получили этот дар? Почему всепонимание стало для нас таким же базовым, как зрение или слух, и даже с такой же разной остротой, как и эти чувства?»
«Действительно, почему?» — подал голос невидимый Герман.
«Вот это и является предметом исследования группы профессора Хаффмана. Он отвергает популярную теорию о „заражении“ от лингвопренатов. Вместо этого мой уважаемый коллега предполагает, что Шёпот произвёл некий тотальный фонетически-смысловой импринтинг. Словно на нас на всех, ныне живущих, разом запечатлелось единое лингво-поле из всех языков, существующих на тот момент в пространстве…»
После той передачи в таверне долго стоял гул эмоционального переваривания услышанного, снова припомнили большую драку несколько лет назад, когда кто-то запальчиво утверждал, что все вокруг говорят на греческом, ему возражал местный лиссабонец, а затем подтянулись и поляки, которых и было-то всего, наверное, две семьи на весь квартал… Христо тогда сказал непонятную Алисе фразу про «Вавилон наоборот», и что маятник качнулся в другую сторону. И как ошарашено тихо было после, потому что никто не задумывался об этом вот так, предметно…
В библиотеке темно, лампа давно потушена, только пламя небольшой и уже догорающей свечи слегка колыхалось и дрожало отсветом на стене. За окном отстранённо вздыхала и тихо ворочалась ночная Атлантика.
Алиса смотрела на спящую Зои. С каким даром пришла в этот мир её дочь? Что ждёт девочку впереди? Мир теперь такой недружелюбный к детям… По всему Лиссабонскому Кластеру, да и на других территориях выживания, поддерживавших радиосвязь с уцелевшими зонами, детей рождалось всё меньше.
Как защитить дочь от всех напастей и горестей? Алиса должна стать очень сильной и очень умной. И она должна продолжать оттачивать свой собственный дар — ту самую отметину, что оставил в ней Шёпот.
Да, с момента первого шока и погромов в начале сороковых прошло достаточно времени. Мир смирился с тем, что стал мистическим и непредсказуемым. «Пробудившихся» больше не сжигали в их домах, видя в них мутантов. В уцелевших кластерах сложилось объяснение: Шёпот и последующая инверсия разблокировали спящие отделы мозга.
Но это хрупкое принятие распространялось лишь на тех, чьи способности оставались в рамках экстрасенсорики: обострённая интуиция, умение чувствовать энергию места или других, самовосстановление… Это считалось приемлемым, безопасным. К тому же сила дара была привязана к земле предков — в изгнании она слабела.
Но были ещё «иные», чьи способности позволяли напрямую воздействовать на материю, менять её свойства. Они всё ещё пугали как окружающих, так и самих пробудившихся.
Алисе нужно быть очень осторожной.
12
Вот и прошли первые полгода жизни Зои. Шесть стремительных месяцев, пролетевших для Алисы в тумане бессонных ночей, тихого счастья и приглушённого страха. Пора бы уже и выбираться с малышкой на тёплые майские улицы, прогуляться к морю, расправить немного ткань быта молодой матери.
За эти полгода жизнь Алисы сжалась до размеров их общего с Зои поля — её кроватки, её ванночки, и ещё библиотеки, пахнущей книгами и ламповым маслом, но теперь ещё и молоком, и теплом детского тельца. А фоном была тишина. Это было странная, глухая, неестественная тишина, исходившая от её дочери. Её присутствие, всё её существо, как саму жизнь — Алиса всегда её чувствовала, как находящийся рядом источник тепла. Или север у компаса.
Но сама Зои… Она была маленьким чудом и тихой загадкой. За шесть месяцев она не произнесла ни звука — ни гуления, ни лепета. Её ротик никогда не открывался для внятного звука. Она слышала — поворачивала головку на шум, реагировала на голос и слова Алисы. Но молчала. Она глядела на Алису и на мир вокруг широко распахнутыми, не по-детски внимательными глазами. Её пальчики с любопытством хватались не только за погремушку, но и за воздух, будто пытаясь ухватить невидимые нити, пляшущие в солнечном луче. Иногда дочь надолго замирала, глядя в пустой угол, и на её лице появлялась странная, отрешённая улыбка. Или начинала беззвучно плакать. Иногда Зои тихонько пищала, если что-то было не так — больно, жарко, мокро, голодно… Но это был именно слабый писк, а не звучный требовательный крик новой жизни, яростно желающей быть.
У Нисана сложились странные отношения с малышкой. Когда он приходил к ним, то либо стоял над кроваткой дочери и молча смотрел на неё, а Зои также молча и серьёзно смотрела на отца. Либо сидел в кресле и на отдалении наблюдал, как Алиса кормит Зои, или нянчится с ней, или тормошит и играет. Ни разу после её рождения он не взял Зои на руки.
«Смотри, как подросла, тяжёленькая такая стала. Подержи», — предлагала ему Алиса, не раз пытаясь установить контакт между отцом и дочерью. «Нет. Ещё сломаю что-нибудь». И прятал руки за спину.
— Почему она молчит? — спросил он однажды, просидев с ними в библиотеке около часа. — Она всегда такая? Разве это нормально?
Зои повернула к ним головку, прислушиваясь. У Алисы сжалось сердце.
— Ещё заговорит, Нисан, — она постаралась скрыть тревогу за беззаботностью. — Ты ещё устанешь отвечать на её бесконечные почему.
Но, похоже, Нисан ей не верил.
Приходила тётя Мария, приведя с собой доктора из Алисиной клиники. Тот долго слушал Зои, поворачивал её головку вправо-влево, постукивал по спинке и ключицам, щёлкал пальцами у правого и левого уха, вытягивал и сгибал ножки. Клал на спинку и смотрел, как та переворачивается. «Судя по осмотру — совсем нормальная девочка, развивается как и положено. Я не педиатр, конечно, сами знаете — в Лиссабоне мало детей. Но на мой взгляд — обычный, вполне здоровый ребёнок».
Когда доктор ушёл, провожаемый Нисаном, Алиса укрыла Зои в её кроватке, подошла к тёте Марии и села рядом с ней на диван.
— Тётя, скажи. Что не так? Что сказала тогда доула? Я же видела ваши переглядывания.
Тётя Мария поколебалась немного, открыла и закрыла рот, потом вздохнула, погладила Алису по руке:
— Я не знаю, девочка моя. И она тоже не знает. Сказала тогда, что есть какая-то тень на малышке…
— Тень? Что за тень, тётя? — Алиса вгляделась в глаза тёти Марии, но та смотрела на неё с тревогой и непониманием.
— Антонина, доула, она ведь тоже из преследуемых. Что-то чувствовала, видела, предсказывала. Здесь только тень её способностей и осталась. Но она хороший человек, добрая, как есть, так и говорит. Значит, больше и нечего ей сказать, Алиса… — тётя Мария снова вздохнула. Так они и сидели молча вдвоём и смотрели на тихо лежащую в кроватке Зои, думая каждая о своём.
И снова полетели дни. Алиса заботилась о дочери, часто пела ей, а ещё начала читать вслух наиболее любимые свои книги. И всё ждала, когда та скажет хоть что-то, произнесёт любой звук. Тревоги и ежедневные заботы утомляли Алису, и именно на них она списывала странное зыбкое ощущение угрозы… Какой-то иррациональный и слабо улавливаемый страх, будто что-то случилось, ты ещё не знаешь, что именно, но уже видишь, как чуть колышется камыш. Беда близко… Или словно зло ещё не коснулось тебя, но ты уже чувствуешь его дыхание.
И однажды всё вскрылось.
Нисана принесли домой чужие люди, которых Алиса раньше не видела. Когда она открыла дверь, двое хмуро кивнули ей и оставили Нисана лежащим у двери — просто молча развернулись и ушли. Весь с ног до головы мокрый, изжелта-бледный, её Нисан лежал у входа как неживой, с разбитыми губами и со страшной полоской белков полузакрытых глаз. И запах! Алиса снова учуяла этот запах беды — «лаки»…
Надрываясь, в несколько подходов, Алиса с трудом втащила Нисана в прихожую. Потом без сил села рядом на пол и долго смотрела. Всегда чуткая к живому, к чужому страданию, сейчас Алиса не слышала зова плоти о помощи. Вслушиваясь, она пыталась вызвать в руках знакомый жар целительства. Но здесь что-то было не то. Зло, проникшее в Нисана, не поддавалось её воздействию, никуда не уходило, не рассеивалось. Алиса поняла — телу Нисана не требовалось «заживления», а души лечить Алиса не умела.
13
С тех пор как Алиса, наконец, увидела правду, Нисан перестал скрываться и вообще хоть как-то себя сдерживать. Часто он приходил домой не в себе, с застывшим и отсутствующим взглядом. И этот запах отравы, еле уловимый, но въедливый и тошнотворный, как разлагающаяся плоть, преследовал Алису почти ежедневно. Ни на какие разговоры Нисан не шёл, грубо её обрывая, иногда срывался на крик: «Не лезь!».
Алиса стала запираться в библиотеке с дочерью на ночь. Но как-то вечером, когда Зои уже спала в перенесённой в библиотеку розовой кроватке, Алиса буквально на минуту отлучилась в ванную, а когда вернулась — перед кроваткой молча и с диковатой кривой ухмылкой стоял Нисан, и в его взгляде Алиса углядела морок и злобу.
— Это не моё отродье, — выплюнул он злобно. Алиса качнулась как от удара:
— Что ты говоришь?!
— Она вечно молчит и только смотрит, смотрит. Надо от неё избавиться.
Алиса замерла, потом бросилась к кроватке и встала перед ней, между Нисаном и спящей Зои.
— Нисан! Очнись! Это наша дочь!
Он смотрел сквозь неё, и дикий огонь плясал в его тёмных глазах. Потом шагнул к кроватке.
— Нисан! — Алиса схватила его за руку, но он резко ею дёрнул, а другой отшвырнул Алису с дороги, да с такой силой, что она упала, свалив собою столик с лампой. Вспышка разлившегося масла осветила бледное лицо Нисана, нависшего над кроваткой, из которой послышался писк проснувшейся Зои. Алиса, мертвея от ужаса, силилась подняться и всё шарила вокруг себя, обо что бы опереться скользкими маслеными руками и встать. Пламя от лампы плясало на разлившемся масле, Алиса машинально набросила на него уже тлеющий по краю тяжёлый коврик, который нашарила рукой, и бросилась к Зои уже в темноте.
Мимо неё, задев плечом, не издав ни звука, вышел в светлеющий проём двери Нисан.
Алиса подхватила переставшую пищать дочь: слава Всевышнему, с ней всё в порядке. Она прижала Зои к себе, слегка покачивая и приговаривая дрожащим голосом: «Всё хорошо, моя маленькая, всё хорошо, мама с тобой».
Потом, не выпуская Зои из рук, зажгла свечу, как могла одной рукой подняла столик. Приподняла коврик, поверяя, не тлеет ли под ним огонь. Потом подошла к двери, проверила все замки, вернулась к дивану и долго сидела, покачивая дочку. Нужно было решать, что делать дальше.
14
«Тётя, я решила вернуться с Зои в Никосию» — Алиса и тётя Мария сидели в комнатке наверху таверны, маленькая Зои ползала между ними по кровати, забавно заваливаясь и снова упорно возвращаясь в удобное для исследований окружающего пространства положение. Алиса, задумавшись, теребила кулон на шее и смотрела на малышку.
— Мне здесь жизни нет. А там, на родине, я, может, смогу что-то сделать, усилить свои способности, и может — получится поправить… здоровье Зои. Убрать с неё тень.
Тётя Мария подняла и пристроила на своих руках добарахтавшуюся до неё Зои.
— Наши говорят, там жить можно сейчас, всё успокоилось более-менее, но лучше поезжай-ка ты не в Никосию — там у нас никого уже и нет. В Нео-Хорио живёт с семьёй Иоаннис, брат моего Косто, — тётя Мария перекрестилась по-старинному. Косто, её муж, пал в боях сразу после Шёпота, когда северяне ударили по Исходном Кипру из всего, что ещё работало, а базы Союза — по ним обоим. Тогда в панике все стреляли во всех. Тогда же погиб и отец Алисы, военный, которого она уже плохо помнила.
— У Иоанниса хорошее, крепкое хозяйство, и у них там дружная община, богатая, со своими порядками и администрацией. Они и нас давно зовут, но мы тут как-то уже и прижились, и таверна вон уже какая, на весь Лиссабон славная.
Они помолчали, тётя Мария покачивала тихую Зои, а Алиса мрачно смотрела в окно. Решено. Здесь она уже ничем и никому не поможет, а дочь ещё можно вылечить, поправить, и родная земля придаст сил.
Конечно, выезд из Лиссабонского Кластера — уже риск. Каждый Кластер и анклав на пути имеет свои правила, пропуска, пошлины, а между ними — обширные территории без управления и с угрозами нападения. Но Алиса за годы жизни с Нисаном уже кое-что понимала в организации переправки людей, и уж до Каира спокойно и почти без рисков доберётся недели за две, сначала рейсовым пароходом, затем в составе каравана с конвоем. Говорили даже, что вдоль побережья от Тобрука до самой Александрии восстановили железную дорогу. Далее от Порт-Саида до Лимасола паромом, потом местным шаттлом до Пафоса. А уж оттуда до Нео-Хорио — рукой подать.
Скоро, в ноябре, Зои будет год, и можно будет тронуться в путь. В день её рождения Алиса пойдёт в Муниципалитет, выправит все метрики, иначе на каком-либо отрезке их большого путешествия Зои могут посчитать одной из многочисленных похищенных. Раньше года младенцев не регистрируют, поэтому придётся ждать… Хорошо, что они с Нисаном так и не поженились, мрачно думала она, трудно было бы добиться разрешения вывезти ребёнка из Кластера, где каждый из новорождённых был надеждой на будущую жизнь, и где их так мало рождалось. Но пришлых, желающих вернуться на родину, не удерживали.
Алиса не знала, насовсем ли она покидает Лиссабон, или ещё когда-нибудь вернётся. Но точно понимала, что оставаться здесь больше нельзя. Не её это место, не её эта жизнь. И Зои здесь плохо, слабенькая совсем и такая тихая… Насчёт дороги Алиса интуитивно не боялась — пока она рядом, с Зои ничего не случится. Здесь же Алиса боялась встречи с Нисаном — боялась дать слабину и снова остаться рядом с этим человеком. Хотя слишком многое связывало их, и в глубине сердца Алисы ещё теплилась любовь в этому мужчине, но последняя его вспышка агрессии и его тёмные дела с алхимиками проложили между ним и Алисой, между ним и его дочерью, непроходимую пропасть.
С Алисой собрался ехать и Лукас, старший сын тёти Марии. В планах было побывать на Кипре и установить связи с остававшимися там членами их большого разветвлённого рода, а затем, через месяц, он собирался вернуться к тёте Марии и к таверне. Лукас был доволен своей жизнью и чувствовал себя в Лиссабонском Кластере как дома. Хорошо, что он решил ехать. С ним дорога будет проще и спокойнее.
Первого ноября в Муниципалитете Алисе после верификации и осмотра выдали для дочери метрику за номером 801. Слухи о катастрофически низкой рождаемости и младенческой выживаемости в Лиссабонском Кластере, да и повсюду, уже никого не удивляли. Однако Алису шокировал смысл, скрывавшийся за цифрами номера: её Зои была всего лишь восемьсот первым ребёнком, который дожил до года в Лиссабоне в 2053-м.
Её собственный палец после процедуры взятия крови для верификации немного саднил, и Алиса тихонько подула на такую же отметину на крохотном пальчике ни разу не пискнувшей Зои. Затем погладила — ранка мгновенно побледнела. Но не исчезла совсем. Значит, родная земля ждёт…